Солнечная ночь - глава 6
Эти два слова, словно ветви одного дерева, вполне можно отнести к человеку, с которым я встретился, когда мне только исполнилось двадцать. Я уже достиг совершеннолетия и мог официально устроиться на нормальную работу, но по-прежнему доставлял горячие и тяжёлые миски на скутере.
Пожалуй, то время можно назвать одним из самых мрачных периодов в моей жизни. Я проводил дни, ощущая безысходность из-за отсутствия какого-либо прогресса в своём творчестве. Это беспомощное состояние даже заставило меня на время прекратить рисовать, хотя раньше я не пропускал ни дня.
Для меня это стало очередной пыткой. Я оказался в ситуации, когда потерял возможность заниматься единственным, что действительно умел, – рисовать. Пытаясь взять себя в руки, я носил в кармане несколько своих рисунков, которые казались мне удачными. Даже пробовал полностью отключаться, чтобы вызвать в голове хоть какие-то образы для вдохновения. А когда дошло до того, что мой самый любимый набросок, на котором было изображено его лицо, не пробудил в голове никаких мыслей, меня охватил настоящий ужас.
Ну почему это произошло? Почему пустота, которой никогда не было, овладела мной? Я словно попал в кошмар, где сколько ни води кистью, белый лист останется пустым. И то, что я встретил этого человека именно в тот безумный период, действительно можно назвать невероятным совпадением и судьбой.
— Я пришёл за миской, — стоя перед массивной деревянной дверью небольшого трёхэтажного здания без единой вывески, я безучастно произнёс заученную фразу.
[Прим. пер.: Корее распространена практика, когда рестораны доставляют еду в многоразовой посуде, а через какое-то время курьер возвращается за ней, чтобы забрать обратно.]
Молодой человек, открывший дверь, напряжённо посмотрел на меня и, со словами «одну минутку», вошёл обратно в дом. В любой другой день я бы задался вопросом, почему он так на меня посмотрел. Однако, находясь в подавленном настроении, я опустил голову и ждал, когда мне вынесут миску. Неожиданно до носа донёсся запах из открытой двери, и я снова поднял голову.
Запах был мне до боли знаком – масляные краски. Только тогда я понял, что это огромная художественная мастерская. Краем глаза я заметил всё то, что с завистью разглядывал в художественных школах, куда доставлял заказы. Это место выглядело как настоящий рай. Однако вскоре я вспомнил, что не увидел на здании никаких вывесок.
Неужели это не академия? Не может быть. Внутри всё было заставлено множеством картин. И не напечатанными полотнами, а настоящими картинами, каких я почти не видел. Мне нестерпимо захотелось войти внутрь и хорошенько всё рассмотреть. Сделать шаг вперёд и оказаться окружённым не однообразными, бездушными рисунками, которые рисовали студенты, а богатством цветов и удивительных форм.
У меня захватило дух. Я так давно не испытывал желания рисовать, что едва сдерживал дрожь в руках. Однако моё тело, привыкшее к нелегкому труду и закалённое пятью годами курьерской работы, отказывалось поддаваться минутным порывам. И всё же желание войти внутрь было настолько сильным, что я почти переступил порог, не дождавшись, когда вернётся тот молодой человек.
Я бы действительно не удержался и сделал это, если бы кто-то неожиданно не вышел изнутри. И особенно, если бы этот человек не оказался мне знаком. По правде, это было невероятно – передо мной возник мужчина, которого я видел лишь однажды, десять лет назад. Вместе с мальчиком с пустым взглядом странным образом в моей памяти ясно отпечатался этот человек, который когда-то отвёз меня в больницу и одарил тёплым взглядом.
Его тон был таким же резким, как тогда, но взгляд выдавал волнение. Кивнув, я заметил, что у него прибавилось седых волос. В руках он держал один из моих рисунков, который несколько дней пролежал смятым в моём кармане и, вероятно, выпал, когда я доставлял сюда заказ. Мужчина некоторое время молча смотрел на меня, а затем коротко бросил:
Конечно, он меня не помнил, однако наша вторая встреча полностью изменила мою жизнь. И дело не только в том, что, увидев мои рисунки, он разрешил мне рисовать в своей мастерской, – удивительно, но все три этажа принадлежали ему. Как я узнал позже, он был профессором известного университета и очень популярным художником в нашей стране. Я знал, что ему нравились мои рисунки, хотя он ни разу не говорил этого вслух. Когда я приходил рисовать в мастерскую по ночам после работы, он всегда стоял за спиной и внимательно следил за процессом.
Он давал мне советы по всем вопросам, с которыми я не мог разобраться: как работать с цветом, линиями и пространством. Шаг за шагом обучал меня основам, которые нужно было усвоить с самого начала. Я удивлялся, почему он так добр, но, по словам его ассистента, который также работал в университете, профессор видел во мне талант. Когда я спросил, талант ли это к рисованию, ассистент покачал головой. Он ответил: «Страсть к любимому делу» и, слабо улыбнувшись, посоветовал мне ни в коем случае не терять её, потому это то, чем он сам бы очень хотел обладать.
Впрочем, я не особо задумывался о том, есть ли у меня страсть или талант. В то время единственно важным для меня было сражение с формами, которые не желали подчиняться мне. Я и не замечал, что учитель, помощник-хён и несколько человек, периодически захаживающих в мастерскую, наблюдали за мной. Более того, ни разу не удостоился похвалы от учителя за свои рисунки. Поэтому я даже не имел представления о своём уровне, только предполагал, что он, наверное, немного выше среднего. Однако на второй год моего пребывания в студии кое-что произошло.
Кажется, это случилось на рассвете, когда я только закончил свою первую картину на большом холсте размером 193 на 130 сантиметров, который в шутку предложил мне ассистент-хён. Застыв с кистью, перепачканной разными красками, я бессмысленно смотрел на готовую работу, когда услышал за спиной чьи-то шаги. Обернувшись, я увидел учителя и ассистент-хёна. И только хотел спросить, что они делают здесь в такой ранний час, как учитель, пристально смотревший на мою картину с плотно сжатыми губами, резко развернулся и вышел.
Я бросил на хёна непонимающий взгляд, но он тоже рассматривал холст с серьёзным лицом и ничего не говорил. Мне стало неловко нарушать тишину, но вдруг из-за двери донёсся громкий и взволнованный голос учителя:
— Эй, срочно ко мне! Что? Зачем звоню с утра пораньше? Да просто приезжай. Разве не проще приехать и посмотреть самому, чем идиотские вопросы задавать?! Давай сюда сейчас же, тупой ублюдок! Взгляни на это своими глазами и всё поймёшь!
Примерно через час в мастерскую, запыхавшись, ворвался «тупой ублюдок», который, как выяснилось позже, оказался директором знаменитого художественного музея и давним приятелем учителя. Но я так и не смог понять, почему он должен был спешить, почему учитель так взволнованно звонил ему и почему ассистент-хён продолжал пялиться на мою картину. Мне оставалось только собрать свои вещи и тихонько взять ключ от мастерской, ведь пришло время идти на работу. Помню, как ушёл, погружённый в свои мысли, и даже не попрощался с ними, так увлечённо обсуждающими мою работу.
Для меня не имело значения, где именно рисовать, однако после того дня я начал получать различные предложения. А самое странное из них было от учителя. Я искренне не понимал, почему он так настойчиво хотел отправить меня в другое место. Оставалось только молча слушать его, не в силах ни кивнуть, ни согласиться.
— Отправляйся на большую сцену. Я переживаю за тебя. Ты наивный и простоватый, потому что кроме своих картин ничего не видишь. Но здесь тебе точно не место. На этом крошечном, чёртовом клочке земли ценность картин определяет не талант, а твоё образование, происхождение и связи с нужными людьми. Тут у тебя просто не будет шанса. Поэтому поезжай туда, где больше возможностей, и покажи всем, на что ты способен.
На самом деле, мне хотелось возразить. Я понимал, что пытался сказать учитель, но мне не нужны были те возможности, которые он считал важным. И я не стремился к признанию. Однако, будто предугадав мой ответ, он быстро заговорил:
— Тебе не просто представился удачный шанс получить финансовую поддержку. Неужели ты не понимаешь, что для тебя это освобождение? Настоящая свобода – рисовать только те картины, которые ты хочешь, и вдыхать запах масляных красок до самого конца жизни. Разве это не прекрасно? Ты сможешь доказать всему миру, что твоё творчество и есть настоящая свобода.
Я никогда прежде не путешествовал и даже не ездил на поезде, но зимой, в возрасте двадцати двух лет, впервые сел в самолет и отправился в чужую страну. Не уверен, насколько успешно мне удалось доказать ту свободу, о которой говорил учитель, но не буду подробно рассказывать о том, что делал в Америке в течение шести лет. Как нетрудно догадаться, я просто рисовал. И этот период был важным для меня, потому что он стал основой для того, чтобы мои картины смогли приблизиться к «монстру». Если взглянуть на то, как они менялись на протяжении лет, можно легко заметить: я действительно вырос.
Так что люди недоумевали: почему я вернулся в Корею именно тогда, когда стоило максимально сосредоточиться на своём творчестве? На самом деле, в то время я переживал творческий кризис. Это не было временной потерей энтузиазма или мучительным непониманием того, чего хочешь, а настоящим спадом, когда я не мог даже взять в руку кисть. Тогда до меня случайно дошла одна новость, из-за которой я и приехал в Корею.
И сейчас я расскажу о том, как провёл месяц в Корее после шестилетнего отсутствия, пытаясь найти нечто важное.