Кровь, ноты и шоты
Сходила тут на процедуру, для которой нужно было сдать кровь. Со сдачей крови на моей памяти уже связано много жизнерадостных историй — я падала в обморок, уползала из кабинета зеленая как молодой сельдерей, ждала, пока в вену попадут со второго или третьего раза (а однажды понадобилось даже четыре попытки и обе руки), но вчера веселье вышло на принципиально новый уровень.
Вчера медсестра долго и основательно настраивалась, затем не могла попасть иглой в нужное место, а попав, слишком рано сняла жгут и, схватив мое предплечье как слетевший с катушек механический краб, стала давить рукой, приговаривая "не течет... что-то не так... не течет!". Когда я заметила, что рука начинает неметь, медсестра испуганно принялась звать врача. Врач, поглядев, сказала:
— Так оно не в вене.
— А, простите, где? — поинтересовалась я.
Мне никто не ответил, поскольку все были заняты суетой.
Наскоро вынув иглу, медсестра начала ходить по кабинету, бормоча "да что же это такое, какой кошмар, я вся в крови!". Я, тоже не испытывая особых восторгов при виде собственной крови на столе, а не в пробирке, попыталась ее успокоить, мол, понимаю, с кем не бывает, всем нужно набивать руку (хотя и жаль, что именно мою), но безуспешно. Вместе с врачом они общупали все мои вены на обеих руках (включая ту, на которой еще не сошел красивый фиолетовый синяк после прошлого раза) и решили принести в жертву запястье.
— Берем запястье, — подытожила врач.
— Но это будет очень болезненно, — дрожащим голосом ответила медсестра. — Можно запястье, конечно. Но это очень болезненно будет. Очень будет болезненно...
— Если вы будете говорить об этом чуть меньше, будет чуть менее болезненно, — заметила я.
— Давайте еще посмотрим другую руку, — предложила медсестра. — Может быть, другое запястье лучше? Хотя и то, и то будет болезненно, очень... Но кто будет колоть, вы или я? — спросила она врача.
— Без разницы, — ответила та.
— Ну как сказать... — вздохнула я.
Мне никто не ответил, поскольку суета продолжалась.
Приговаривая "это будет очень болезненно, кошмар, ой, извините, простите, ой", медсестра вколола мне иглу в тыльную часть ладони и, пока я, зажмурив один глаз, разглядывала вторым нервно дрожащие за окном ветви рябины, пришла к выводу, что "не получается никак, да что же это такое!". Я хотела было пошутить, что "место проклятое", но, с прищуром глядя на мое последнее уцелевшее запястье, за иглу уже бралась врач.
Врач всадила иглу так глубоко и с такой беспощадной уверенностью, что я задумалась, не ударит ли из меня нефтяной фонтан, который озолотит всех присутствующих в кабинете, включая вконец теряющую самообладание медсестру. Сжав зубы и зажмурив оба глаза, я уговаривала себя потерпеть еще немного, ибо сейчас у них точно получится, не может не получиться...
— Ничего не получится, — вздохнув и доставая иглу, заключила врач.
К этому моменту я уже мало чего соображала. Мне предложили какое-то другое число и другой филиал клиники, посоветовали посидеть пару минут перед тем, как уходить, и просто отправили домой. То есть, я была раньше в ситуациях, когда нужно было терпеть разные экзекуции, но так, чтобы еще и зря и без каких-либо пояснений, кроме "наверное, вы давно или мало ели" — впервые.
Я вышла к фонтану на улице Театральной, присела на краешек ближайшей скамейки и приняла ответственное решение наконец от души прореветься обо всей этой дурацкой несправедливой жизни, в которой в тебя постоянно что-то втыкают, и ты не понимаешь, где эта грань, с одной стороны которой нужно терпеть и это вроде как называется мужеством, а с другой — слишком долгое терпение уже выливается в чувство беспомощности, и гнев, и желание наорать на елку, и все остальное, и вообще, ыыы, вообще.
Потом шла по улице, драматически шмыгая носом. Мерзла. Думала, что меня могла бы согреть и утешить какая-нибудь кофейня, но все ближайшие после девяти превратились в тыкву. Звонила Теме, с подвыванием интересовалась, что делать, когда жизнь полна идиотизма, а на улице минус три.
— Поворачивай-ка вбок и шагай в баревич, — велел Тема. — Зайди в тепло, умойся, сядь и закажи стопарик. Скоро приеду.
Воистину, в такие моменты нет ничего прекраснее простых пошаговых инструкций.
Про баревич, оказавшийся сбоку, я раньше только слышала, но, едва открыв дверь, сразу почувствовала себя лучше. У входа стоял здоровенный хромированный мотоцикл, рядом полка с пластинками Джима Моррисона, вокруг — приглушенный свет и харизматично обшарпанные стены. В уборной на дне раковины лежали камни, я подставила замерзшие руки под воду и она оказалась восхитительно горячей.
В зале был развернут экран, на котором шел живой концерт Red Hot Chili Peppers. Мне принесли стопку Юджинчелы и, замахнув ее, я тут же вспомнила, какой смысл несут в себе шоты. Ибо когда у тебя внутри начинает разливаться мягкое утешительное тепло, первое, что хочется себе сказать:
И правда — ну шо это я.
Вскоре приехал Тема и мы, глядя как Энтони Кидис скачет по сцене в майке и усах, ужинали бифштексом и мексиканским супом. И я думала — чем это не счастье, а? То, что руки болят и завтра придется опять нести их в клинику — несчастье, но это пройдет. Следом снова может быть счастье и так по кругу, пока на шершавых страницах жизни пишутся наши истории.
Иногда с реальностью ничего не поделаешь. Но зайти из холода в тепло, поесть, когда проголодался, опрокинуть стопку чего-нибудь цитрусового, услышать хорошую музыку и несколько добрых слов — порой именно то, что нужно, чтобы пережить этот день и начать новый.
И пока вместе с размышлениями о грядущем внутри меня носились стада непойманных эритроцитов и лейкоцитов, а из колонок рокотал "Give It Away", я нашла себе утешение, достойное меломана: когда игла втыкается в винил, винил — поет.