молчаливое согласие небес — 4
Матушка смотрела на меня то ли разочарованно, то ли удивлённо — я запомнил лишь как её брови нахмурились, а по лицу пошли морщины. Ну да, выглядел я не лучшим образом: разбитое лицо, неряшливая форма, а взгляд мой всё ещё был распахнут в удивлении.
— Я выпустился, — просипел я вместо заготовленных по дороге обратно извинений, сжимая руки на лямке сумки.
Она молчала, оглядывала меня, сбитая с толку, после же… притянула в объятия — тёплые, неожиданно крепкие и полные, внезапно, влаги. Матушка всхлипнула. Мои руки неуверенно приобняли её, и я не знал, радоваться мне тому, что больше она уж точно не злится, или съедать себя стыдом за то, что я довёл её до слёз.
— Ну, ну, не надо, — говорил я ей, пока она всхлипывала и всхлипывала мне в шею: матушка мне едва ли до подбородка доставала, — Извини, извини, извини, пожалуйста. Я наговорил таких глупостей, и исчез так, и… извини… н-ну…?
Я был готов ко всему. Я был готов к скандалу, я, наверное, даже не против был бы с ней снова покричать друг на дружку (но из дому больше не уходить, конечно). Я был готов к молчаливому принятию. Я был готов к усталым поручениям по дому, ведь без меня пропадали целые руки, то стирающие-развешивающие, то готовящие, то стряхивающие пыль. Был готов к сухим извинениям как бы между делом. Это всё не ново.
Но к слезам, что пачкали мне форму, к объятиям, к тому, что мне придётся так по-дурацки утешать её, я готов совершенно не был. Матушка мне всегда казалась выше слёз. Она кричала и ссорилась, бывало шла на отчаянные меры из-за своих эмоций, но не плакала. Ни разу. Сколько бы я себя ни помнил.
— Я н-никогда, — сквозь слёзы шептала сдавленно она мне, — никогда не одобряла этих твоих увлечений.
Я поджал губы, но промолчал, мелкими шагами входя в дом, всё не прерывая так неловких мне объятий. Что ж, к упрёкам я давно привык, подумалось мне, стоило солнечной улице исчезнуть за дверью.
— Но что ты… упёртый, — всхлип, — прямо как он, — всхлип, — что тебе. Плевать, что раскрой кто твой обман, тебя бы убили! Плевать, что ты рисковал своей жизнью каждый день в этой дрянной… академии! — ей голос дрожал, её руки сильнее сжали мою спину, а я замер.
— Не убили же ведь, — тихо вторил я, она же всё продолжала и продолжала сетовать.
— Возился с эльфами, рассказывал мне про то, какие все замечательные! Как бы не так! Высокомерные, предвзятые, подлые лжецы, которым лишь бы…
Надменные лица, снисходительные комплименты, липкие взгляды.
Я не рассказал бы ей никогда, как меня выставляли зверушкой напоказ. Как видели во мне лишь «человечишку». Не способного ученика, не талантливого ремесленника. Человек.
— А как ты постоянно доводил себя, игнорировал своё здоровье…! Думаешь, я не знала, не видела крови, не видела, какой ты бледный и уставший? И ради чего? Ради чего?! Чтобы снова и снова мать свою заставлять волноваться? Сейчас пропадал неизвестно где, пришёл избитый… — всхлип.
Я молчал. Гладил её по спине, позволял топить шею в слезах и мять форму на спине. Её слова поддевали раздражение во мне, заставляли снова где-то в глубине зажигаться злость, но я молчал.
Мало того что сказал отвратительных вещей. Так ещё и до слёз довел, измучил беспокойством.
Да, я знал — все эти скандалы были простым выплеском беспокойства матушки за меня. Я же ходил по краю. Она боялась за мою жизнь, слишком впечатлённая словами старейшин, что всех запугивали молчать; она яро ненавидела всех эльфов, ведь с ней обошлись ужасно в прошлом; она не поддерживала моих начинаний, моей страсти, потому что я неизбежно ранил себя, предаваясь ремеслу.
Я знал, и всё равно продолжал гнуть своё, желал доказать обратное. Может, если бы я сумел создать нечто восхитительное, меняющее мир и людей, она бы поняла, что это всё не бесполезно. Что моя боль просто меркнет на фоне возможности создать что-то, что поможет всем. Что избавит всех от боли. Наверное, старайся я больше, думал я, пока мама продолжала плакать и плакать, она бы поняла, а не воротила нос.
Постоянно прятать чертежи и сырьё. Учиться делать целебную мазь самому, ведь денег на моё лечение она бы не дала («будет тебе уроком», максимум), а с подработок часто не хватало. Скандалить и ссориться до хрипоты в горле, до острой боли кричать, чтобы потом болтаться несколько дней на улице. Возвращаться домой, делая вид, что всё хорошо. А потом снова, и снова, и снова… Чтобы матушка не выдержала.
— Извини, пожалуйста, прости, — шептал я, но не знал, за что извинялся. Я просто хотел чтобы она перестала плакать.
— И что ты… так и будешь вертеться с этими… этими… — она задыхалась во всхлипах, рыдала так, как никогда.
Слабые остатки гордости за подарок, за выпуск, смылись её слезами. Лёгкая, какая-никакая радость осталась за дверью на солнечной улице. Тогда же у меня была лишь погруженная в полутьму комната, была дрожащая матушка, чьи слёзы остановить я не мог.
— Я не понимаю… почему тебе всегда не сиделось на месте? — всхлип, — Даже будучи таким слабым ребёнком, вечно всем возражал, — она невесело усмехнулась, и я выдавил кривую улыбку из себя, — и зачем?
Я убедил тогда старейшин, что отрезать уши мне не надо. Я буду прикрывать их волосами, уверял я, буду прятать их аксессуарами, буду хранить эту тайну. Тогда мои волосы уже были чуть ниже подбородка — лезли в лицо вечно, забивались в рот, вились и торчали во все стороны, но я клятвенно заверял, что выйдя в мир ни за что не буду заплетать их, ни в коем случае ни сам, ни кому-либо не позволю заправить прядь за ухо. Я буду закрывать глаза этими очками, отчаянно говорил я пред ними, сжимая в руках некрепкую оправу, и тогда взгляд одного из старейшины блеснул интересом. Я заметил это. Я продолжал их молить.
Ребятишки, с которыми я подружился в затхлых зданиях на окраинах Глассгарфа, к которым вечно сбегал. Я не хотел, чтобы они менялись. Я не хотел меняться сам. Потому что горло ужасно болело после операции, и я неуверенно сжимал кончики своих лишь слегка заострённых ушей. Разве они — едва ли овальные, едва ли потерявшие своей округлости — достойны таких сложных действий, говорил я им.
— Мы не должны прятаться. Это… нечестно.
— Нечестно то, как твой отец поступил с нами! — она резко отпрянула от меня, сжала мои предплечья рьяно, — Нечестно то, как меня бросили с тобой на руках! Нечестна… нечестна была наша связь… — снова всхлипнула она, сама же погасив свою резкую вспышку.
Но почему я должен был меняться?
Не я придумал, что полукровки — это грязно. Не я запретил связи между разными расами. Если всё происходит и так, если всё равно рождаются больные дети с дефектами, то зачем их прятать, зачем резать и перекраивать, зачем заставлять стыдиться…
— Лололошка… пожалуйста. Твоя жизнь на кону. Моя жизнь, если за себя ты не волнуешься, — тихо сказала она мне, постепенно переставая так сильно дрожать. — Прошу тебя.
Я сжимал отблескивающий на солнце значок, на котором мелко-мелко была выгравирована дата выпуска и моё имя. Вот теперь и правда всё.
Это было торжественно. Встав перед всеми, пропуская мимо ушей речь директрисы, я пытался в толпе найти светлую макушку Эграсселя, но солнце слепило и горело бликами на очках. Ужасно жарко, думалось мне, когда в руки вложили значок — после я приложил его к щеке, но даже сквозь перчатки (которые я всё-таки снова сумел надеть) значок уже нагрелся и потерял свою прохладу. Я хотел посмотреть на вручение значка Эграссе, но в душной толпе мне стало слишком плохо.
Гваэлинн нашёл меня в тени дерева, которая, впрочем, не сильно-то и помогала. В глазах двоилось, и я кинул очки рядом: тошнило от резкости мира вокруг, и черт Гваэлинна я почти и не улавливал, стоило его ногам остановиться передо мной.
— Лололошка! — счастливо пропел он, слегка наклоняясь передо мной, — Поздравляю с выпуском. Слышал, ты один из лучших по итогам.
— Спасибо, — я попытался выдавить из себя улыбку, — тебя тоже поздравляю.
Один из лучших… кажется, я как-то слишком заметно скривился: его ухмылка превратилась в недоверчивый прищур глаз. То есть, в нечто обеспокоенное. Если честно, расспросов его я тогда совсем не хотел слушать.
— Ага. Просто чувствую себя… нехорошо, — и беспокоюсь о слишком, слишком многом.
Я не смог заснуть ночью. Всё думал и думал даже дни спустя обо всём; думал о том, что буду делать дальше, и с некоторой тревогой понимал, что совсем не знал, как буду добиваться своего.
А ещё я думал, конечно, об Эграсселе. Будем ли мы поддерживать контакт и дальше? Если да, то как? Я, как бы неловко ни было, даже мечтал о том, как мы могли бы работать над чем-то вместе. Солнечными утрами или поздними вечерами просто сидеть вместе в тишине, как в Академии мы сидели в лаборатории… делиться идеями, разрабатывать что-то, трудиться и трудиться не покладая рук, чтобы потом вместе праздновать новое достижение. Не важно какое.
— Тц, Лололошка? — я моргнул недоумённо. Гваэлинн как-то незаметно оказался сбоку от меня, перед лицом же фляга с… кажется, водой. — Всё точно нормально?
— Да, да… — я перехватил её дрожащими от жары пальцами и осторожно сделал пару глотков, — Спасибо.
Гваэлинн смотрел на меня в упор. Мне сложно было читать его эмоции: лицо и тон у него всегда были высокомерными, равнодушными. Действительно, прелестный пример эльфа. Самовлюблённый, надменный…
…ко мне он отчего-то был добр.
— Что ты, о будущем беспокоишься? — он снова ухмыльнулся, уверенный в своей догадке (ну, не так уж и неправ был), — Да ладно. С твоими-то навыками приткнёшься куда-то. Ну, или если места не найдёшь, — он махнул рукой, перехватывая у меня фляжку, — всегда можешь ко мне прийти.
— Да ты что? — всё-таки выскочил из меня смешок, не смотря на всё более расплывающийся мир перед глазами.
— Не надо смеху. У меня перспектив до-ста-то-чно! Одного нерадивого человечка я уж точно пристрою.
— Гваэлинн. Как ты думаешь… — я подпёр щёку рукой, сжимая второй оправу очков у меня на коленях, — …люди и эльфы смогут жить в мире?
— Это у тебя планы на будущее такие? — насмешливо приподнял бровь он, — Нет. Определённо нет.
— Прошлое так просто не забывается, — уже более серьёзно продолжал Гваэлинн, — допустим, я-то знаю, что ты очаровашка и эльфам зла не желаешь. Но другие люди меня всё ещё раздражают ужасно.
Эльфам отрезали уши в насмешке пытаясь сравнять количество эльфов и людей. Им распарывали горло, в страхе, что они натравят саму природу на остальных. Им выкалывали глаза, уродовали лица, забирали личные вещи, лишь бы родня не могла опознать труп.
Мерзкое, тёмное и отвратительное прошлое, от которого не отмоешься.
— Они такие ужасно надменные. Считают, что выше эльфов, пф.
Интересно, мой отец бросил нас из-за этих предрассудков?
— Ты обо мне так же думал? — слабо улыбнулся я, смотря на то, как забавно надулся Гваэлинн. О, как же он ненавидит, когда кто-то ставит себя выше него.
— А кто не думал? Хотя ты, конечно, отличаешься от других людей. Умнее, что ли.
— Ну спасибо, — хихикнул я, зажмуривая глаза.
Бледное лицо Гваэлинна поплыло тёмными пятнами, и я прикрыл нагревшуюся макушку руками.
— Обращайся, — он вновь впихнул мне флягу с водой в руки.
У меня были все признаки. Я мог бы быть полноправным эльфом, я мог бы поступить в Академию без лишних вопросов, мог бы не ощущать все эти холодные взгляды и не слушать перемывания моих косточек, будь мои уши длиннее. Мне говорили это всё детство. Лицо моей матушки почти незаметно кривилось в отвращении, стоило ей заметить мои торчащие из-под волос уши.
Я мог бы жить совершенно иную жизнь.
— И всё же. Зачем ты сюда сунулся вообще? Так был уверен, что примут?
— А у меня не было права даже попытаться лишь из-за длины ушей?
Гваэлинн хмыкнул, но ничего не сказал, смотря на меня изучающе. Даже в тени я плавился от жары солнца, от духоты формы, и вода почти и не помогала. У носа я почувствовал влагу и больше машинально вытер её — на ребре ладони была… кровь. Гваэлинн рядом цокнул языком, прежде чем встать и потянуть меня за предплечье, опирая моё подкосившееся тело о себя.
— Давай-ка сменим обстановку, — шепнул он мне, и я еле волочил ногами.
Я так и не увидел Эграссу. Я видел обеспокоенные взгляды, пока Гваэлинн тащил меня а из моего носа шла и шла кровь, и мир плыл яркими и тёмными цветами, и светлых волос, отблескивающей краски я не сумел увидеть даже краем глаза. Не смог спросить, правдой ли было то приглашение встретиться, правда ли я смогу увидеть его…
Сознание ускользнуло от меня прежде чем я смог услышать обеспокоенный голос. Моя голова обессилено повисла и кровь забилась в рот, испачкала форму. Испачкала некрепко прицепленный значок выпускника.
Следующие дни меня лихорадило. Но даже не смотря на температуру и слабость и на то, что голова всё же кружилась после слишком резких движений, я всё равно без труда оказался в эльфийском районе. Проникал я туда уж никак не впервые — нет, конечно нет. Лекарства и медицина у эльфов были куда лучше, и продавцы в лекарнях всегда жалели худенького и болезненного мальчика и не прогоняли меня. Узкие переулки, все ведущие к центру, оставляли во мне горько-сладкое чувство. Когда мы только-только осели в Гохледдоле, мне нравилось ошиваться в «эльфийской» части города. Может, мне просто она казалась более ухоженной; может, меня так тянуло к запретному, к тому, куда мне запрещали соваться под любыми предлогами. Впрочем, человечишку-оборванца частенько шпыняли ото всех интересных и самых красивых местечек.
Я очень быстро смекнул, что отвары эльфы делают на порядок лучше, чем в люди. И матушке я не признавался, откуда приносил ей такие качественные лекарства, старательно отрывая бирки после каждой покупки.
Перчатками я чувствовал шершавую стену переулка между уже незнакомыми зданиями. Эльфийский я понимал не очень хорошо, и надписи на стенах были не более, чем яркими буковками. Я стал ходить сюда реже как только научился сам делать себе сносную мазь, ведь лекарские уж слишком дороги; я перестал появляться там в принципе, стоило разделению на районы стать официальным и везде понаставляли патрульных.
Они, конечно, не могли знать всех лазеек. Да и кто будет патрулировать что-то помимо «официальных» входов и выходов?
Я тихо проскользнул под доской, из переулка переходя в переулок, обходя улицу по кругу. Честно говоря, с капюшоном чуть ли не до носу я выглядел до ужаса подозрительно. Но легче соврать, что я сильно болен (и мой ещё более осипший голос этому поспособствует), чем объяснить, что я забыл на эльфийской территории. Они как-то уж слишком резко реагируют на чужаков, скривился я, сворачивая глубже. Я давно не был, но точно помнил путь к центру; помнил эту огромную площадь, полную зелени и прелестного сияния вечерами. Вроде как, был какой-то случай с заражением, поэтому они ополчились против всех вновь… но о нём даже сами эльфы не распространялись, так что больше неясных слухов я и не слышал. Да и я тогда ещё в Глассгарфе жил.
Прелестные и крепкие дома. Миленькие магазинчики, красиво украшенные орнаментами. Цветы, солнце и луна, клеточки — всё переплеталось чудными узорами на стенах, на отделках зданий. Эльфийская культура…
Мне оставалось лишь мечтать прикоснуться к ней когда-нибудь. Я несмело обвёл пальцем причудливые цветы и надписи рядом с ними. Уж слишком эльфы закрыты, и правда.
И всё же… есть что-то щемяще-знакомое даже в совсем новых зданиях. Я улыбнулся сам себе, пряча руку и ускорил шаг. Назначенного времени для встречи не было, и я решил прийти ближе к началу полудня: и затеряться в толпе снующих эльфов легче, да и… просто посмотреть на быт. Куда они все так спешно идут? Над чем смеются, прислонившись к стенам? А как изменилась площадь за все года, что меня не было?
Конечно, для таких долгожителей как эльфы, даже десятки лет — ничто. Для человека же… наверное, так долго.
Сердце забилось быстрее в волнении, когда я всё-таки вывернул на главную дорогу и передо мной появилась площадь. Эльфийский район и правда огромен, и ноги саднили, саднили ужасно. Я привалился к стене, опираясь руками на колени. В плаще, со скрытым лицом и руками, я ужасно запарился, но в тени оставаться не хотелось.
Да, лето в Гохледдоле было взаправду прекрасным. А площадь именно тогда — очаровывающее зрелище. Везде пахло сладко цветами; плющи оплетали здания, цветы мягко вплетались в интерьер, зелень бросалась в глаза куда ни посмотри. Залитая солнцем, полная эльфов, что щурились от солнца, вытягивали ноги, присев на бордюры клумб, ворковали с цветами, вели себя так… буднично. Я словно заглянул через окно в чей-то дом, нагло залез в самое сердце их жизни. Незаметно натянув капюшон пониже, я пожирал и пожирал взглядом пышущий жизнью быт. Когда я был поменьше, всё мне казалось таким высоким, таким незнакомым и будоражащим. И даже когда я подрос, когда, казалось бы, чуть ли не ежедневно общался с эльфами, я не смог не задержать дыхания, смотря на них. На жизнь, что могла быть ко мне так близка.
Я прикусил губу. Если бы всё было иначе… смог бы я познакомиться с Эграссой раньше? Смогли бы мы резвиться и играть на улице, проводить долгие ночи друг у друга дома, разделить свой первый день в Академии вместе? Я был бы частью этого мирка и, наверное, так восхищённо смотрел на столь привычный мне быт людей.
Это было бы мило, улыбался я себе.
Скорее всего, если и ждали меня, то ближе к центру площади, у огромного фонтана, и предвкушение встречи отодвинуло все грустные мысли вмиг. Я впервые увижусь с Эграссой вне Академии! Что мы будем делать, куда сходим, зачем он, в конце концов, меня позвал — все эти вопросы бурлили во мне, и я не мог хотя бы не выпрямить спины и расправить плечи. Даже капюшон я слегка откинул, запрокинув голову к ясному небу; так, словно просто голову от солнца прикрывал, а не скрывал что-то. А как он будет выглядеть, что наденет? У меня выбора-то особо и нет в одежде, но Эграссель, наверное, во всём будет красив. Улыбка с моего лица никак не могла исчезнуть.
— Ты и правда пришёл? — услышал я удивлённый возглас, присев у фонтана, спиной ощущая прохладу плескавшейся воды.
Он выглядел по-обеспокоенному удивлённо, и стоило ему оказаться ближе, он тут же поправил мой капюшон.
Да, я был прав. Эграсса и правда был красив во всём. Я думал о чём-то более вычурном — но зелёная рубаха с вышивкой золочёными нитями на ней замысловатыми узорами так прелестно дополняла тёплый взгляд, прищуренные в полуулыбке глаза. Я не мог не улыбнуться шире, когда мои глаза словили золотистый отблеск. Он… надел мой подарок.
— Ну что ж ты! — ворчал он под нос, — Я по глупости ляпнул, надеялся, ты не придёшь… или будешь ждать около. Как ты вообще сумел не попасться страже? — его ладони беспокойно расправляли плащ на моих плечах, даже пряди волос поправляли, делая из моей причёски ясную лишь ему композицию. — А как чувствуешь себя? Жарко же, а ты…
— Не в первой же, — пожал плечами я, сквозь ткань чувствуя пальцы у своей шеи, — А куда мы-
— Ко мне домой, — торопливо ответил Эграсса, подхватив меня под локоть, быстрым шагом уводя меня из самого сердца эльфийского района.
Его ладонь крепче сжала мой локоть. Я пытался не отставать от него, и старался не задыхаться слишком громко.
Я запру его. Спрячу от чужих глаз.
Я сглотнул, но не перестал улыбаться. Лишь протянул «хорошо», и позволил себе сбить спешный шаг, стоило эльфам на улицах хоть немного поредеть.
— А… извини! Ты, наверное, устал совсем пока шёл.
— Да нормально, — выдавил я, — давай просто помедленнее.
— Мх… — Эграссель наклонил слегка голову в бок, кивнув, и стоило нам возобновить шаг, выпалил, — А всё же, как ты пробрался и миновал патруль?
— Ничего сложного. Не все входы и выходы охраняются, вот и всё. Что странно, кстати.
— М? — рука его так и осталась на моём локте. Я прильнул к Эграсселю поближе.
— Эльфийский район так рьяно охраняют до сих пор! Да даже вход в сам город так не охраняют, как один-единственный район, а бреши остались.
Патрульные в человеческом районе больше были лишь формальностью — ловили иногда любителей ночью погулять, а чаще пренебрегали своей ночной службой и коротали время в пабах или за сладким-сладким сном. Меня самого за руку ловили от силы пару раз из десятков, десятков ночных прогулок по разным причинам. Но эльфы, опять же, были уж слишком щепетильны в этом деле.
— До сих пор, — луною повторил за мной Эграсса, — ты не знаешь историю Гохледдола? Как он стал городом, смешавшим в себе столько рас?
— О… нет. Как-то не интересовался.
— Да тебе бы и не рассказали, — легкомысленно ответил он, — эльфы стараются хранить это в тайне.
Я приподнял брови, смотря на так спокойно шагавшего рядом Эграсселя. К чему это он вообще?
Конечно, местами меня интересовала история столь уникального места, как Гохледдол. Мешанина из стольких видов — и откровенно враждующих, и нейтрально-холодных друг к дружке, — что, хотя природно и рассосалась на отдельные районы, — всё равно была кипящим месивом из людей, эльфов, дворфов, орков… Удивительное явление.
— Что ж ты за человек, Лоло… Не надо тебе было сюда соваться, раз ты даже не знаешь. Чего ты меня послушал? — пробормотал он сокрушённо, и я тихо хихикнул.
Но правда. Я не видел ни единого упоминания причин такой разрозненности.
— Ты, наверное, слышал об эпидемии с десяток лет назад.
Мы сворачивали глубже и глубже в прожилки улиц, шли совсем неизвестными мне путями. Полупустые дворы, продолговатые улицы, редеющие украшения и прекрасные дома сменялись простыми домишками, которые я видел сотни раз и у людей.
— Эльфы позволили другим расам жить с ними бок о бок в отдалённом от привычных лесов местечке. Великодушно поделились своими благами. Медицина, изобретения, образование… мы были готовы безвозмездно давать это другим. Впервые за всю историю, без войн, без условий. Эльфы сделали первый шаг.
Пальцы его сомкнулись на моём локте так крепко, что я зашипел от боли. Но Эграссель не отпустил.
— И как же люди, дворфы, орки, гноллы отплатили? Осквернили нашу территорию. Принесли заразу своим отвратительным естеством и убили сотни эльфов этим.
Я никогда не слышал о таком. Были рассказы о страшной болезни, были странные переглядывания и шепотки в мою сторону, было презрение, но я списывал это на далёкое прошлое.
— Дети, отцы, матери. — его голос дрогнул, — Все теряли своих близких и любимых, скорбели и горевали. Но они… даже на толику не раскаялись. Им хватило наглости остаться на эльфийских землях, притеснить их, жить, паразитируя на нашем прогрессе, не соблюдая ни единой традиции. Даже просто не посвящая один единый день скорби случившемуся. Вот как они отплатили нам.
Эта ненависть, эта горечь, что невольно просачивались в его слова, хотя Эграссель очень старался сохранять холодный тон. Я никогда не слышал их от Эграссы в свою сторону — такого мозолящего глаза человека, из тех, кто принёс столько боли всем эльфам. Самому... Эграсселю?
Он не говорил мне унизительной похвалы, не сплетничал за спиной, в открытую общался со мною, не скрываясь и не стыдясь. Он был единственным эльфом, что был ко мне искренне вежлив; единственным, кто не проявлял ко мне подозрения и презрения лишь из-за того, кем я родился. И слушать его голос, вникать в пропитанным злобой и печалью рассказ о людях, о себе…
— Я прекрасно знаю, к чему приводит слепая ненависть и предрассудки.
— Лололошка- о, мы пришли, — прервался вдруг он.
Мы остановились. В какой-то момент я так сосредоточился на рассказе, что совсем упустил часть дороги.
Я замер. Такого одновременно прекрасного и жуткого зрелища я не видел. Прелестные, белёсые стены, испорченные засохшими кустами, давным-давно лишившихся и ветвей, и цветов. Тёмные окна и выделяющиеся позолотой узоры, что я до этого видел на других домах. Пустой, сероватый дворик — слишком неестественный на фоне цветущего зеленью города — и единственные живые цветы на пороге. Столь больших домов я не видел, больше, верно, были только здания администрации да у входа в город, чтобы покрасоваться перед зеваками, что впервые в городе, своим величием и утонченностью переплетенных вкусов разных рас.
— Извини, сейчас всё не слишком… презентабельно, — виновато улыбнулся мне Эграсса, — Я только-только собирался заняться этим.
Я вцепился себе в застёжку капюшона, мотая головой энергично, и восхищенно возражал:
— Нет, что ты! Очень даже! Мне… мне нравится. Эльфийские дома так красиво украшены.
Его улыбка превратилась во что-то довольное, более гордое, и его пальцы вдруг нежно погладили меня по предплечью.
— Это всё — народные узоры и орнаменты, — он наклонил голову вбок, — Идём.
Я бы хотел украсить свои изобретения чем-нибудь таким, подумалось мне. Но что же подойдёт таким утончённым, завораживающим узорам? Я ведь даже не знал смысла, вкладываемого в них.
Мимолетные мысли отступили, стоило нам ступить в особняк. В волнении перебирая ткань накидки соскальзывающими пальцами, я пожирал интерьер глазами. Дом, в котором Эграсса учился и жил, изобретал, был…
Отстранённо холодным. В нём (или хотя бы в часто используемых комнатах?) явно царил порядок, но навряд ли тут сновали преданные служанки или заботливо убиралась его матушка каждые выходные, чтобы сын и муж могли расслабиться после долгого дня. Я вообще ничего не слышал о матери Эграсселя, озарило меня, и хотя вопрос на языке крутился, я учтиво молчал. Сам же ненавидел, когда кто-то вставлял вопросы про отца.
Коридоры и проблески комнат в дверных проёмах словно и не были обжиты. Я послушно следовал за Эграссой, но пытливо вертел головой за его спиной. Никаких маленьких украшений, даже вездесущих цветов; слегка покошенные, запыленные картины; идеально ровно висящие накидки в прихожей, словно их и не трогали никогда — явно не Эграссы, цветов он таких не носил. Все его утеплённые плащи на зиму — тёплые, зелёные, а не холодно-фиолетовые. Это его… отца?
По спине невольно прошлись мурашки и я запнулся у лестницы, стоило взгляду наткнуться на дверь за лестничным пролётом, намертво запертую засовом. Неуютный, пустой дом заставлял беспокойство во мне шуршать и давить на грудь, и моя ладонь замерла над перилами, дрогнув. Во рту пересохло. Всё во мне кричало, что что-то не так, что мне нужно бежать.
— Ты чего? — Эграсса, выше меня на несколько ступенек, оглянулся через плечо. Заметив, откуда я спешно отвожу взгляд, он улыбнулся тепло, — Не беспокойся. Я же сказал: нам не помешают.
Его тёплая рука мягко перехватила мою похолодевшую ладонь, так глупо висящую над перилами, и потянула к себе. Но я ведь доверял Эграссе. Меня совсем не пугала возможная жестокость Эграсселя и не отталкивала мысль о том что он мог не врать и не преувеличивать в ту ночь. Мне было всё равно. Ведь я доверял так сильно, верил в него так отчаянно, что готов был жить в его тени и радоваться любой, даже самой снисходительной, ласке. Моё сердце билось глухо в ушах и его быстрый стук перекрыл все мысли о том, что там, за той дверью за лестницей, кто-то заперт. Я по-глупому улыбнулся, и на негнущихся ногах я начал подниматься.
Тёплая улыбка не пропала с губ Эграссы даже когда он отвернулся, его уши дрогнули довольно, и я неуверенно переплёл наши пальцы вместе. Он ничего не сказал, никак не отреагировал, и до самой его комнаты я уже не смотрел на коридор вокруг. Лишь на его спину; на светлую макушку, на золотистый блеск украшения и застёжку.
— Прошу, — учтиво сказал он, открывая передо мной дверь.
Щёки горели. Кольнуло разочарованием, когда наши руки разомкнулись, но продлилось оно совсем недолго — Эграсса плюхнулся на свою идеально заправленную постель и по-дружески похлопал рядом, и все мысли вылетели у меня из головы. В комнате тоже было чисто: ни брошенных на пол вещей, ни неряшливо кинутой хоть куда сумки после учёбы, ни бумажек на столе. Полки были заполнены книгами, а ещё — всё было заставлено растениями. Я неловко перешагивал их, никак не скрывая удивление. Скромные два цветочка снаружи и полное отсутствие зелени в доме прежде как-то совсем не вязались со свисающими плющами (откуда они вообще растут?..), пышными кустами и яркими бутонами в аккуратных вазочках и горшках, в каком-то намеренном порядке — язык у меня не повернулся бы сказать беспорядок — на полу и всех остальных поверхностях.
— Не переживай. Если наступишь и сломаешь, я вмиг всё исправлю, — Эграсселя явно веселили мои попытки ничего не перебить.
Я аккуратно опустился рядом, складывая ладони на коленях. Поверить только, я и правда сижу на кровати у Эграссы…
— Лололошка, — он прильнул ко мне поближе, — ты бы… хотел мира между людьми и эльфами, не так ли?
На его губах всё ещё была лёгкая, дружелюбная улыбка. Но теплота из глаз пропала — дружелюбный прищур слишком незаметно пропитался резкостью, смотрел так, словно видел меня насквозь. Я даже спрашивать не хотел, понял он это как-то сам или каким-то образом знал о моём разговоре с Гваэлинном.
— А как ты бы хотел добиться этого? — тут же выпалил он, и я понял: именно это Эграссель хотел узнать всё это время.
Я думал об этом. Много и долго, ведь и правда, как безродному человечишке пробиться ввысь; как стать настолько влиятельным, чтобы меня не убили на месте, узнай, что я полукровка? Мог ли я надеяться на какие-никакие связи из Академии, учитывая, что в основном в мою сторону эльфы смотреть брезговали… что говорить о такой острой теме. В конце концов, не только люди считали кровосмешение рас грязной. Союз эльфа и человека… мерзкая, пятнающая репутацию эльфов связь.
Вот, как говорила мне матушка, беспокоясь, что я приударю за какой-нибудь эльфийкой в Академии.
— Сначала… я создам себе имя, — я сжал ткань у себя на груди, смял так и не снятую на входе накидку, — я прославлюсь на весь Архей. Значит, мне придётся создать нечто… меняющее всё. Что-то, что заставит всех в Архее знать моё имя.
У меня не было ни родовитой фамилии, ни титула, ни уверенности в более влиятельных знакомых.
— Тебе понадобится много влияния для такого. Думаешь, сможешь добиться лишь изобретениями?
Мои навыки — всё, что у меня оставалось.
— Может, придётся создать не раз и не два, но я постараюсь. И моя слава, моё имя, может, даже титул… это станет моим источником какой-никакой безопасности. Да и в конце концов, тогда, даже если я и умру, — я вздохнул, — мой голос не потонет в сотне других. Люди, и эльфы, и орки, все. Они запомнят, кто я.
Конечно, в таком разномастном городе полукровки неизбежны. Искренняя любовь, насилие, десятки других причин… я был уверен: на улицах этого города скрывается множество полукровок. Мутации и генетические ошибки, может, тоже изувеченные с детства, лишь бы вписаться куда-то, к кому-то.
Я создам что-то, переворачивающее мир с ног на голову. Столько раз сколько потребуется. А после раскроюсь. Все эти прекрасные изобретения, что так улучшили их жизнь, были созданы слабым полукровкой. Грязной связью эльфа и человека родился тот, кто привнёс свет в жизни масс. Я больше не буду прятать ушей или своих шрамов на шее.
Они запомнят. Я сделаю всё, но они запомнят.
— Да и больше у меня ничего и нет.
Пальцы сжались сильнее, стоило Эграсселю опустить ладонь на моё колено. Я нахмурился, не понимая, чего это он. Утешить захотел? И прежде чем я открыл рот, он заговорил на, казалось бы, совсем отрешённую тему:
— Все эти растения, — он кивнул на зелень, занимающую всю комнату, — были выращены ну, не совсем моими силами.
— Вместо своего выпускного проекта, — он прильнул ко мне ближе, навалился всем телом, и дыхание у меня невольно сбилось, — я выращивал это всё.
— Не просто так! — улыбнулся он мне, и его голос дрогнул. Волнуется?.. — Я исследовал кое-что интересное. Кое-какую силу.
— Эй. Давай без загадок, — проворчал я, глазами перебегая от цветущих растений и его вцепившихся мне в колено пальцев.
— Сила, которая может дать то, что тебе так надо. Влияние, власть, толчок к чему-то великому.
Его ладонь оторвалась с моего колена, и я поклясться мог, что его пальцы дрогнули в неуверенности. Прежде чем мягко отодвинуть складки накидки и прикоснуться к моему животу. Я поперхнулся воздухом, дёрнулся назад — что он делает? Уши тут же загорелись, обожглась шея, но увидеть лица Эграссы я не мог.
— Знаешь, я был так удивлён, когда во снах со мной связалась сама Богиня, — он продолжал непринуждённо, но я слишком хорошо знал его, чтобы не уловить нотки напряжения. Ладонь легла мне на живот смелее, — Мой глупый отец так бездарно использовал Её силу.
Его вторая рука, до этого просто упиравшаяся в кровать где-то у меня за спиной, вдруг мягко легла мне на лопатки. Я судорожно сглатывал, не зная, отпираться и бежать или обмякнуть, посмотреть, куда всё завернёт. Может, когда-то я представлял себе что-то подобное, долгими и нудными ночами, когда после очередного заурядного дня в Академии жар в груди поднимался, и в памяти метались воспоминания того, как наши руки мимолётно касались друг дружки, как Эграсса обнимал меня, как я позволял себе прильнуть к нему, прячась за его спиною. И в фантазиях, стыдливых, из-за которых всё лицо горело и я прятал его в прохладу подушки, всё же, было так хорошо. Но в реальности.
В груди тянуло. И я не мог понять, хорошо это было или плохо.
Но ведь Эграсса плохо сделать мне не мог. Я сглотнул.
Рука с лопаток проскользнула мне на поясницу. Я сам не заметил, как аккуратно оказался на покрывале так идеально заправленной постели Эграсселя.
Органы словно скрутило от страха. От волнения.
Это было странно. Это было неправильно.
Очки с моего носа легко сняли и откинули куда-то вне моего поля зрения. Лицо Эграссы теперь было слегка размыто — но он улыбался. Я видел эту улыбку сотни раз.
Человек и эльф — это грязно. Человек и эльф — это мерзко и отвратительно. Это сильнейшее оскорбление, это позор, это запятнание чести и гордости, яшкаться со столько жестокими людьми и высокомерными, недостойными эльфами. Человек и эльф — это запретно. Так нельзя. И я прекрасно понимал, что стоит мне хоть нахмуриться неодобрительно, всё закончится в тот же миг.
И мне стоило сказать «нет». Сказать «остановись», не окунаться в эту грязь. Связываться с эльфами — уже ошибка, стоящая мне жизни, а уж идти на что-то большее, зная все риски — так вообще форменная глупость.
Я хотел уже было выдавить «хватит», хрипло и нехотя, потому что это то, что я должен был сделать. Но щёлкнула застёжка, с моих плеч слезла накидка. И ладонь вернулась на мой живот, поглаживая его, распаляя жар внутри меня. Эграссель навис надо мной — куда ни гляди, он.
Его очаровательное, улыбающееся лицо. Его длинные волосы, что слегка щекотали мне нос и щёки. Его столь прелестно расшитая рубаха. Тепло его ладони у моей щеки, что уперлась в кровать рядом.
Я смазанно коснулся его лица, провёл ладонями дальше. Заправил пряди за уши — хотя, скорее, просто зарылся в мягкие волосы пальцами. Я знал всё это, каждой клеточкой своего тела чувствовал, как это всё неправильно. Но, наверное, моя матушка тоже прекрасно знала, почему люди и эльфы так сторонятся друг друга. Она знала, куда ввязывается, она чувствовала, как и я, всю грязь их связи.
И я понял, почему даже зная всё, она позволила себе хотя бы на миг поверить сладким речам эльфа и оказаться в его объятиях. Такой простой, такой очевидный ответ.
Я притянул Эграсселя ближе, сам приподнялся слегка, и сделал то, о чём думал лишь в самых стыдливых и потаённых фантазиях — прижался губами к уголку его рта. Эграсса не поцеловал меня в ответ, но мне было достаточно его рук на мне; было достаточно неуверенных, но столь нежных поцелуев на щеках, челюсти, у ушей. Меня совсем не заботило, что Эграссель увидит мои заострённые уши, мне было плевать, когда он развязал мне ворот и прижался губами к маленькому шрамику прямо по центру шеи, когда кончиками пальцев прошёлся по грубым отпечатках рук, а после ниже, ниже, ниже.
Наверное, я что-то шептал себе под нос, я метался и цеплялся за него, шумно дышал, то не мог заставить себя оторвать глаз от лица Эграсселя, то прятал глаза в сгибе локтя, не вынося смущения, ведь Эграсса был так близок ко мне.
Моё тело дрожало, я не знал, куда себя деть. Я вздрагивал от прикосновений кожа к коже, задыхался от мурашек по коже, издавал что-то уж совсем постыдное среди вздохов. Это не было мимолётным желанием удовлетворения, не было тоской по хоть чьим-то прикосновениям. Ответ был до такого глупого простым, очевидным, неинтересным даже.
Я любил. И потому позволил Эграсселю выпотрошить всю мою душу, увидеть меня в самом уязвимом состоянии, даже не думая, зачем и почему, просто позволить себе расплавиться и отдаться импульсу, даже если страшно, даже если волнительно, даже если непонятно.
Ведь Эграсса был рядом. И больно сделать он мне не мог.
Я открылся Эграсселю полностью. Позволил ему узнать мою самую последнюю тайну, что я свято хранил, дал сделать с собой что-то немыслимое, я пошёл у него на поводу практически без вопросов. Я открылся ему, он — мне.
Эграссель рассказал мне про немыслимую силу, благодаря которой можно было даже путешествовать сквозь миры. Он поделился ею со мной.