Призрак. Часть 2

Ноябрь превратил вашу жизнь в сплошной, непрекращающийся ад. Мозг не заблокировал ужас той роковой ночи, как это часто показывают в кино. Вопреки надеждам, вы помнили всё. Слишком чётко, до мельчайших, ранящих деталей.

И хотя в состоянии дикого, парализующего шока вы в первые же часы добежали до круглосуточной аптеки и приняли экстренную контрацепцию, это не принесло облегчения. Да, биологически вы были спасены. Никакого ребёнка не было, но ментально эта ночь уничтожила вас до основания. Жестокий гормональный сбой от убойной дозы лекарств наложился на тяжелейший посттравматический синдром, превращая каждый день в пытку. Вас ежедневно тошнило, измученный стрессом организм отказывался работать нормально, цикл полностью остановился, а в ушах без конца стоял этот проклятый, вкрадчивый бархатный голос.

Измученная паранойей, удушающим страхом темноты и непреходящим отвращением к собственному телу, вы медленно, шаг за шагом, сходили с ума. Дежурный психолог из бесплатного кризисного центра, к которому вы обратились втайне от всех, ничем не мог помочь. Её шаблонные фразы разбивались о глухую стену вашего кошмара. В один из серых, липких вечеров, не выдержав гнёта травмы, вы решили оборвать этот ужас раз и навсегда. Выгребши из домашней аптечки все таблетки, до которых смогли дотянуться, вы заперлись в ванной.

В это же самое время Кирилл Чудомирович Флинс заново учился быть человеком. Возвращение в живое, тёплое тело принесло ему не только пульс, но и парализующую, невыносимую совесть. Настоящая человеческая эмпатия, которой он был лишён так долго, теперь жрала его заживо, выжигая душу изнутри. Он слишком ясно помнил ваши слёзы под своими пальцами. Помнил ваш крик. Он понимал, что стал грязным, ничтожным преступником, которому нет оправдания. Единственным якорем, удерживавшим его от петли, оставалось то самое ночное обещание — материально обеспечить вас и малыша. Кирилл был железно уверен, что ритуал прошёл успешно и вы забеременели.

Чтобы сдержать слово, ему были нужны ресурсы. Поскольку после той злополучной экспедиции Флинс официально числился пропавшим без вести, он пошёл по единственному логичному пути — явился к бывшим коллегам в Институт археологии. Хладнокровно наврал руководству, будто всё это время страдал от тяжелейшей амнезии, скитался по глухим полузаброшенным деревням и только сейчас начал смутно приходить в себя. Ему поверили. Научное сообщество ликовало. Начальство помогло экстренно восстановить легальные документы, а юристы разблокировали его старый банковский счёт, куда когда-то приходили крупные международные гранты за раскопки.

Получив доступ к своим законным деньгам, Кирилл сразу же принялся искать ваш адрес. Он не собирался устраивать сцен. В его планах было оставить сумку, туго набитую купюрами, у двери и исчезнуть из вашей жизни навсегда. Конечно, он мог бы попытаться извиниться, вымолить прощение... Однако Флинс прекрасно понимал: за такое не прощают. И вряд ли жертва захочет когда-либо снова услышать его голос.

Однако всё пошло прахом. Когда Флинс подошёл к вашей квартире и уже занёс руку, чтобы постучать, за дверью раздался глухой, тяжёлый стук упавшего табурета. Кирилла прошиб ледяной пот. Сердце испуганно забилось в рёбра. Навалившись всем телом на хлипкую деревянную дверь, он со второй попытки с мясом выбил замок и ворвался в душную ванную.

Вы лежали на холодном кафельном полу в глубоком обмороке. Бледная как мел, с посиневшими губами, окружённая пустой блистерной упаковкой. Мужчина подхватил ваше обмякшее, невесомое тело на руки, судорожно нащупал едва уловимый, нитевидный пульс на запястье и лихорадочно набрал скорую, хрипя в трубку адрес. До приезда медиков он мог только судорожно прижимать вас к себе, молясь всем известным богам и не зная, что в эти самые минуты от тяжёлого отравления и нехватки кислорода ваш мозг уже медленно отключался.

Прошли двое суток. Все эти бесконечные сорок восемь часов Кирилл провел в больничном коридоре. Он не находил себе места, меряя шагами холодный, пахнущий хлоркой линолеум перед дверями реанимации и вздрагивая от каждого звука. На исходе вторых суток тяжёлые пластиковые двери наконец распахнулись, и из блока вышел усталый дежурный врач. Кирилл тут же подскочил к нему. Бледный, с залёгшими тенями под глазами и трясущимися руками, он засыпал доктора вопросами, едва сдерживая накатывающую панику:

— Доктор... Доктор, ну что там? Она жива? С ней всё в порядке? Как ребёнок?!

Врач устало снял медицинскую маску, недоуменно нахмурившись и смерив Кирилла долгим, странным взглядом.

— Мужчина, успокойтесь. Пациентка только что пришла в себя. Кризис миновал, её жизни больше ничего не угрожает, все показатели стабилизировались. Сейчас мы готовим её к переводу в обычную профильную палату. Но... Какой ребёнок? О чём вы вообще говорите?

Кирилл на мгновение оцепенел, чувствуя, как земля буквально уходит из-под ног, а воздух становится густым, как кисель.

— В смысле... Как какой? — пролепетал он, теряя дар речи. — Она ведь... Беременна. У неё должен быть срок несколько недель. Что с плодом? Был выкидыш из-за токсического шока?

Врач раздражённо вздохнул и устало покачал головой.

— Молодой человек, возьмите себя в руки. Нет у неё никакой беременности и не было. В ходе экстренного комплексного обследования при поступлении мы не нашли ни единого следа плодного яйца. Зато в крови обнаружили остатки убойной дозы гормонального экстренного контрацептива. Ваша девушка приняла его ещё в самом начале месяца. Так что задержка и тошнота, о которых вы, видимо, думали — это просто сильнейший побочный эффект от препаратов на фоне тяжелейшего психологического стресса.

Врач поправил халат и уже тише добавил, глядя Кириллу прямо в глаза:

— Но вам сейчас нужно думать совершенно о другом. Из-за тяжёлой токсической гипоксии во время отравления у пациентки пострадал мозг. У неё развилась ретроградная амнезия. Она начисто забыла весь последний месяц своей жизни. Не помнит ни как таблетки глотала, ни почему это сделала. Для неё сейчас на дворе всё ещё конец октября. Санитары как раз заканчивают её оформление, сейчас её перевезут в палату номер четыре. Можете идти туда, она уже в полном сознании, но разговаривайте предельно осторожно, без лишних потрясений и расспросов. Ей нужен абсолютный покой.

Врач развернулся и ушёл, оставив Кирилла стоять посреди пустого, залитого мертвенно-белым светом коридора. Слова доктора били наотмашь, лишая сил. Флинс понял, что его пафосное, благородное ночное обещание «всем обеспечить вас двоих», как и вся иллюзия искупления, разбились вдребезги. Никакого ребёнка не было. И не будет.

Он получил своё живое тело, ритуал сработал без сучка и задоринки, но цена за это спасение оказалась грязной, эгоистичной и неприкрытой. Он остался один на один со своим преступлением, которое теперь ничем нельзя было оправдать, компенсировать или загладить. Не перед кем было извиняться деньгами.

Кирилл на неслушающихся, ватных ногах дошёл до конца коридора и остановился у четвёртой палаты. Он заглянул внутрь через небольшое стеклянное окошко двери как раз в тот момент, когда санитары перекладывали вас с каталки на жёсткую больничную койку. Вы выглядели измученной, исхудавшей и очень бледной, но ваши глаза действительно были открыты.

Когда медперсонал покинул палату, Кирилл осторожно, едва дыша, толкнул дверь. Тихо скрипнув петлями, она закрылась за его спиной, отсекая больничные шумы.

Флинс медленно подошёл к кровати. Внутри него всё сжалось. Он приготовился к самому худшему — к вашим крикам, мгновенной волне ненависти, слезам, панике и немедленному вызову полиции. Он заставил себя замереть, ожидая удара, но тут же одернулся себя, вспомнив слова врача.

Вы медленно повернули к нему голову. Посмотрели на него чистыми, спокойными, совершенно не помнящими пережитого ужаса глазами. На вашем лице не отразилось ни страха, ни узнавания. Вы лишь слабо, растерянно улыбнулись вошедшему:

— Здравствуйте... Извините, а вы кто? Мы знакомы?

Кирилл замер у кровати, забыв, как дышать. Вы действительно его не помнили. Для вас всё ещё длилось мирное, безопасное начало той роковой ночи. И теперь он стоял перед вами — ваш спаситель и ваш палач в одном лице. Стоял и понимал, что эта хрупкая, спасительная медицинская амнезия может разрушиться в любую секунду. От первого же неосторожного слова. От первого же знакомого звука его бархатного голоса.