Кэйго Таками, публично известный как герой №2 Ястреб, к своему двадцатиоднолетию уже имел за плечами несколько успешных операций под прикрытием. Комиссия по безопасности тренировала его с детства: он был идеальным инструментом в их руках — харизматичным, безжалостным к себе и другим артефактом, способным вживаться в любую роль. Он внедрялся в мелкие группировки, вычислял контрабандистов, разрушал сети торговцев людьми и наркотиками. Каждый раз его маска оставалась целой, каждый раз он сдавал своих «союзников» без колебаний.

Но внутри — в тех уголках сознания, которые он научился отключать, как ненужную функцию, — накапливалась усталость от бесконечной лжи. От того, что улыбка, которую он носил на публике, стала его единственным лицом.

Примерно за год до того, как Кэйго получает легендарное задание внедриться в Лигу Злодеев, комиссия отправляет его в менее крупную, но важную организацию. К этому моменту Кэйго уже 4 года является профессиональным героем. Ею стала издавна орудующая группировка «Мох», действовавшая в портовых районах Иокогамы. Её лидер, Кокэсава Мамору, был известен лишь по слухам: опасная, со слов очевидцев и пострадавших, причуда и пугающая репутация человека, который не убивает, но может заставить жалеть о том, что ты родился. Группировка не была крупной, но комиссия подозревала её в связях с поставщиками редкого оружия, а сам её главарь вызывал беспокойство как потенциальный союзник более серьёзных сил и группировок побольше. За несколько лет до основных событий канона эта банда нередко привлекла внимание своей спецификой. Чтобы понять их и, возможно, перетянуть на свою сторону в грядущей войне с растущей угрозой, они решили внедрить «идеального шпиона».

Задача Ястреба: внедриться, завоевать доверие Мамору, выявить каналы и координаты, затем либо ликвидировать и передать спецназу для молниеносной зачистки, либо использовать их ресурсы против Лиги Злодеев.

Изначально банда собиралась вокруг старого лидера, но после его ареста Мамору не дал группе распасться. ОПГ частично стала коммуной изгоев, где Мамору взял на себя роль защитника для тех, кто никому не нужен.

«Не трогай нас — и мы не тронем тебя». Кодекс включает в себя жёсткое табу на убийство невинных. Мамору поддерживает строгую внутреннюю дисциплину.

«Мох» Кокэсава Мамору

苔沢 護 — «Защитник болотного мха» (если прям дословно расшифровать кандзи)

Телосложение аристократически-худощавое «вытянутый прямоугольник», бёдра узкие, плечи не шибко широкие, с годами теряет массу из-за болезни, кожа бледная, сильно просвечивает вены.

Прозвища: Мох

Статус: Заключённый (Тартар (до арки Лиги Злодеев))

Возраст: 27 лет (26 лет до арки Лиги Злодеев)

Пол: Мужской

Рост: 183 см

Вес: ~72 кг

Место рождения: Иокогама, префектура Канагава

Семья: Родители (недееспособны), младшая сестра (потеряна)

Профессия: Лидер преступной группировки

Организация: ОПГ «Мох»

Злодейский ранг: A

Причуда: Споры (биохимический синтез, почвенная инфильтрация)

Боевой стиль: Дистанционный, территориальный контроль, тактическое избегание ближнего боя, жертвенное применение причуды на полную мощность

Взял на себя ответственность за отбросов общества. Стратег, холодный и расчётливый. При этом он не агрессивен, редко выходит в бои и считает себя пацифистом по натуре, но не колеблясь применяет силу для защиты «своих» наплевав на собственные убеждения. Религиозен. Заботится о банде как строгий, но справедливый отец.

Изнанка: глубоко ранимый, застенчивый человек. Ненавидит свою уродливую внешность и слабость. Панически боится выглядеть уязвимым, врачей и прикосновений. Отчаянно нуждается в принятии и тепле. Парадоксально, Кэйго становится единственным, кто видит эту сторону и не отвергает её.

ОПИСАНИЕ ПРИЧУДЫ

Биохимический синтез спор происходит в видоизменённых лёгких. Грибница приращена к внутренней поверхности бронхов и альвеол. В состоянии покоя она неактивна и не мешает дышать, но при активации Мамору буквально выдувает этот биоматериал через дыхательные пути.

Мамору складывает ладони домиком, делает мощный выдох, сгущая споры в биомассу, после чего прижимает руки к земле, инициируя почвенную миграцию спор (микоризная сеть). Они распространяются сквозь почву, бетон и асфальт, а затем пробиваются наружу исключительно в точках соприкосновения цели с грунтом (стопы, колени, ладони, мизинчик правой ноги). Летающие и парящие цели полностью невосприимчивы к этой атаке.

Процесс заражения вызывает удушье и химические ожоги — цитотоксические ферменты провоцируют отёк тканей и спазм бронхов.

При критической стадии (человеку не помогли разорвать контакт с землёй) запускается метаморфоза. Споры инициируют остео-полимеризацию — превращение органических жидкостей в кремний-органический полимер. Тело жертвы становится статуей, сохраняющей форму. Внутри минерализованной оболочки остаётся видимый плотный зелёный газ — летучие метаболиты активной фазы брожения.

Сложив пальцы щепоткой и коротко дунув в них, он создаёт микро-струю сверхплотных спор. Прикоснувшись этими пальцами к открытой ране, он мгновенно вводит их в кровоток — споры-анальгетики выделяют нейроблокирующий фермент, полностью отключающий боль на 2–3 часа, и стимулируют тромбоциты, ускоряя заживление рваных ран. Мамору и члены его банды ценят его причуду больше именно за медицинское применение: он может на небольшой отрезок времени поставить на ноги бойца даже с разорванными сухожилиями.

При попадании на слизистые или в дыхательные пути споры выделяют едкие ферменты, разъедающие ткани и вызывающие спазм гортани. В кровотоке заражение развивается мгновенно — даже после окаменения споры продолжают перерабатывать тело изнутри. Мамору ненавидит этот этап за негуманность и прибегает к нему только в безвыходных ситуациях.

Любое серьёзное использование силы, особенно анестезия, вызывает неконтролируемый «откат» — на его теле расцветают болезненные зелёные ожоги, кожа стягивается и грубеет, особенно на груди в районе лёгких стягивания движения грудной клетки. Его тело медленно саморазрушается отравляя самого себя. Любая рана заживает в десятки раз дольше нормы.

Ключевые члены банды:

«Плющ» Уэда Кэндзи — 29 лет, правая рука и старейший соратник. Был рядом ещё до того, как банда получила своё второе название, и видел много дерьма банды. Причуда «Лозовая сеть»: выпускает лианы из рук, предплечий, и, если прям пердак поднапрячь, из спины вдоль позвоночника для захвата или опоры. Молчаливый, немногословный, но предан до гроба. Арестован без боя, получил средний срок.

«Спора» Сакимото Хару — 19 лет, самый молодой, курьер и разведчик. Причуда «Разгон»: кратковременное (до 20 сек) ускорение в 3 раза, затем слабость. Мальчишка появился в банде совсем зелёным, с огромными глазами и ещё более огромной верой в то, что «Мох» — это навсегда. Мамору часто ругает его за безрассудство, но в глубине души гордится его живучестью. Живой, болтливый, любопытный смешныш, школу со справкой окончил кстати, во время облавы сбежал через подземный ход, его судьба неизвестна.

«Моримо» — 32 года, силовой боец. Причуда «Кора»: в виде панциря утолщает кожу до состояния древесины, для профилактики может ещё в колачик свернуться. Добряк, готовит для банды кашку геркулес. Арестован без боя.

«Вакаме» Киёкава — 24 года, медик-самоучка. Имя неизвестно, предпочитает общение по прозвищу или по фамилии. Высокая, статная, суровая, если фразой описать: «Я видела такое, что вам и не снилось». Причуда «Прилив»: выделяет воду с антисептическими свойствами. Единственная женщина в группе, и её отношения с Мамору — это странный сплав уважения и взаимного недоверия. Right person, wrong time. Она видит его насквозь, как врач видит пациента, и это раздражает Мамору. Но он знает, что без неё они бы не выжили — её руки умели зашивать раны, которые он сам не мог достать. В её помощи есть что-то почти материнское. Для неё Мамору всегда был сначала пациентом, свои чувства они оба давно похоронили. Скрылась, не была поймана, работает в провинции по поддельным документам, ходят слухи что ей заебись.

«Хондавара» Рёта — 34 года, силовой боец, бывший моряк. Фамилию манал, его только по имени кличить. Причуда «Глубинный удар»: создаёт сейсмические вибрации ногами, в воде они покрупнее будут, Рёта на лужах практиковался. Вспыльчивый, прямолинейный. Оказал сопротивление, ранил двоих героев. Вместе с Мамору отправлен в Тартар.

Остальных я не придумала, мне лень и нахуй надо, но держим в голове что их человек 20 должно быть.

Бибиграфия

Родился в Иокогаме префектура Канагава. Родители Мамору не были плохими людьми, и близко ими не были, они были загнанными в угол обстоятельствами, которые не оставляли им выбора. Отец работал на двух работах, часто сверхурочно, возвращаясь затемно с запахом пота и усталости, скидывал пропахшие вещи в коридоре и сразу же заваливался спать, что бы утром всё повторилось.

Мамору родился, когда его родители были ещё молодыми и наивными, когда они верили, что справятся. Он рос быстро и тихо, научившись не просить, не требовать, не жаловаться. Он понял, что взрослые устали слишком рано, чтобы ждать от них повышенного внимания. Он был первенцем, а это значит — он был первым, кто увидел, как мир давит на плечи людей, которые не заслужили этой тяжести.

Причуда появилась у него, когда он был в том возрасте, в котором появляется у большинства. Она пришла с кашлем. По ночам, перед сном, он чувствовал, как в горле что-то начинает чесаться, как воздух становится тяжёлым и липким. Он кашлял — сначала просто сухо, потом всё сильнее, как при болезни откашливая мокроту, оставляющую на нёбе блестящий налёт. Он пугался. Не понимал, что это. Он пытался задерживать дыхание, но споры вырывались сами. Он сидел ночами, обхватив колени, и смотрел на свои руки, которые иногда покрывались небольшими зелёными пятнами, пропадая на утро.

Мать до рождения Дзуши работала на неполную ставку, но с появлением второго ребёнка осталась дома, пытаясь совмещать заботу о младенце с удалённой работой, простенькие заказы на сборку или упаковку, за которые платили копейки. Денег хватало только на самое необходимое, и то — с натягом.

Когда Дзуши появилась на свет, Мамору было десять лет. Он помнил этот день с пугающей отчётливостью: как отец пришёл из больницы с покрасневшими глазами, как мать, ещё бледная и уставшая, держала на руках маленький, свёрнутый в одеяло комочек. Мамору не знал, что чувствовать. Он подошёл, заглянул в лицо сестры — красное, сморщенное, смешное. Похожее скорее на сжатый кулак, чем на ребёнка. Она пахла чем-то тёплым, молочным, незнакомым. И в этот момент он почувствовал, как в груди что-то сжимается — не от ревности, что так и не пришла с появление малышки как он боялся, а от странного, почти взрослого осознания: теперь он не один.

В первые несколько месяцев мать была дома чаще, чем когда-либо раньше, и Мамору вдруг ощутил на себе её внимание. Она проверяла его уроки, спрашивала, что он ел, иногда даже обнимала — так, как не обнимала раньше. Он чувствовал себя почти виноватым за то, что ему нравится это внимание. Мать не могла сидеть без дела долго, и как только Дзуши немного подросла, она снова начала брать заказы на дом, сидеть по ночам с документами, укачивая сестру на коленях, чтобы та не плакала.

Он злился. Иногда — молча, внутри, в те моменты, когда слышал, как плачет Дзуши, а никто не вставал. Но злость была не на родителей, на которых он не мог злиться, потому что они делали всё, что могли. Он злился на мир, который был устроен так, что усталость родителей означала отсутствие детства. Он злился на себя за то, что не мог сделать больше. Но при этом он никогда не оставлял сестру. Дзуши была его крошечной тенью, и он не мог представить себя без неё.

Но, несмотря на всё, он был полон сил. До травмы Мамору был не просто «здоровяком» — он был живучим. Он мог бегать часами, мог не спать сутки, мог таскать тяжести. У него было крепкое тело и такая же крепкая голова. Он рвался учиться потому что искренне верил что только так можно вырваться. Он хотел стать героем скорее не для того чтобы спасать мир, чтобы спасти себя. Чтобы выбраться из этой серой жизни, которая давила на плечи с каждым днём.

Он поступил в Шикецу. Это был настоящий прорыв. Родители даже купили красивый торт и как полагается отметили поступление сына. Он сдал экзамены лучше, чем ожидал, его причуду оценили как «перспективную». Тренеры похвалили его хватку и холодный расчёт. Он чувствовал, что наконец-то нашёл своё место.

Ему было шестнадцать. Второй семестр второго курса.

В общежитии Шикецу было непривычно тихо. За окном с самого утра моросил мелкий осенний дождь, превращая двор в серое размытое месиво. Мамору сидел за столом, пытаясь закончить домашнее задание, когда телефон завибрировал.

«Мама».

Она почти никогда не звонила первой.

— Мам?

Несколько секунд в трубке было слышно только дыхание.

— Не отвлекаю?

— Что-то случилось?

Она ответила не сразу.

— Ничего… Всё нормально.

Мамору молчал.

Он слишком хорошо знал этот тон.

— Мам.

Она тихо выдохнула.

— Отцу… опять не выплатили зарплату. Обещали перевести ещё в пятницу, теперь говорят — на следующей неделе.

Снова тишина.

— А мне задерживают оплату за заказы. Уже второй раз.

Мамору машинально выпрямился. На том конце долго не отвечали.

— Я сегодня пересчитала деньги…

Её голос сорвался.

— До конца недели не хватит.

Он закрыл глаза.

— Дзуши знает?

— Нет… Я сказала ей, что завтра сходим в магазин.

Ещё одна пауза.

Потом почти шёпотом:

— Не знаю, что я ей завтра приготовлю.

…

— Я приеду.

— Мамору, нет.

— Приеду.

— Не надо. Ты учишься. Мы как-нибудь…

— Мам.

Он отключился прежде, чем услышал очередное «не надо».

Почти все деньги, которые удалось отложить за несколько месяцев, ушли на билет до Иокогамы. Разумнее было бы просто отправить их переводом — дешевле, быстрее, без риска остаться с жалкой горсткой монет в кармане. Любой взрослый поступил бы именно так. Наверное так и было бы проще, наверное так и было бы правильнее, не тратить на билет несколько тысяч йен а просто выслать злосчастные деньги матери.

Но Мамору было всего шестнадцать.

Шестнадцатилетние редко мыслят рационально, особенно когда речь идёт о семье. Ему хотелось увидеть их своими глазами. Убедиться, что они в порядке, что Дзуши капельку подросла, услышать её голос, хоть ненадолго снова почувствовать себя старшим братом и сыном, а не человеком, существующим где-то далеко за пределами их жизни.

Пока синкансэн стремительно нёсся через страну, Мамору несколько раз пересчитывал оставшиеся деньги, словно надеялся, что их станет больше. Монеты и купюры не менялись, но пальцы всё равно возвращались к ним снова и снова. Хватит ли на дорогу обратно? На еду? На случай, если что-то пойдёт не так? Ответов не было. Да и, если честно, он старательно не позволял себе об этом думать. Сейчас это казалось неважным. Главное — доехать.

После дороги у него оставалось чуть больше тысячи йен.

Первым делом Мамору шмыгнул в ближайший супермаркет на станции.

Он медленно проходил между рядами, надолго задерживаясь у каждой полки. Выбирал то что позволяло протянуть ещё несколько дней.

Килограмм риса, десяток яиц, два бруска тофу, пачка лапши, пакет ростков фасоли, и бутылка молока - для Дзуши.

На кассе кассир молча пробил покупки. С каждой цифрой на экране внутри что-то неприятно сжималось. После оплаты Мамору раскрыл ладонь: на ней лежало всего несколько монет. Слишком мало, чтобы чувствовать хоть какую-то уверенность в завтрашнем дне.

Он уже направился к выходу, когда взгляд случайно зацепился за нижнюю полку стеллажа у двери.

Яркая упаковка печенья.

Того самого, что любила Дзуши и любил он. И в тот миг что-то хрустнуло внутри.

Дзуши всегда просила купить именно его.

Она никогда не капризничала и не закатывала истерик. Лишь ненадолго останавливалась возле полки, смотрела на яркую упаковку и после небольшой паузы тихо, почти виновато, спрашивала:

— Купим?

А потом сама же отвечала:

— Ничего… потом.

Мамору сам не заметил, как взял упаковку в руки.

Подошёл к кассе.

— Сто девяносто восемь йен.

Он раскрыл ладонь.

Пересчитал монеты.

Не хватало совсем немного.

Кассир терпеливо ждал.

Мамору медленно положил печенье обратно на прилавок.

— Простите…

Он уже развернулся к выходу.

Сделал шаг.

Второй.

Потом остановился. Ощущение между костями и кожей стало практически тошнотворным.

Он резко обернулся.

Схватил упаковку.

И выбежал из магазина, прижимая к груди пакет с продуктами.

Только оказавшись на улице, он понял, что впервые в жизни переступил черту, которую всегда считал неприкосновенной.

Он бежал, не разбирая дороги, чувствуя, как ледянющий ветер хлыщет в лицо, сбивая капюшон, обветривая облизанные губы, как печенье бьётся о грудь, как сердце колотится где-то в горле. За спиной раздался крик, потом топот — кто-то преследовал его. Он обернулся на бегу и увидел мужчину в ярко-синем костюме с металическими вставками на плечах. Герой. Мамору узнал его — он видел его по телевизору, на новостях, где тот ловил каких-то мелких преступников и красовался на камерах. Этот герой должен был патрулировать соседнюю префектуру, но сейчас бежал за ним, не отставая, и его лицо было злым и напыщенным. Потому что какой-то мальчишка посмел украсть упаковку печенья.

Мамору свернул в переулок, потом на лестницу, ведущую вниз. Он не знал, куда она ведёт — может, в подвал, может, в тупик. Но он просто бежал, надеясь, что сможет потеряться в лабиринте узких улочек. На шестой ступеньке от земли он поскользнулся — мокрый асфальт, подошва скользнула, и он понял, что летит. Он видел, как приближаются бетонные края, как мир переворачивается. Он ударился левым боком, потом головой, а потом услышал хруст, который, как ему показалось, разорвал тишину. Нога. Она согнулась туда, куда не должна была, и боль пришла не сразу — сначала онемение, потом расплывающийся теплющий жар, а потом такой удар, что он не смог выдохнуть набранный в лёгкие воздух обратно.

Он лежал на бетоне, чувствуя, как пот стекает по лбу, смешиваясь с чем-то тёплым — кровью из рассечённой брови. Мир плыл, но он всё ещё слышал звук шагов. Герой остановился на верхнем пролёте. Мамору поднял голову — было трудно, очень трудно, — и увидел его лицо. Он посмотрел на сломанную ногу, на лужецу крови, которая медленно расползалась по бетону, и сказал что-то в рацию — Мамору не расслышал, что именно, — потом развернулся и ушёл. Просто ушёл. Как будто Мамору слился с асфальтом.

Боль нарастала — сначала пульсирующая, потом острая, резкая, невыносимая. Он не мог двигаться, не мог кричать, не мог позвать на помощь. Он просто лежал и смотрел в серое небо, которое виднелось между зданий. Потом вдалеке одна за другой загудели службы, а вокруг начали скапливаться люди — сначала один, потом несколько, они стояли вокруг и обсуждали, что делать. Кто-то звонил в скорую. Кто-то сказал: «Бедный парень, совсем ребёнок». Кто-то ушёл, не дождавшись. Он не запомнил их лиц. Да и запоминать было не к чему. Зато запомнил лицо героя в синем костюме с красной звездой на груди, обрамлённой желтыми полосами. Он запомнил его навсегда.

В больнице ему наложили гипс, но операцию проводить не стали — тогда врачи решили, что в ней нет необходимости.

— Срастётся, — спокойно объяснил травматолог, просматривая снимки. — Перелом сложный, но стабильный. Главное — соблюдать покой, не нагружать ногу и регулярно приходить на осмотры.

Мамору только кивнул.

Позже, когда он лежал на койке и смотрел в белый потолок, он всё время возвращался к тому моменту. Больница стала для него странным, неподвижным миром, где время словно перестало существовать. Он не ненавидел героя, нет — он просто запомнил его. Запомнил, как тот смотрел. Как уходил. Запомнил эти чёртовы желтые полосы вокруг звезды. И держал его в памяти, как напоминание: ты сам за себя.

На третий день в палату пришли незнакомые женщины в строгих костюмах. Они представились сотрудницами службы по защите детей и, почти не глядя ему в глаза, начали задавать вопросы.

Где работают родители? Как часто они бывают дома? Кто остаётся с младшей сестрой? Кто готовит? Кто покупает продукты? Кто помогает ей с уроками?

Мамору сначала не понимал, к чему всё это. Он отвечал честно, не пытаясь ничего скрывать. Говорил, что отец почти постоянно на работе, мать берёт заказы на дом, а с Дзуши чаще всего либо на продлёнке, либо с ним, когда он приезжает из Шикецу. Что иногда отправляет семье деньги. Что покупает продукты, если удаётся что-то отложить.

Женщины почти не реагировали. Лишь переглядывались между собой, быстро делая пометки в планшетах.

Позже он узнал, что полиция уже передала материалы о попытке кражи, а больница, как и полагалось, уведомила службу защиты детей. Началась проверка семьи.

Через несколько дней сотрудники опеки побывали у Кокэсав. Они застали почти пустой холодильник, кипу неоплаченных счетов на кухонном столе и двух измученных родителей, которые пытались убедить всех вокруг — и, кажется, самих себя, — что это лишь временные трудности.

Никто не называл их плохими людьми.

Никто не обвинял их в жестокости.

Наоборот, все признавали, что они делают всё, что могут.

В официальном заключении было сказано, что родители временно не способны обеспечить детям безопасные условия для жизни и надлежащий уход.

Решение приняли быстро.

Дзуши определили под государственную опеку.

Мамору, как несовершеннолетний, тоже оказался под контролем социальных служб, лишившись права самостоятельно заботиться о сестре.

Он ещё не до конца понимал, что произошло.

Ему казалось, что всё это — недоразумение, которое скоро закончится. Что родителей проверят, бумаги подпишут, и Дзуши вернётся домой.

Тогда он ещё не знал, что, выходя из больницы, покидает свою прежнюю жизнь.

В Шикецу всё стало иначе. Преподаватели видели в нём будущее, в которое стоило инвестировать. Он был студентом, о котором говорили: «Этот парень может далеко пойти».

И он действительно шёл. Первый год пролетел незаметно — тренировки, теория, ночные бдения над учебниками, попытки понять, как обуздать свою причуду, которая всё ещё пугала его самого. Он учился контролировать споры, выпускать их ровно настолько, чтобы не навредить себе. Он смотрел на свои руки, покрытые мелкими ожогами, и думал: «Смогу ли я когда-нибудь использовать это для защиты?»

Он не сразу понял, что Шикецу отвернулась от него. Сначала он думал, что это временно. Что там просто ждут, пока он поправится. Он пытался связаться с преподавателями — писал письма, звонил, но ответы были сухими, формальными. «Ваше дело рассматривается». «Мы свяжемся с вами». «К сожалению, мы не можем комментировать ситуацию».

Всё так же вежливо ему слали обратные письма. Безупречно вежливо.

«Мы понимаем ваше положение.»

«Желаем скорейшего выздоровления.»

«Возвращение к обучению будет возможно после полного медицинского восстановления.»

Он перечитывал эти строки десятки раз. С каждым новым письмом становилось всё очевиднее: никто уже не ждал, что это восстановление когда-нибудь наступит.

В какой-то момент ответы прекратились вовсе.

Он больше не писал.

Он хромал, но продолжал посещать пары. Он не сдался, не ушёл сразу. Думал, что сможет справиться. Но тело не слушалось. Он терял скорость, выносливость, уверенность. Окружающие начали смотреть на него иначе. Сначала — с сожалением, потом — с пониманием. Они не говорили прямо, но он знал: в Шикецу нет места для тех, кто не может быть солдатом.

Он стоял в кабинете директора, опираясь на костыль, и в тупую смотрел на человека, который когда-то говорил ему: «У тебя большой потенциал». Теперь в этих же глазах была скорее глубокая досада — как за пятно на репутации школы. «Ты понимаешь, Мамору, мы не можем позволить себе скандалы. Твоя ситуация… она бросает тень на школу. Ты украл. Твою семью признали недееспособной. Мы не можем игнорировать это».

«Возможно, тебе стоит взять академический отпуск. Чтобы разобраться в своих делах».

Мамору смотрел на него и чувствовал, как внутри него что-то отмирает. Не надежда — надежду он уже потерял на той лестнице. Отмирало доверие. Вера в то, что система, которая растила героев, может защитить тех, кто слаб.

Он забрал документы. Решил не ждать, пока его попросят. Не ждать, пока его имя вычеркнут из списков, а папку с делом уберут в дальний ящик. В голове дотошно мельтешились мысли что его не будут помнить как студента, который подавал надежды. Его запомнят как того, кто не оправдал ожиданий.

Он не ненавидел школу. Он ненавидел то, как она делала вид, что он никогда не существовал. Как она стирала его историю, будто её не было. Он ненавидел пустоту, которую она оставила в нём.

Он не просил помощи. Он не просил жалости. Он просто хотел, чтобы его не вычёркивали, как будто он никогда не существовал.

Оставалось только постараться принять это. Принять что ты потерял сестру и возможность из-за того, что мир оказался слишком системным для того, чтобы позволить быть героем.

Ему предложили академический отпуск, дали время подумать, пообещали, что двери Шикецу останутся для него открытыми, если он восстановится. Только Мамору прекрасно понимал: восстанавливаться было уже нечему.

Нога заживала неправильно.

Сначала врачи говорили, что всё идёт по плану, но с каждой неделей боль лишь усиливалась. Причуда, которую он столько лет пытался приручить, неожиданно стала его главным врагом. Споры, оседавшие в организме, постоянно вмешивались в процесс заживления. Ткани воспалялись, химические ожоги не давали коже и мышцам восстановиться, а кость, вместо того чтобы срастись ровно, медленно смещалась. Позже началось воспаление надкостницы, затем инфекция. Врачи снова и снова меняли лечение, но организм будто отвергал любую попытку помочь самому себе. Через несколько месяцев стало окончательно ясно: нога уже никогда не будет прежней.

Он всё ещё хромал. Не мог бегать. Не мог выдерживать прежние нагрузки. Любая серьёзная тренировка заканчивалась адской болью.

Вернуться домой он тоже не смог.

Каждый раз, когда рука тянулась набрать номер матери, перед глазами вставал день его поступления. Отец, впервые за долгое время улыбавшийся без усталости. Мать, украдкой вытиравшая слёзы, пока на стол ставили небольшой праздничный торт. Дзуши, хлопавшая в ладоши и повторявшая всем соседям, что её старший брат обязательно станет героем.

Он был их надеждой.

А теперь должен был вернуться без школы, без будущего, с искалеченной ногой и клеймом подростка, задержанного за кражу.

Поначалу он ещё пытался жить как обычный человек. Брался за любую работу, где не спрашивали дипломов и не интересовались стоишь ли ты на мушке. Разгружал машины в порту, таскал коробки на складах, перебирал груз в контейнерах, работал ночными сменами. Так больше платят. Но везде история заканчивалась одинаково. Стоило работодателю заметить, что он прихрамывает, как смен становилось меньше. Затем ему начинали поручать самую простую работу. А спустя несколько недель просили больше не приходить.

Однажды вечером после очередной смены он сидел на бетонном пирсе, пытаясь отдышаться. Нога горела такой болью, что казалось, будто под кожей медленно тлеют угли. Он снял ботинок и осторожно закатал штанину. Старый рубец снова воспалился, а кожа вокруг него приобрела нездоровый зеленоватый оттенок — очередной откат после использования причуды.

— Скверно выглядит.

Мамору вздрогнул.

Рядом стоял пожилой мужчина в потёртой рабочей куртке, держа в руках два стаканчика горячего кофе. Не дожидаясь ответа, он поставил один рядом и сел на край причала.

— У нас половина таких.

— У вас? — Мамору это почему-то очень удивило.

Мужчина только усмехнулся.

Он не спрашивал имени. Не интересовался, почему семнадцатилетний парень поздним вечером сидит один в порту.

Впервые за долгое время рядом оказался человек, которому было совершенно безразлично, кем Мамору был раньше.

Через несколько дней он согласился прийти.

Тогда это ещё была далеко не та организация, которую позже будут знать герои. Это было небольшое сообщество людей, которых общество однажды уже успело списать со счетов. Среди них были бывшие рабочие, бездомные, люди с опасными причудами, которых боялись нанимать, подростки, сбежавшие из интернатов, и те, кому просто больше некуда было идти. Они жили на окраине портового района, перебиваясь случайными заработками, контрабандой и мелкими незаконными перевозками.

Это не было правильной жизнью.

Но впервые за долгое время Мамору увидел место, где человека сначала сажали за стол и наливали горячий ужин, а уже потом спрашивали, как его зовут.

Он не собирался оставаться здесь надолго.

Хотел заработать немного денег, накопить, снова попытаться начать всё сначала.

Тогда он ещё не знал, что однажды именно эти люди станут его семьёй. Что «ненадолго» превратится в несколько лет. Что четыре года спустя, после ареста прежнего главы, когда ему едва исполнится двадцать один, именно ему предложат занять его место.

Потому что он оказался единственным человеком, который продолжал верить: даже тех, кого мир давно вычеркнул, ещё можно спасти.

Дзуши Кокэсава / Kokesawa Jushi / 小気沢 樹司

Фамилия от брата: Кокэсава. Ассоциируется с чем-то “мшистым”, лесным, влажным — подходит их семейной причудной линии.

Возраст: 17 лет

Курс: 2-й курс факультета поддержки

Рост: 163 см

День рождения: 16 апреля

Прозвище: Дзуши

Причуда: Фототропизм

Способность ростка крайне необычна и почти бесполезна в классическом понимании геройских причуд. Он реагирует не столько на свет, сколько на подсознательные стремления самой Дзуши. Росток поворачивается в сторону того, к чему её организм или разум тянется в данный момент. Это может быть источник тепла, вода, еда, безопасное место или конкретный человек, рядом с которым она чувствует эмоциональный интерес или комфорт.

Причуда проявляется как биологический побег, растущий из теменной части её черепа. Внешне это тонкий зелёный стебель с парой листьев, но анатомически он является полноценным органом: ткань побега связана с её кровеносной и нервной системой и прорастает из костной структуры черепа. Врачи описывали его как мутацию, развившуюся из костного мозга и мягких тканей, образующую внешний фоточувствительный придаток.

• Росток нельзя отделить от её тела.

"С моей причудой я максимум могу победить в конкурсе комнатных растений."

Она часто выглядит как человек, которому всё равно, но если дело касается её проектов — становится упрямой до абсурда.

Дзуши часто говорит тихо, отвечает с сарказмом и может часами сидеть в одной позе, уставившись на разобранный прибор. Производит впечатление человека ленивого, странноватого и немного рассеянного.

Но это обманчиво. Она чрезвычайно внимательная, быстро замечает закономерности, отлично работает руками и обладает редкой инженерной интуицией. Многие преподаватели считают её одним из самых перспективных студентов факультета поддержки, хотя сама Дзуши уверена, что просто "достаточно долго копается в железках".

Она плохо переносит жалость, не любит, когда её хвалят слишком открыто, и часто обесценивает собственные достижения. В общении осторожна: сближается медленно, но если привязывается, становится неожиданно заботливой.

Главная её слабость — страх, что люди, к которым она привязалась, однажды просто исчезнут.

biography!!!!

Дзуши родилась в районе на окраине Иокогамы и с самого начала её жизнь была далека от той, что обычно показывают в историях о будущих героях. Она была вторым ребёнком в семье, которая постоянно боролась с финансовыми трудностями. Её родители не были плохими людьми — они любили своих детей настолько, насколько позволяли силы и обстоятельства. Однако из-за отсутствия образования, нестабильной работы и невостребованных профессий им приходилось брать любые подработки, часто работать неофициально и пропадать на сменах с раннего утра до поздней ночи.

Денег постоянно не хватало, а времени на семью почти не оставалось. Родители редко бывали дома отчаянно пытаясь удержать семью на плаву. В таких условиях главным человеком в жизни Дзуши стал её старший брат Мамору, который рано взял на себя часть ответственности за младшую сестру и фактически вырос рядом с ней быстрее, чем ему следовало.

Пока взрослые большую часть времени проводили на работе, Мамору стал для Дзуши самым близким человеком. Он забирал её из детского сада, помогал с простыми вещами по дому и всегда следил, чтобы сестра не чувствовала себя одинокой. Иногда по дороге домой он покупал ей сладости на последние карманные деньги или воровал для неё вкусности из магазинов, за что потом получал нагоняй.

Она почти не помнит лиц родителей, зато помнит брата: его хромую походку, запах мокрой ткани после дождя и ощущение, что рядом всегда есть кто-то, кто, как ей казалось, знает, что делать.

Когда Дзуши исполнилось четыре года, на её макушке начал расти маленький зелёный побег — первое проявление причуды. Для семьи это стало неожиданностью, и родители поначалу испугались, не понимая, является ли это причудой или какой-то болезнью. Мамору оказался единственным, кто сразу отнёсся к ростку как к части самой Дзуши. Он защитил сестру от необдуманных решений взрослых и собственноручно сделал для побега маленькую защитную тепличку из стеклянной банки. Позже уход за ростком стал их общей привычкой. Именно тогда Мамору начал называть её Дзуши — ласковым домашним прозвищем, которое со временем прижилось настолько, что стало её настоящим именем для большинства знакомых.

Разлука произошла, когда Дзуши было шесть лет. К тому моменту финансовое положение семьи стало критическим. Иногда еды дома оставалось так мало, что Мамору начал подворовывать продукты и сладости в магазинах, стараясь помочь семье как мог.

Во время одной из таких попыток его заметил герой. Пытаясь скрыться, Мамору сорвался с лестницы и серьёзно сломал ногу. Герой, преследовавший его, не остановился, чтобы помочь. Вокруг собралась толпа случайных зевак и привлекла социальные службы к разбирательству в семье. Условия жизни детей уже давно вызывали вопросы, и в итоге было решено, что родители больше не справляются с обязанностями.

Мамору и Дзуши изъяли и отправили в систему распределения. Из-за разницы в возрасте их почти сразу разделили. Вскоре Мамору сбежал из учреждения и исчез, а Дзуши осталась одна.

Для неё это был возраст, когда воспоминания ещё неустойчивы, поэтому лицо брата со временем стерлось, но чувство потери осталось как что-то необъяснимо знакомое.

Первую приёмную семью Дзуши вспоминает с теплом. Это была обычная пара, не слишком обеспеченная, но доброжелательная. Они приняли её не как “странного ребёнка”, а как просто тихую девочку, которой нужен дом. Они терпели её привычку разбирать бытовую технику (и не всегда собирать её обратно!!) помогали менять воду в банке для ростка и даже покупали ей небольшие фито-лампы зимой, чтобы компенсировать недостаток естественного света. Дзуши прожила с ними несколько лет и впервые почувствовала, что жизнь может быть спокойной, а не хаотичной. Но когда приёмный отец серьёзно заболел, а семья столкнулась с долгами, они были вынуждены отказаться от опеки. Даже люди, которые тебя любят, могут исчезнуть не по своей воле.

После этого она некоторое время находилась в распределительном центре, а затем попала под опеку пожилой супружеской пары — Кэндзи и Фуми Сайто. Они владели маленькой мастерской по ремонту техники и жили прямо над ней. Эти люди стали для Дзуши настоящей семьёй, хотя и никогда не пытались занять место родителей или бабушки с дедушкой. Они не задавали вопросов о детстве, не требовали называть себя иначе и не жалели её. Просто помогали чем могли и позволили остаться, обеспечив стабильность.

Именно в их доме сформировалась та Дзуши, которая есть сейчас. Пока Кэндзи чинил старые вентиляторы, приёмники и инструменты, которые бывало скопом привозили с соседних офисов, она сидела рядом и наблюдала. Он редко что-то объяснял, но и не прогонял её. Когда она тянулась к инструментам — брал её руки с свои и направлял, показывая что куда. Фуми, в прошлом работавшая с тканями и костюмами героев, помогала ей подшивать одежду и ухаживать за росточком, осторожно подрезая сухие листья. От Фуми ей и передалось своеобразное чувство стиля. У Дзуши никогда не было яркой “мечты стать героем”, но именно тогда она впервые поняла, что хочет создавать вещи, которые могут быть полезны другим.

Её собственная причуда почти не давала преимуществ. В сравнении с мощными боевыми способностями других детей она казалась смешной и неудобной. Росток не усиливал её физически, не позволял атаковать или защищаться — лишь тянулся к тому, что бессознательно привлекало её, и делал её крайне чувствительной к окружающей среде. В детстве это ужас как мешало. Сухой воздух вызывал отдышку, жара — мигрени, а сильный ветер заставлял её чувствовать почти физическую тревогу. Поэтому Дзуши с ранних лет привыкла полагаться не на причуду, а на собственные руки и голову.

Первым её настоящим изобретением стал улучшенный купол для росточка — маленькая переносная теплица, которую она собрала сама, чтобы регулировать влажность и температуру. За ним последовали более сложные устройства: самодельные увлажнители, маленькие стабилизаторы влажности и ремонтные инструменты. Всё это она делала не ради соревнований, а потому что терпеть не могла, когда что-то “работает через одно место”.

Однажды, увидев по телевизору фестиваль U.A. и дебют студентов факультета поддержки, Дзуши впервые задумалась о поступлении. Не ради геройства и не ради славы. Её привлекла сама идея — место, где люди с бесполезными или странными причудами могут всё равно быть полезными благодаря таланту. Если даже кто-то настолько безумный может стать звездой факультета, то и у неё есть шанс.

На экзамене приёмная комиссия заметила её проект — автономный кластер для эвакуации пострадавших. С тех пор она учится на втором курсе и считается одной из самых перспективных студенток направления, хотя сама относится к этому с безразличием. Она по-прежнему считает свою причуду нелепой, свою внешность — слишком заметной, а собственные успехи — просто следствием того, что “кто-то же должен уметь это делать”.

Сейчас Дзуши живёт в общежитии UA, проводит почти всё свободное время в мастерских и часто возвращается к пожилым опекунам помогать в их лавке. Она не знает, что её брат жив. И хотя она почти не помнит его лица, некоторые вещи она сохранила инстинктивно: любовь к дождю, привычку чинить всё своими руками и странное чувство спокойствия рядом с запахом сырой земли.

Мэй она заметила в начале просто как очень шумную и эксцентричную девушку, которая бесконечно таскала по коридорам своих «деточек», оставляла в мастерский всё не на тех местах на которых то должно было лежать и абсолютно не понимала понятия личного пространства.

Дзуши искренне считала её раздражающей.

Но довольно быстро обнаружила, что Мэй — одна из немногих людей, рядом с которыми ей не нужно объяснять, почему она может не спать двое суток, почему переделывает с виду хороший шарнир, или почему разговаривает с собственным прототипом, слёзно умоляя его заработать.

И вот это уже зацепило её гораздо сильнее, чем она хотела признавать.

relationships

1 столбик: не знает • нейтрально • нет мнения • уважает • восхищается
2 столбик: ненавидит • не любит • избегает • боится • не понимает
3 столбик: не волнует • находит приятным • привязанность • любит романтически • завидует

4 столбик: партнёры по проектам • друг • бести/лучший друг • партнёр • ищет в нём/ней семью

headcannons

От Дзуши почти постоянный запах сырой земли и чего-то травянистого. Это из-за ростка, влажной среды под куполом и того, что она часами сидит в мастерских.

Однажды Асуи заметила это и сказала:

— От тебя вкусненько пасёт болотом.

Дзуши зависла на пару секунд и только тихо ответила:

— …это, наверное, лучший комплимент, который мне говорили.

•

В её комнате ПОСТОЯННО что-то растёт

Не потому что она любит садоводство, а потому что “ну если уже есть весь арсенал для этого прихотливого зелёного утырка, почему бы не поставить один горшок”.

Потом два.

Потом семь.

Потом Мэй принесла странное семечко “просто посмотреть, что вырастет”.

Теперь в комнате подозрительно много зелени, и…банановая пальма. Никто не знает, часть ли это эксперимента или интерьер.

•

Она разговаривает с ростком как с отдельным разумным существом. Не всерьёз конечно, ну… почти. Когда никто не слышит

— Ну и чё ты опять поник? Сорняк.

— …солнце есть. Вода есть. Чего тебе ещё для счастья надо?

И потом понимает, что в мастерской всё ещё сидит Мэй.

— Ты споришь с собственной башкой?

— Со второй капризной личностью.

•

Она очень плохо переносит, когда кто-то трогает её банку купол.

Даже друзья.

Не из-за агрессии — просто это слишком интимно.

Когда однажды незнакомый студент ткнул пальцем в стекло со словами:

— Ого, а это настоящее?

Дзуши посмотрела на него с такими субтитрами на лице, что он сам извинился раньше, чем она ответила.

— А если я ткну твой мозг, тебе понравится?

•

У неё привычка чинить чужие вещи молча

Если у кого-то из знакомых что-то сломалось и он случайно оставил это рядом, есть шанс, что утром вещь уже будет исправлена.

Без записки.

Без слов.

Просто лежит, фурычит и, главное, работает.

Однажды Иида полчаса пытался выяснить, кто починил душку его очков.

Дзуши сидела в углу столовой и делала вид, что её не существует.

•

Она тайно любит школьные автоматы с холодными напитками

Особенно чай.

Поздно вечером её часто можно встретить сидящей на лестнице с жестяной банкой чая, когда мастерские уже закрыты.

Если рядом сядет кто-то спокойный, она не уйдёт.

Это редкий момент, когда с ней можно просто поговорить.

*взаимодействие между двумя оригинальными персонажами

Анва — единственный человек, у которого есть дубликат ключа от комнаты Дзуши в общежитии.

Не потому что они официально “лучшие подруги” или потому что Дзуши это как-то озвучила. Просто однажды она молча протянула ей запасной ключ на брелоке с маленьким винтиком с тупой моськой и сказала:

— Если захочешь тишины, можешь заходить. Только растения не переливай.

С тех пор Анва иногда приходит туда, когда мир становится слишком громким: после тяжёлых тренировок, ссор, провальных дней или просто когда тревога становится невыносимой. Она может просто лечь на кровать Дзуши, завернуться в плед и заснуть под жужжание старого увлажнителя. Дзуши никогда не спрашивает, что случилось. Максимум — оставляет рядом чай в термосе.

Однажды после особенно тяжёлой совместной практики класса 1-Б и 1-А Анва пришла в её комнату сама. Уже было поздно, и Дзуши ещё не вернулась из мастерской. Она открыла дверь своим ключом, вошла, закрылась и просто села на пол у кровати, всё ещё в тренировочной форме. Видно было, что день её выжал как тряпочку.

Когда Дзуши вернулась, Анва даже не подняла головы. Просто сидела на полу, уткнувшись лбом в колени, и тихо плакала — не всхлипывая громко, а так, будто просто больше не осталось сил держаться.

Дзуши несколько секунд молчала. Потом поставила сумку у двери, прошла в комнату, села рядом на пол и молча подвинула к ней коробку с инструментами.

— Подержи вот это.

Анва подняла лицо, моргнула и взяла то, что ей дали.

— Это отвёртка.

Дзуши кивнула, не отрывая взгляда от разобранного устройства у себя на коленях.

— Да. Значит, у тебя есть задача. Плачь и держи.

Анва несколько секунд смотрела на неё, а потом почему-то сквозь слёзы тихо рассмеялась. Так и сидела: смеялась и плакала, сжимая отвёртку в руке, пока Дзуши что-то чинила рядом, будто это был самый обычный вечер.

И именно в этом, наверное, и было всё утешение — Дзуши не пыталась “исправить” её состояние. Просто позволила быть слабой в комнате, где от неё ничего не требовали.

Отсюда и далее информация абсолютно не обязательная к просмотру и прочтению

хэдканноны на мэй х дзуши

Мэй работала слишком близко ко всему сразу — к проводам, к инструментам, к чужому личному пространству.

В какой-то момент она наклонилась совсем близко к Дзуши, чтобы дотянуться до катушки припоя. Почти плечом коснулась её руки, даже не заметив этого. Свет настольной лампы падал ей прямо на лицо, подсвечивая очки и растрёпанные волосы.

И именно тогда росток на голове Дзуши медленно, почти лениво, повернулся в сторону Мэй.

Не к лампе.

Не к окну.

Прямо к её лицу.

Мэй первой это заметила. Она замерла с паяльником в руке, несколько секунд смотрела на побег, а потом расплылась в такой широкой улыбке, будто только что сделала величайшее научное открытие.

— Ооо! Он любит меня?

Дзуши даже не подняла головы от деталей.

— Он любит тепло. Отойди от лампы.

Мэй послушно сделала шаг в сторону, отодвигаясь от света.

Росток чуть дрогнул… и спустя секунду снова плавно повернулся вслед за ней.

Наступила тишина.

— …зелёный предатель.

•

Они сблизились не сразу — а через работу.

Мэй разбирала один из начальных концептов нового механизма, и вместо того чтобы думать над ним дальше, просто уселась рядом с Дзуши и стала смотреть, как та работает.

Минут десять.

Пятнадцать.

Полчаса.

И только потом сказала:

— Ты очень красиво собираешь детали.

— Чего…

Это была первая фраза, которую Дзуши запомнила слишком хорошо.

•

Мэй стала человеком, рядом с которым Дзуши перестала чувствовать неловкое молчание

Дзуши привыкла, что с людьми нужно либо поддерживать разговор, либо объяснять, почему она молчит.

С Мэй этого не было.

Иногда та просто что-то мастерила рядом, параллельно напевая себе под нос или комментируя идеи, и Дзуши понимала: ей не нужно отвечать. Можно просто быть рядом.

И это оказалось неожиданно ценным.

•

Мэй начала замечать Дзуши, когда поняла, что та всегда рядом в самые спокойные моменты

Не на презентациях.

Не на фестивале.

Не во время практик.

А ночью, когда мастерская почти пустая и слышно только вытяжки.

Она как-то поймала себя на том, что рассказывает новую идею, даже не поворачиваясь — потому что знает: Дзуши слушает.

И если что-то не так, обязательно скажет.

Эта надёжность очень быстро стала для неё привычкой.

•

Мэй первая начала искать её сама

Сначала бессознательно.

Если что-то удавалось — шла к Дзуши показать.

Если что-то ломалось — тоже к Дзуши.

Если была новая идея — к кому? Сразу к Дзуши!

И однажды сама удивилась, когда за обедом спросила:

— А Кокэсава сегодня где?

Хотя никто не поднимал эту тему.

•

Дзуши никогда не ревнует — но иногда чувствует тихую пустоту

Если Мэй занята с другими студентами, Дзуши не злится.

Она искренне рада, что у той много людей, которые ценят её идеи.

Но в такие моменты может поймать себя на том, что мастерская кажется слишком тихой.

И тогда просто дольше остаётся работать.

Не потому что обижена.

Просто обычно бормочащее место рядом пустует.

•

После вечерней работы начался сильный дождь, и электричество в части корпуса временно отключилось.

Мэй продолжала что-то собирать при свете аварийной лампы, а Дзуши сидела рядом и проверяла схемы.

В какой-то момент Мэй вдруг сказала:

— У тебя листья всегда так успокаиваются, когда идёт дождь?

Дзуши не сразу ответила.

Потом тихо:

— Наверное. Я тоже.

И это был первый раз, когда она сказала что-то о себе без шутки или отговорки.

•

Дзуши не пытается скрывать чувства — она просто не делает из них проблему

Она не тот человек, который драматично прячет влюблённость.

Если ей нравится Мэй, то это остаётся внутри как факт.

Она не бегает от неё и не ведёт себя странно.

Скорее наоборот: продолжает общаться как обычно, потому что для неё важнее сама связь, чем необходимость как-то обозначить отношения.

Иногда Анва спрашивает:

— Ты собираешься ей сказать?

Дзуши пожимает плечами:

— А зачем? Мне и так хорошо.

•

Онажды Мэй просто засыпает у неё на плече, пока они работают.

И Дзуши не отстраняется.

Потом это повторяется.

Потом Мэй как ни в чём не бывало берёт её за руку, чтобы потащить смотреть новый прототип.

И Дзуши тоже не отстраняется.

А где-то через пару недель Анва смотрит на них и говорит:

— Вы в курсе, что уже ведёте себя как пара?

И обе одновременно:

— Что?

•

Дзуши любит не яркость Мэй, а её искренность

Это ключевое.

Мэй шумная, эксцентричная, взрывная — но Дзуши привлекает не это.

Её цепляет то, что Мэй никогда не притворяется.

Если ей интересно — она показывает интерес.

Если рада — смеётся.

Если устала — засыпает прямо на столе.

Для Дзуши, выросшей среди людей, которые исчезали или скрывали настоящие чувства, это почти обезоруживает.

FAMILY RELATIONSHIP??

Мамору однажды видел её на экране транслирующем фестиваль U.A., и не узнал сразу.

Пока не заметил старый шарф.

И то, как она наклонила голову, когда задумалась — точно так же, как в детстве, как птичка.

— …а ты всё-таки выросла.

05.05.2026

далее закрепы

публичный «расстрел»