-
Жить по сути это постпенно разрушать себя. Так может идеальна я жизнь это быстрое разрушение
в мире этого маленького человека лакановский «объект а» — недостижимый объект желания, оказался не возвышенной мечтой — например, пожертвовать себя во имя чего-то большего, а странной и постыдной, больной фантазией — например, вылепить Гитлера из говна.
Угаров дал своим персонажам заговорить через стыд о своих маленьких жизнях и уродливых мечтах, то ли зафиксировал, то ли сам выдумал и навязал речь, мышление, модус операнди нашего современника — как историю обыкновенного безумия, вязкий, сбивчивый бред, частицы которого сфокусированы в подобие сознания только за счёт гравитации одной уродливой Одержимости, центра его маленького, жуткого мироздания
Скорее всего, это вообще было первое массовое культурное явление в России, где было честно показано, что люди — это абсолютно ёбнутые существа. А так называемый маленький человек, если отбросить христианскую жалость, построенную на ней традицию большой русской литературы и поскоблить фасад, — ёбнут фундаментельно, наглухо и бесповоротно, что можно осознать, лишь раз вглядевшись в ночные окна и то, что происходит за ними. А за ними, в свободное от работы время свободный человек лепит Гитлера из говна, ведомый какой-то шизофренической музой, одной ему известной одержимостью.
Сам обыватель, в сущности своей, и есть домашний диктатор, но к счастью слишком трусливый и безвольный, иначе бы уже давно подчинил всех домочадцев и земляков своим тихим перверсиям, заставил всех лепить гитлеров из говна. Слушать букера, джубили, пирокинезиса, всех остальных (имя им — Легион), и с упорством Братишки доказывать незнакомцам в интернете их талант и значение для культуры. Впервые сев за этот гончарный круг, человек сам себя проклял, бессрочно себя репрессировал, обрёк себя на этот мрачный сизифов труд. Мне давно перестала быть близка драматургия Угарова и схожие вещи в искусстве, как, например, метод Разбежкиной, вербатим в целом. В какой-то момент все те же судебные заседания, из декламаций которых вырос вербатим как метод, стали настолько красноречивые, что отпала потребность в их художественном обрамлении. Глоссолалия маргиналов переполнила эфир, и сами они вдруг стали агрессорами — как получившие свою порцию сочувствия и превратившиеся в садистов бомжи в гениальной «Виридиане» Луиса Бунюэля. Допустим, я даже принял, что все эти странные, маленькие и ебанутые герои — тоже люди, что обыватель — всегда перверт, и поэтому обывателя как такового не существует, но дальше встаёт вопрос: что с этим знанием делать? Принимать всех, как Христос? Строить заповедник для каждого сошедшего с ума?
с ее конца жизни эта мысль выглядит иначе, чем с его
познал старость – не как скудость сегодняшних сил, а как ограниченность горизонта будущего
Счастье не остается в истории, не составляет ее материи … оно не просто одинаково, если следовать толстовской формуле, оно ничего не значит на больших весах судьбы, им ничего нельзя искупить, оправдать, спасти, как если бы оно было фальшивыми деньгами.
пытались осваивать мир культями интеллекта
Они не слишком заметны: их сочтут в лучшем случае эксцессами, превышением полномочий, произволом командования. Им не прорасти повсеместно сей же час; старый мир не примет новое зло – не потому, что благочестив, а потому, что у него есть свое зло, сообразное эпохе. И зло новое будет скитаться, ища себе места, поселяясь в головах психопатов, в памфлетах радикалов, – пока старый мир не исчерпает себя и оно не взойдет, не вырастет в полную силу на его трупе, питаясь брожением распада.
С народом более-менее ясно — это третья варна, "вайшьи", то есть все, кто не "жрецы", не "воины" и... не рабы. Свободные труженики мирных профессий, имеющие голос в народном собрании.
А вот рабы — это те, кто голоса лишён, причём вследствие того, что раб лишён воли — у него есть только воля его господина. И в этом, в частности, фундаментальная проблема современных демократий, потому что всеобщее избирательное право формально наделяет раба голосом, но воля-то к нему впридачу не идёт — и он в итоге голосует не "как сам думает" (он никак не думает), а как начальство (жрецы и воины) скажет.
Путь, проходимый нами во времени, усеян обломками всего, чем мы начинали быть, чем мы могли бы стать
Тебя решили. Как задачу. Ты — механизм. Химия и электричество. Все, чем ты являешься, каждый сон, каждое действие — все в конце концов сводится к изменению напряжения где-то в организме
потому что после будут только короткие беседы с врачами, названия бессильных лекарств, бесполезных процедур, а потом, скоро, слова скажут над ним
Общепринятые книги — всегда зловонные книги: запах маленьких людей пристаёт к ним
Большое историческое событие создает своего рода силовое поле, смещая реальность, искривляя линии судеб, проверяя на прочность жизненные решения и поступки, которые в обычной, ровно текущей жизни могли «работать», хотя были неточны. Все скрытые напряжения вырываются на поверхность, срабатывают все заложенные ранее
Не иерархична только куча мусора
хорошая критика — это диалог текста и объекта
Россия — страна, где комикс вынужден оправдываться за свое существование
У России есть только два союзника — авангард и андерграунд
Все остальное в отечественном искусстве ХХ века кажется лишь переходными формами между этими полюсами, где один разрывал с прошлым ради будущего, а другой создавал параллельную реальность, отрицая настоящее.
Отпуск всегда меня пугал: я не могу представить жизнь без тревоги и писем, без «коллеги» и «с уважением», без вордов, зумов и проектов. Поэтому для меня оказаться на море в разгар сезона значит добровольно погрузиться в особую форму современного ада, где нужно платить за возможность вздремнуть на раскаленном шезлонге под аккомпанемент криков аниматоров и визга молодежи, рассекающих на «надувном банане».
В один из таких дней — а других на море и не бывает — А., наблюдая, как я переворачиваю страницы Беллини, спросила:
А. никак не прокомментировала, только приподняла бровь.
Вечером мы, по Беллини, встретились с друзьями, которых не видели больше двух лет. Ребята спросили меня как дела, и я с энтузиазмом продавца, описывающего преимущества одной кофеварки от другой, начал рассказывать о проектах и идеях, о друзьях, занимающихся «производством смыслов», о необходимости создания института критики... В общем о том, как важно все то, что неважно в отпуске.
Когда я, наконец, сделал паузу, чтобы выпить вина, подруга произнесла:
Вот и конец – успел подумать. Не вспомнил ни маму, ни папу. Просто сполз в жидкую грязь. И тихо умер
вкус — это роскошь прошлого. Теперь у нас есть только подшар
У естественного отбора нет предвидения. Его заботит только то, что работает сейчас. Именно поэтому мы по большому счету думаем только об одном. О мгновенном вознаграждении. Больше сахара, больше секса, больше потребления. Наше нутро не верит в последствия.
Каждый, кого выбирали за обещание хоть что-то изменить, оказывался на зарплате у людей, которых все устраивало как есть.
контроль возможен без понимания, а управление — без ответственности
Человечество — не субъект истории, а временный механизм в более крупных процессах.
Будущее принадлежит не тем, кто понимает, а тем, кто лучше вписывается в динамику систем.
Сознание — не венец эволюции, а побочный эффект, от которого эволюция рано или поздно избавляется.
«Пояснительные записки и резюме постфактум, — подумал Дежарден. — Вот и все, что мы получаем. Вот и вся свобода воли
Выбор всегда между кровью и процветанием