Мне было скучно и я размышляла
Люди, читающие русскую классику, почти всегда делятся на два лагеря: тех, кто принимает и любит Достоевского, и тех, кто принимает и любит Толстого. И меня долгие годы ( с 1992 года :), когда в колхозе была битва на морковке -Толстой или Достоевский, и не существует битв Битлз, Ролинг Стоунз, Квин, Рахманинов, Григ) мучил вопрос, откуда такая полярность - почему это разделение настолько резкое, непересекаемое. Я действительно никогда не встречала людей, которые смогли бы одновременно любить и Толстого, и Достоевского. У меня было время и я раздумывала и раздумала. Мне интересно написать про женские образы.
Анна Сниткина, в 20 лет выходя замуж за Достоевского, видела перед собой реального, сломанного мужчину: эпилептик, игрок, должник, человек, который уже пережил каторгу и который мог в любой момент рухнуть. Она входила в этот брак не от наивности, а от взрослой трезвости. Она выбирала не гения, а человека и брала на себя эту ношу добровольно. Это был выбор женщины, которая знала цену жизни и знала, что делает. Анна Сниткина выбрала трудного мужчину, понимая масштаб его тьмы.
Толстой сделал противоположное. Он выглядел респектабельным, сильным, цельным, порядочным - как идеальный жених. Но вместо того чтобы показать себя таким в реальности, он вывалил на юную Софью свои дневники: чужие женщины, сексуальные подробности, моральные грязные тени, гордыню, осуждение, комплексы, сомнения, которые не выдержал бы ни один взрослый человек, тем более восемнадцатилетняя девушка. Это был не жест доверия, а жест власти: психологический удар, от которого она уже не могла увернуться. Он привязал её к себе не любовью, а знанием, которое разрушает. Софью Толстую поставили перед чужой тьмой так, что она уже не могла отказаться. Это был акт нарциссизма и жестокости, потому что Толстой использовал дневники для утверждения своих моральных принципов, а не для честного диалога. Он превратил «откровенность» в способ порабощения женщины, заставив Софью принять его истину как единственно возможную. В этом жесте не было открытости - только холодное самоутверждение мужчины, прикрытое моралью….. И после первой ночи написал «Не та».
Именно в этом состоит полярность писателей и их героев. Толстой создает мир, где женщина должна соответствовать мужским ожиданиям и служить отражением его внутренних кризисов, а Достоевский - мир, где женщина становится тем нравственным центром, который выдерживает и спасает. Поэтому их героини не просто разные - они родом из двух несовместимых взглядов на человеческую силу и человеческую слабость.
Соня Мармеладова и Наташа Ростова - это не просто разные женские образы, это два диаметрально противоположных взгляда на женщину как на человека. У Достоевского Соня - это человек моральной выносливости, который, пройдя через дно, остаётся цельным. Достоевский видел жену так же: Анна Сниткина была для него не служанкой гения, а равной опорой, партнёром, без которого он бы рухнул. Толстой же создаёт Наташу как идеализированную, податливую, детскую, эмоционально растворённую женщину - и именно так он относился к Софье: как к горшку для своей гениальности, к человеку, который обязан обслуживать его мир, его творчество и его моральные кризисы.
У Сони и Наташи есть одна общая точка - обе совершают шаг, который в XIX веке считался моральным падением. Соня идёт на панель, Наташа бежит с Курагиным. Но отношение авторов к этим падениям диаметрально противоположно, и именно в этом раскрывается их отношение к женщине как к личности.
Достоевский видит в поступке Сони не падение, а трагическую жертву. Он не унижает её, наоборот, он показывает, что её решение продиктовано состраданием, ответственностью. Для него мораль не равна репутации, истинная нравственность - в способности выдерживать боль и жить ради других. Поэтому падшая Соня – это самый сильный и нравственный персонаж в романе.
Толстой, напротив, рассматривает Наташин шаг как результат её слабости, эмоциональной неустойчивости, наивности. Толстой не оправдывает её, он морализирует, отчитывает, вызывает у читателя стыд за неё. Для него это падение - свидетельство незрелости женщины, которая не знает, чего хочет, и легко поддаётся страсти. И это отношение переносится и на Софью Толстую: женщина у Толстого постоянно находится под подозрением, под нравственной опекой, под оценкой мужского взгляда.
Разница между ними огромна. Достоевский признаёт в женщине силу, выдержку, нравственный стержень. Толстой - в женщине ищет удобство, идеал, преданность, жертву, и эта модель разрушила жизнь Софьи так же, как образ Наташи растворяет её личность в мужчинах, семье и ожиданиях. Соня - это женщина, которую автор уважает. Наташа - женщина, которую автор хочет иметь. Именно поэтому две эти героини стоят на противоположных концах русской литературы: за ними стоят два разных понимания того, что такое женщина и какое место в мире она занимает.
Так что параллель проста и жестока: Достоевский поднимает свою падшую женщину выше всех других, Толстой опускает свою провинившуюся женщину вниз. У Сони падение - источник внутренней силы, у Наташи - доказательство характерной женской слабости.
И эта разница - не литературная. Она идёт от самих авторов.
У Толстого «спаситель» - мужчина, потому что в его мироощущении женщина не мыслится как носитель внутреннего знания или моральной силы. Женщина для него - объект, часть быта, эмоциональный спутник, но не субъект, способный вывести мужчину из духовного кризиса. Это типично для патриархального нарциссизма: мужчина признаёт авторитет и мудрость только в себе подобных, а не в женщине, которую он бессознательно ставит ниже. Поэтому спасает мужчина мужчину - это сохранение и укрепление собственного отражения. У Толстого спаситель - мужчина, потому что его нарциссическое видение допускает только мужскую вертикаль.
У Достоевского «спаситель» - женщина, потому что он признаёт у женщины ту эмоциональную и нравственную глубину, которой недостаёт ему. Он не боится видеть в женщине силу, женщина комплиментарна. Это противоположность нарциссизма: способность позволить другому человеку быть выше, глубже, сильнее, дополнять. Женщина для него - не объект, а источник света. У Достоевского спаситель - женщина, потому что он признаёт женщину.
Другой пример второго эшелона произведений (это я просто вспомнила Доживем до понедельника): Анна Каренина и Идиот.
Анна у Толстого существует прежде всего внутри социального пространства: она определена своим положением жены, матери, светской женщины, и всё, что с ней происходит, рассматривается автором через рамки нормы, репутации и долга. Её падение - это прежде всего падение в глазах общества, её трагедия - столкновение между внутренним стремлением к счастью и внешними моральными ожиданиями. Толстой описывает Анну взглядом наблюдателя, который фиксирует: как человек теряет опору, выходя за пределы установленного порядка. Так же как он пишет свои дневники.
Настасья Филипповна у Достоевского - совсем другой мир. Она живёт не в системе социальных координат, а внутри собственной раны: унижения, растоптанной ценности. Её трагедия - это не моральное падение, а психологический срыв, созданный травмой и невозможностью поверить в свою ценность. Достоевский показывает её не как нарушительницу правил, а как живую, сложную, внутренне горящую личность, чьё страдание разрушает её изнутри.
Если Толстой смотрит на героиню извне, глазами общества, то Достоевский всматривается внутрь, пытаясь понять глубину её внутреннего надлома. Поэтому жизни Анны и Настасьи, насколько бы внешне ни были параллельны, принадлежат к разным вселенным.
ПС Мне искренне жаль, что смелая Одри Хепбёрн участвовала в этой кампании создания образа Наташи Ростовой, потому что образ Наташи - это тиражированный лубок зависимой женщины, который снова и снова воспроизводится культурой. Этот образ служит поддержанию привычной модели женской покорности, замаскированной под «невинность» и «чистоту». Чем знаменитее актриса, тем надёжнее работает этот механизм: участие звезды придаёт стереотипу легитимность, превращая его в норму. Когда такие роли берут лучшие актрисы, создаётся иллюзия, что зависимость - это достойно, красиво и естественно. На самом деле это всего лишь культурная эксплуатация женской уязвимости, поданная под видом романтического становления. Образ Наташи особенно удобен для тиражирования, потому что он лишён зрелости: её путь - это путь растворения в мужчине, а не развития собственного голоса. И каждая новая экранизация закрепляет эту модель. Как и Анна Каренина. Кино поддерживает такие конструкции, потому что они коммерчески безопасны и привычны зрителю. Но именно поэтому такие образы становятся опасными: они формируют представление о том, что роль женщины - следовать, а не выбирать. И самая болезненная часть в том, что талантливые актрисы своим участием неосознанно укрепляют систему, которая ограничивает самих же женщин.
ППС Про мужской образ. Толстой видел смерть как тот, кто мог распоряжаться чужой жизнью, а Достоевский как тот, чья собственная жизнь зависела от произвола власти. Толстой прошёл путь военного, который смотрит на насилие сверху вниз с позиции силы, Достоевский прошел путь осуждённого, который увидел мир так, как видит его человек, стоящий перед казнью. Поэтому Толстой писал о морали как о наборе правил, которые нужно соблюдать, а Достоевский как о внутренней борьбе человека, которого могут убить в любой момент.
ПППС Достоевский - первый экзистенциальный писатель русской литературы, потому что он заговорил о свободе, страхе и человеческом одиночестве, об ответственности и выборе, раньше, чем сама философия сформировала эту идею. Он писал о разорванности человека, о бездне внутри личности, о боли существования в то время, когда Толстой ещё только начинал выстраивать свои моральные императивы и не решался смотреть в тёмную бездну человеческой души. Именно поэтому Достоевский стоит у истока мирового экзистенциализма и не рядом с Толстым, к которому ходили кланяться великие писатели конца XIX века, а рядом с Вирджинией Вульф, Прустом, Манном, Киркегором и теми, кто осмелился назвать внутренний мир по имени.
Толстой созидает мир нарциссической уверенности, вырастающей из ограниченности его знаний - как бы усердно он ни занимался самообразованием. Достоевский же создаёт мир сомнения, рождённого из колоссального жизненного опыта, из боли, глубины и испытаний, которые он действительно прожил. И потому эти два мира не могут соприкоснуться.