Солнечная ночь – глава 7
После шести лет, проведённых за границей, я встретил учителя, к которому испытывал глубокую благодарность. Однако всего через несколько дней его дружелюбное выражение сменилось криками.
— Что?! — словно не веря своим ушам, учитель с грязными пятнами краски по всей одежде уставился на меня широко раскрытыми глазами. — То есть ты теперь будешь уборщиком?
— Нет, — я отрицательно покачал головой.
Тогда он резко повернул своё покрасневшее лицо к директору Сону.
— Эм, сейчас никто не использует слово «уборщик». Ах, то есть уборщик не совсем то. Просто помощник по дому, который берёт на себя мелкие поручения…
Директор Сон, для которого, как и шесть лет назад, учитель был авторитетом, отступил назад с испуганным лицом. И как только он это сделал, на меня снова обрушился поток криков:
— Что вы там мямлите?! Кто в здравом уме станет возвращаться на родину спустя столько лет, чтобы выполнять какие-то «мелкие поручения»?! Эй, чёртов ты засранец! Совсем с ума сошёл?!
Его голос становился всё громче, и люди, находившиеся снаружи, сбежались на шум. Учитель уже было рванулся вперёд с раскинутыми руками, будто собираясь придушить меня, но, к счастью, его остановили.
— На кой чёрт тебе это нужно?! — закричал он так, что я забеспокоился о состоянии барабанных перепонок тех, кто находился рядом. Даже остальные люди, пытавшиеся успокоить его, начали бросать на меня недовольные взгляды. Я почувствовал себя неловко, но всё же спокойно ответил:
Почему с таким мощным голосом он не стал певцом? Этот вопрос, очевидно возникший в головах всех присутствующих, пришёл и ко мне. Однако вскоре его вытеснил образ, который даже спустя годы всё ещё жил в моём сознании.
Учитель и все, кто пытался его остановить, с недоумением посмотрели на меня.
— Какое счастье? — переспросил он спустя какое-то время, и я слабо улыбнулся.
— Единственное счастье, которое было у меня в детстве.
Учитель, всплывший после разговора о счастье, в итоге был вынужден изолироваться от меня из-за поднявшегося давления. Чувствуя себя немного виноватым, я сбежал на крышу мастерской. Присел на длинную деревянную скамейку, похожую на те, что стоят в парках, и ощутил, как мир вокруг внезапно стих. Учитель всегда ценил отдых, поэтому крыша была оформлена как сад, что позволяло наслаждаться запахом травы, не спускаясь вниз.
Почувствовав небольшое облегчение, я наконец смог спокойно обдумать случившееся. Слова, сказанные учителю, не были ложью. В доме, ради которого я приехал, действительно находится эта картина. Всего неделю назад я узнал о том, что её перевезли из места, с которым связаны мои болезненные воспоминания.
— Эту картину кому-то продали.
Слова Фреда отвлекли моё внимание от пустого холста, на который я бездумно смотрел с кистью в руке. Человек, организовавший мою первую выставку в галерее и время от времени приходивший проверить, не умер ли я, каким-то чудом продолжал поддерживать общение со мной, крайне скупым на слова, вот уже шесть лет.
Я всегда впускал его в свою мастерскую, потому что он один из немногих, кто легко вписывался в это тихое место. Фред мог часами оставаться рядом, практически не говоря ни слова, и всё это время просто наблюдать за моей работой. Со временем его присутствие стало восприниматься как нечто естественное. А ещё он был единственным, с кем я говорил о своей любимой картине.
Я предположил, что аукцион такой знаменитой картины должен был пройти в США. Но Фред откинул свои каштановые волосы, улыбнулся и дал неожиданный ответ:
Наслаждающийся моим неподдельным интересом к теме, которую он поднял, Фред загадочно улыбался, не торопясь делиться информацией.
— Сделаешь это со мной хотя бы разок – расскажу.
Это была старая шутка, которую он повторял при каждом удобном случае, но в этот раз я встал и уверенно подошёл к нему, сидящему на столе.
Затем, положив руки ему на плечи, я впервые за шесть лет ответил на эту шутку. Фред явно растерялся – его губы слегка напряглись при первом прикосновении. Но в следующую секунду он притянул меня за талию и, не теряя времени, открыл рот. Я не ощутил никакой неловкости из-за того, что целовал мужчину. Моей единственной проблемой было то, что как художник, рисующий в основном людей, я не испытывал ни к кому влечения. Однако всегда считал, что, когда дело доходит до секса, пол не имеет значения.
— Вау, — завершив поцелуй, Фред тихонько выдохнул. Судя по его довольной улыбке и тому, что он продолжал обнимать меня за талию, ему понравилось. — И это только от одного поцелуя…
— Ну так что с картиной? — спросил я, отстранившись от него.
Фред пожал плечами, достал из кармана бумажку и протянул мне.
— Вот. Там на корейском, я это не выговорю.
Я развернул дважды сложенный лист. Чёрной ручкой были написаны имя и должность человека, купившего картину.
«Чхве Джэ Хо, управляющий директор xx General Trading Company».
— Ты правда собираешься уехать?
Знакомый голос вырвал меня из раздумий, и я повернул голову. Чуть постаревший ассистент-хён, который в нашу последнюю встречу радостно делился новостями со своей работы в университете, присел рядом со мной на скамью.
— Да, — коротко ответил я и снова устремил взор на горизонт. Тогда он нерешительно продолжил:
— Директор Сон мне всё рассказал. Значит, ты узнал, что картина теперь находится в том доме? Но если ты приехал только ради неё, разве обязательно устраиваться туда работать? Ты всегда отличался нестандартным подходом к решению проблем, но, думаю, достаточно просто попросить, и тебе её покажут.
— На самом деле, дело не только в картине.
Я замолчал, не зная, как объяснить. До возвращения в Корею и встречи с директором Соном у меня не было никаких планов. Я не мог поверить, что имя, написанное на записке, принадлежит тому самому человеку, и уж тем более не ожидал, что картина, которую мне так хотелось увидеть, окажется связана с ним. Скорее, возвращение в Корею было для меня просто способом убежать от творческого кризиса.
Так что я ни на что особо не рассчитывал, когда попросил директора Сона устроить мне встречу с владельцем картины, сохранив мою личность в тайне. Просто предположил, что он может знать его, ведь этот человек приобрёл такую известную картину. И был очень удивлён, когда директор подтвердил их знакомство. Однако предложение поработать в этом доме несколько недель оказалось для меня настоящим сюрпризом.
Конечно, директор Сон согласился исполнить мою просьбу, рискуя навлечь на себя гнев учителя, только потому, что я пообещал организовать свою первую выставку в Корее. Этот человек, одержимый живописью не меньше меня, не стал допытываться, как ассистент-хён, о причинах такого странного способа проникновения в дом. Поэтому сейчас мне было сложно дать внятный ответ. Я не был красноречив, да и за последние шесть лет привык в основном молчать. Лишь спустя долгое время под ожидающим взглядом ассистента-хёна мне удалось выдавить из себя:
— Просто не спрашивайте ни о чём и позвольте мне уйти. Я хочу проверить одну вещь и кое в чём разобраться.
Ассистент-хён явно хотел спросить что-то ещё, но он лишь понимающе кивнул и встал, оставив меня одного. Из всего, что я ему сказал, одно было правдой, а другое – ложью. Мне действительно нужно было проверить кое-что, но разбираться ни в чём я больше не хочу. Прошлое, которое многие сочли бы ужасным, и тайна моего рождения меня не волновали. Всё моё внимание было сосредоточено на живописи, а такие вещи, как месть или поиск своих корней, казались мне такими же незначительными, как размышления о том, что съесть на обед.
Однако со временем, по мере углубления в живопись и обретения собственного стиля, во мне неожиданно вспыхнул интерес к тому, чего, как я думал, у меня никогда не было. Всё изменилось в тот момент, когда я взглянул на завершённую картину и вдруг ощутил, что в ней чего-то не хватает. Озарение, вспыхнувшее, как молния, принесло за собой ключ к разгадке.
Примерно месяц назад я начал замечать первые признаки творческого застоя. А после встречи с пожилой парой, пожелавшей заказать у меня картину, и вовсе не смог заставить себя взять кисть в руки. Хотя именно портреты принесли мне известность, я редко получал на них заказы. Мои работы часто критиковали за чрезмерный натурализм и откровенность, поэтому я удивился, что эта счастливая пара выбрала именно меня. Когда я спросил, в чём причина, бабушка, которая выглядела втрое старше меня, мягко улыбнулась и ответила:
— Мы подумали, что если такой художник, как вы, сможет запечатлеть в картине наши чувства, это будет прекрасно.
Я понимал, о каких чувствах она говорила, но просто не мог передать их на холсте. Потому что понимал это только головой. С тех пор я ничего не рисовал и был вынужден серьёзно задуматься.
Может ли быть, что моя одержимость рисованием лишила меня чего-то важного?
Как если бы, направив всю свою энергию в одну точку, я потерял возможность испытывать эмоции. Долгие мучительные часы размышлений были заполнены страхом, что я никогда не смогу испытать то, о чём она говорила, и жизнь пройдёт зря. Однако спустя месяц в моих руках оказалась записка.
Новость о картине и имя первого человека, который вызвал во мне интерес, появились одновременно. Так что я должен был проверить. Зачем? Сам не знал. Просто возникло навязчивое ощущение, как песок, попавший в обувь после прогулки по пляжу – если не вытряхнуть, он будет постоянно мешать. Именно это подтолкнуло меня купить билет и импульсивно улететь в Корею.
Почему-то мне казалось, что, встретив его, я смогу найти ответ на все вопросы. И отыскать себя настоящего – того, кто был забыт на долгие годы под горой картин, созданных из мантры «Я буду счастлив».