О книге «Дело Выготского» Е.Ю. Завершневой
Не будь соней, постоянно бодрствуй. Если ты соня, то ты слеп и нем; бодрствуя же, ты видишь все и говоришь всему, что оно такое. А это и есть разум и власть над миром.
Екатерина Юрьевна Завершнева — исследовательница, работающая с семейным архивом Л.С. Выготского, под ее редакцией опубликованы «Записные книжки Л.С. Выготского», а ее новая книга (2026) — предмет нашего обсуждения — призвана актуализировать и двинуть вперед наследие советского психолога: реконструировав замыслы последних лет его жизни, начать построение культурно-исторической теории сознания и личности, реализовать проект «вершинной психологии». Но обо всем по порядку.
Ссылаясь на источники, Завершнева использует следующие сокращения:
ВДП — Выготский Л.С. «Вопросы детской (возрастной) психологии»
ДБП — Самухин Н.В., Биренбаум Г.В., Выготский Л.С. «К вопросу о деменции при болезни Пика»
ЗК — «Записные книжки Л. С. Выготского»
ИСПК — Выготский Л.С. «Исторический смысл психологического кризиса»
ИРВПФ — Выготский Л.С. «История развития высших психических функций»
ОПС — Выготский Л.С. «О психологических системах»
ПУО — Выготский Л.С. «Проблема умственной отсталости»
ПП — Выготский Л.С. «Педология подростка»
ПС — Выготский Л.С. «Проблема сознания»
ЛП — Выготский Л.С. «Лекции по педологии»
ЛФТ — Витгенштейн Л. «Логико-философский трактат»
МиР — Выготский Л.С. «Мышление и речь»
ФИ — Витгенштейн Л. «Философские исследования»
В первом разделе автор рисует неутешительную картину современного положения культурно-исторической теории (КИТ) в психологической науке: из огромной системы понятий постоянно обсуждаются лишь отдельные темы и категории (например, орудия и знаки, интериоризация, ЗБР) в сопровождении «стандартного набора кочующих цитат». За рубежом Выготский часто предстает лишь как дефектолог — за скобками остаются его идеи о системно-смысловом строении сознания, о свободном осмысленном действии, философско-мировоззренческий аспект его работ (конкретная психология человека, «новый человек», психология свободы).
Кроме того, Е.Ю. Завершнева приводит примеры вольного обращения с наследием Выготского, имеющего своим источником — как ни парадоксально — незнакомство авторов с оригинальными текстами. Здесь же примеры превратного понимания (лучше сказать — непонимания) культурно-исторической теории развития психических функций, в результате чего КИТ трактуется как пример «эпистемического расизма» (за признание факта различия психики примитивного и современного человека).
Чтобы развеять туман иллюзий, искажений и банального неведения, Завершнева формулирует принципы КИТ, образующие ее «твердое ядро» (Лакатос) и все дальнейшее изложение посвящает раскрытию смысла данных принципов. По части философии к таковым относятся принципы спинозистского монизма, марксистского понятия о труде и социальной природе высшей психики (эти два источника известны наиболее широко) идея феноменологии об интенциональности и функциональной природе сознания, а также классическая лингвистика от В. фон Гумбольдта до А.А. Потебни.
К базовым метапсихологичесим принципам КИТ Завершнева относит: «анализ по единицам; марксистское положение о «клеточке» анализа; ориентир на максимально развитую форму, вершину развития, его акме (ακμή), отсюда и второе название вершинной психологии, предложенное самим Выготским, — акмеистическая психология…» [4, с. 43]
Среди общенаучных принципов выделяются принцип развития, принцип причинности, системности, и деятельности. Общепсихологические основания КИТ: положение о специфических отличиях человека от животных, центральное из которых состоит в способности быть свободным, принцип единства аффекта и интеллекта, принцип единства общения и обобщения, положение об общих закономерностях развития и распада высшей психики, принцип конкретности в психологии («Свободный, понятийно мыслящий человек, овладевший своим аффектом, — не абстракция, но достижимая, хотя и трудная (требующая труда) вершина развития, путь к которой психология может спроектировать и выстроить в процессе воспитания и обучения, организовав переход к практике самоорганизации и самовоспитания» [4, с. 47]).
Наконец, «Ядро собственно психологических принципов КИТ задают четыре последовательно введенных принципа: 1) социального происхождения высшей психики, 2) знакового опосредствования, 3) системного и 4) смыслового строения сознания, последний из перечисленных — главенствующий» [4, с. 48].
Последовательное, системное раскрытие указанных принципов и составляет одно из главных достоинств рассматриваемой книги. Особое же внимание уделяется происхождению и значению четвертого принципа — смыслового строения сознания преимущественно на материале 6 и 7 глав «Мышления и речи», докладов «О психологических системах» и «Проблема сознания», позднейших лекций Л.С. Выготского, включая также и неопубликованные, и конспектов внутренних конференций научной школы Выготского.
Понятия значения и смысла
Чем вообще обусловлен интерес Выготского к проблеме значения, смысла, роли слова в психической жизни? Культурно-историческая психология начиналась как психология инструментальная: Выготский изучал то, как мир отражается в сознании человека — это отражение опосредуется словом. Роль слова для сознания сближалась с ролью орудия для практической деятельности, слово трактовалось как инструмент-посредник между миром и сознанием. «Понятию опосредования, — писал Выготский, — Гегель придал с полным основанием наиболее общее значение, видя в нем самое характерное свойство разума. Разум, говорит он, столь же хитер, сколь могуществен. Хитрость состоит вообще в опосредующей деятельности, которая, дав объектам действовать друг на друга соответственно их природе и истощать себя в этом воздействии, не вмешиваясь вместе с тем непосредственно в этот процесс, все же осуществляет лишь свою собственную цель» [3, с. 89].
Но все дело было не в том, чтобы найти общее меду орудием и знаком-словом, а в том, чтобы разыскать специфику последнего, понять, как именно слово становится «орудием свободы». На этом пути Выготский приходит к понятиям смыслового поля, зигзага свободного осмысленного действия и др., а в финале «Мышления и речи» пишет: «Действительные исследования на каждом шагу показывают, что слово играет центральную роль в сознании в целом, а не в его отдельных функциях. <…> Сознание отображает себя в слове, как солнце в малой капле вод. Слово относится к сознанию, как малый мир к большому, как живая клетка к организму как атом к космосу. Оно и есть малый мир сознания. Осмысленное слово есть микрокосм человеческого сознания» [2, с. 361].
Исследуя значение, Выготский отталкивался от определений данного понятия в логике и лингвистике, при этом его задачей было нахождение именно психологического понятия значения — простое заимствование не было бы эвристичным. Е.Ю. Завершнева пишет:
«Психологические определения значения не совпадают с определениями логики и лингвистики, которые выносят за скобки носителя языка с его индивидуальностью, тогда как психология занимается субъектом речи и психическими процессами, связанными с употреблением слов. Формальная логика ограничивает содержание понятия существенными свойствами, признаками или отношениями предметов или явлений; она также постулирует, что понятие может подразделяться на подклассы или связываться отношениями соподчинения с вышестоящими классами. Очевидно, что реальные значения отличаются от этих идеализированных систем: обобщение в них редко бывает понятийным, в значение могут входить любые признаки, в том числе и «несущественные», а логическая упорядоченность отношений между реальными значениями – скорее исключение, чем правило. В этом отношении лингвистика дает психологии больше, поскольку она регламентирует вхождение в состав слова и тех признаков, которыми не занимается логика. В самом общем виде, с точки зрения лингвистики, знаку присущи два вида значений: 1) «предметное значение» – объект или класс объектов (или его свойство, качество и др.), на который указывает данное слово ; 2) «смысловое значение» – информация, которую вкладывает в знак субъект, произносящий или воспринимающий слово. Если говорить об исторической преемственности, то Выготский заимствует понятие «предметная отнесенность», соответствующее «предметному значению», у лингвистов Р.О. Шор (МиР, с. 164) и М.Н. Петерсона (МиР, с. 162) а также у Р. Якобсона, который, в свою очередь, пользуется термином Э. Гуссерля. Что касается смыслового значения, то лингвистика здесь предоставляет полезный, хотя и не беспроблемный ресурс для развития КИТ, освоение которого только начинается в 1930-е гг. Выготскому придется пройти между логикой и лингвистикой как между Сциллой и Харибдой, чтобы в конечном итоге преодолеть влияние их обеих» [4, с. 92-93].
Пройдя этот путь, Выготский определяет значение как внутреннюю структуру знаковой операции, как «путь от мысли к слову; следуя по путям, организованным системой значений, мысль развертывается до реализации в высказывании и в поступке» [4, с. 97].
Завершнева далее показывает, как понятие значения и связанные с ним гипотезы находят подтверждение в экспериментах Выготского-Сахарова, Ж.И. Шиф, как Выготский описывает онтогенез значений с опорой на типы обобщения от синкретов, через комплексы и псевдопонятия к истинным понятиям в их связях с аффектами и проблемой свободы поведения, а также демонстрирует дефектологию Выготского как пример распада смысловых систем, которые в детском и подростковом возрасте формируются.
Эта картина дается в тесной связке с принципом единства аффекта и интеллекта, взаимоотношения которых изменяются на каждом этапе развития операций обобщения — от захваченности ребенка аффектом (определяемым как недифференцированное единство эмоции, восприятия и моторики) до господства разума над аффектами, до осуществления человеком своей свободы («Свобода: аффект в понятии» [5, с. 256]).
Генезис понятия «смысл» в КИТ Завершнева прослеживает от Г. Фреге и Э. Гуссерля. Для последнего смысл был тесно связан с интенциональностью сознания, то есть с направленностью на предмет. Смысл у Гуссерля — это «стоящий за словом акт означивания: то, как этот акт осуществляется и само идеальное содержание акта; смыслом высказывания является пропозиция, т.е. указание на имеющееся положение дел. Смысл предшествует значению и только после того, как он осуществится в акте сознания, смысл может закрепиться и оформиться в качестве значения» [4, с. 214–215].
Выготский идет дальше Э. Гуссерля и В. Штерна, которые, по сути, только постулируют интенциональность сознания, он генетически выводит свойство направленности сознания из аффекта. Т.е. аффект — корень интенциональности. Из диалога с лингвистом А.А. Потебней Л.С. Выготский черпает понятие внутренней формы слова, которая и являет собой перевод чувства в понятие (аффекта в смысл). В этой дифференциации аффектов, в возведении аффекта на высшую ступень и состоит работа мышления и свобода человека согласно Выготскому, к разговору о которой мы переходим.
Смысловое поле и свобода
Главнейший раздел книги «Дело Выготского» называется «Смысловое поле: главное звено зигзага свободного осмысленного действия». В нем автор рассматривает, как в полемике с гештальтпсихологией и теорией поля К. Левина возникло понятие смыслового поля.
В. Келер, К. Коффка и другие гештальт-психологи отправной точкой исследований имели восприятие, закономерности его работы у человека и человекоподобных обезьян. «Напомним, что, согласно Келеру и другим представителям гештальтпсихологии, поведение определяется полем восприятия, а его высшие формы связаны со способностью к изменению конфигурации поля путем его переструктурирования». Распространение данного положения на все психические процессы привело к рассмотрению любого психического процесса как перцептивно-подобного, что отразилось, в частности, на исследованиях мышления, которое в них потеряло свою специфику» [4, с. 254]. Поэтому понятие поля в гештальт-психологии оставалось достаточно бедным, но было подхвачено Куртом Левином и трансформировалось в психологическое поле — единство личности и ее психологического окружения. Это был значительный шаг вперед, поскольку Левин выдвинул тезис об обусловленности поля структурно-динамическими особенностями аффекта, тезис о зависимости структуры психологического поля от уровня развития личности, стремился к причинному описанию динамики потребностей и аффектов личности.
«Развитие личности, дифференциация ее аффективных систем, возникновение новых квазипотребностей, связанных между собой в систему с гибкими динамическими возможностями, позволяет произвольно распределять психическую энергию, поддерживать социально и личностно значимые потребности и непрямым способом редуцировать напряжение других аффективных областей, что дает возможность управлять своим поведением» [4, с. 257–258].
Выготский в свою очередь поставил проблему поля в ее связи с мышлением в целом и обобщением в частности, как проблему смысловой системы, системы понятий, в которых человек осознает реальность и посредством которых эту реальность он изменяет — сначала идеально, а затем и в материальной практике (вспомним пример Маркса о пчеле и архитекторе).
Заметим также, что развитие мышления, формирование все более абстрактных понятий Выготский мог трактовать как возрастание человеческой свободы лишь на основе диалектической логики. Почему? Потому что логика формальная ставит содержание понятия в обратное отношение к его объему: к примеру понятие «физик» шире по объему, но беднее по содержанию чем понятие «физик-теоретик». Диалектика же говорит, что более широкие понятия имеют и более богатое содержание вследствие богатства связей и отношений с другими понятиями. Выготский утверждал:
«Целый ряд психологических исследований, в частности наши, приводит нас к совершенно новой постановке проблемы об образовании понятия в психологии. Вопрос о том, каким же образом понятие, становясь все более общим, т. е, относясь ко все большему количеству предметов, становится богаче по содержанию, а не беднее, как думает формальная логика,— этот вопрос получает неожиданный ответ в исследованиях и находит подтверждение в анализе развития понятий в их генетическом разрезе по «равнению с более примитивными формами нашего мышления. Исследования показали, что когда испытуемый решает задачу на образование новых понятий, то сущность процесса, происходящего при этом, заключается в установлении связей; когда испытуемый подыскивает к предмету ряд других предметов, он ищет связи между этим предметом и другими. Он не отодвигает, как в коллективной фотографии, на задний план ряд признаков, а наоборот, всякая попытка решить задачу заключается в образовании связей, и наше знание о предмете обогащается оттого, что мы изучаем его в связи с другими предметами» [1, с. 121].
Именно движение мысли в смысловом поле (речевое мышление) и позволяет человеку занять дистанцию относительно наличной ситуации, совершить отлет от реальности с тем, чтобы понять ситуацию как целое, определяемое конкретными закономерностями. Следующим же шагом будет преобразование ситуации в своих целях, возможное лишь через сознательное управление самим собой и своими аффектами.
Обобщив разрозненные записи Выготского, имеющие отношение к понятию смыслового поля Е.Ю. Завершнева определяет его как «план речевого мышления (шире – план обобщения и смыслообразования), который опосредствует отношение человека к миру и возникает с появлением речи в ее первичной указательной функции. Смысловое поле представляет собой необходимое условие волевого акта и отвечает за переход от мотивации к практическому действию и поступку. Оно является составной частью более общего понятия зигзага свободного осмысленного действия: восходящее движение к смысловому полю идет от реальности и ее требования, которые вызывают аффект («от жизни к сознанию»), нисходящее – возвращает к реальности («обратное движение от сознания к жизни»), см. ЗК, с. 330, 413), а смысловое поле представляет собой срединный план сознания с его пробным разбиением мира, в котором движется мысль» [4, с. 266].
Таким образом, зигзаг свободного осмысленного действия: аффект—смысловое поле—практическое действие. Завершнева пишет: «Функция смыслового поля – создать отрыв от реальности, островок безопасного движения, в котором реальность стала бы доступной для преобразования, собрать потребности человека из бессистемного пучка в иерархию осознанных мотивов, дать мысли развернуться и охватить в своем движении мир, выстроить практическое действие, и для достижения этих целей «динамику мысли с ее свободой превратить в динамику действия» (ЗК, с. 472)» [4, с. 311].
А.Д. Майданский так описывает движение в зигзаге свободного действия:
«Овладеть своими аффектами — значит сделаться хозяином своего по- ведения и своей душевной жизни. Новорожденный ребенок, как любое животное, является рабом своих природных желаний. Усвоение культурных норм поведения, идей всегда сопряжено, по формулировке Спинозы, с «укрощением и ограничением аффектов». Из материи природных аффектов люди создают искусственные эмоции, переживания — так же, как из растений создаются сады и парки. Натуральные аффекты укрощаются и ограничиваются культурными.
Если натуральные аффекты обслуживают жизнедеятельность организма, то аффекты культурные обеспечивают деятельность общества. Это состояния коллективного «квази-тела» (Спиноза) или «неорганического тела» (Маркс) человечества. Врастая в психику индивида, они позволяют ему эмоционально переживать вещи, бесполезные в биологическом смысле, но ценные для общества.
За спиной каждого культурного аффекта стоит идея — норма или схема общественной деятельности. Идеи интериоризуются не иначе, как через посредство аффектов, одновременно с ними. Если идея не вызывает ни малейшего эмоционального отклика, она просто не будет воспринята. Душа останется к ней глуха.
Идеальные эмоции перестраивают биологическую систему аффектов, устанавливая между ними культурный порядок и связь. <…>
Наука призвана помочь человеку приручить «дикие» аффекты, упорядочив их разумно, т. е. в соответствии с порядком и связью идей. Ровно то же самое, только иными средствами, делает искусство. И научная психология, и искусство решают задачу рационального управления потоком «переживаний» и освобождения души из природного рабства аффектов. Ключ к решению Выготский видит в понятии. Выведенный на свет сознания, понятый аффект перестает быть состоянием рабским, пассивным. <…>
И Спиноза, и Выготский стремились научить человека мыслить и жить свободно, оба видели цель своей науки в увеличении деятельного потенциала и степеней свободы личности. «Вершинную психологию», которую задумал создать Выготский, можно определить как психологию свободы. Это теория формирования «самодеятельной свободной личности». Тому же учил Спиноза. «Он полон исследованием вопроса, как реально совершается движение к свободе: к жизни по руководству разума — а это свобода. Центральная его идея — могущество разума», — отмечает Выготский» [7, с. 203–204].
Так найденное еще в инструментальный период понятие опосредования обогащается новым содержанием, встает в отношение с типами обобщения в мышлении, с понятиями значения и смысла, и наконец в качестве смыслового поля становится частью свободного осмысленного действия. КИТ приобретает здесь общефилософское и этическое звучание.
Сознание и все-все-все
Последний, шестой раздел книги назван «Динамическая смысловая система сознания: от смысла к переживанию». Это, пожалуй, самый широкий раздел по охвату тем: в нем обсуждаются онтогенез динамической смысловой системы, в свете системно-смыслового принципа строения сознания рассматривается материал, накопленный междисциплинарной наукой о сновидениях (dream science), обсуждается случай мнемониста Соломона Шерешевского (см. Лурия А.Р. Маленькая книжка о большой памяти), а также производится попытка наведения мостов между КИТ Выготского и такими школами как психоанализ Ж. Лакана, философия языка Л. Витгенштейна и экзистенциализмом (М. Хайдеггер, В.В. Бибихин).
Сновидения Е.Ю. Завершнева рассматривает как «обратную сторону Луны», как работу сознания, из которой выключены третичные связи (самосознание, удвоение сознания). «Сновидения ярко демонстрируют основную функцию сознания, его непрерывное плетение связей и осмысление событий» [4, с. 379]. Осмысление событий во сне демонстрирует переворачивание отношения аффект-интеллект: поскольку самосознание сновидца, его критичность к себе выключена, сновидение определяется аффектом. «Важнейшую роль в генерации сновидений играют лимбические структуры, относящиеся к «эмоциональному мозгу; данный факт согласуется с гипотезами Фрейда о сновидении как реализации желаний сновидца и как архаической форме сознания, в том числе и потому, что течение сновидения детерминируется аффектом, который господствует над интеллектом» [4, с. 379].
Тот факт, что и во сне не утихает работа именно динамической смысловой системы, смыслового поля иллюстрируется результатами экспериментальных исследований онтогенеза сновидений — лонгитюдного и срезового. В них «были получены совпадающие результаты, которые отражены в нескольких десятках публикаций Фоулкса и обобщены в его книге «Детские сновидения и развитие сознания» [4, с. 381]. Автор приводит следующую таблицу.
Из пояснений к таблице узнаем, что возрастающая сложность сновидений, их движение от простых статических образов отдельных событий к сложным сюжетам «зависит не от того, насколько хорошо человек воспринимает мир, но от того, насколько он умеет воссоздать или умственно смоделировать этот мир» [4, с. 383], т.е. от развития смыслового поля.
Итак, отличительными чертами работы сознания в сновидении являются подчиненность смысловой динамики аффекту, отсутсвие контакта с реальностью, «В «ночном» сознании доминирует функция слияния, а понятийное мышление, рефлексия, воля и личность «выключены», что приводит к откату на архаические уровни развития каждой из ВПФ, теряющих высокоуровневые связи друг с другом» [4, с. 393].
Мышление в сновидении отлично от дневного меньшей свободой и гибкостью, иным характером обобщения (синкретическим и комплексным вместо понятийного), повышенной текучестью смыслов, их гиперлабильностью ; «произвольное внимание в сновидении уступает место структурному, ослабление произвольной памяти сказывается по многим параметрам, в частности оно отвечает и за плохое запоминание содержания сновидений, которые не имеют системного строения. Наиболее заметны утрата автобиографического компонента и общее «рассыпание» личной истории сновидца и его Я, вместо которого в сновидении участвует своего рода пучок ситуативной мотивации, скорее индивид, чем личность» [4, с. 395].
«При этом для сновидений характерна гораздо меньшая, если не полностью отсутствующая, опосредствованность мысли внутренней речью: она остается на уровне сгустка смысла и не проходит через становление во «внутреннем слове». Мысль разряжается вместе с аффектом в непроизвольной игре образов, что ограничивает возможности осмысления происходящего и речевой регуляции поведения» [4, с. 395].
В сновидении система сознания, система ВПФ претерпевает определенную реконфигурацию, перестраивается вследствие вычитания речевого мышления, самосознания. «Сновидение, таким образом можно рассматривать как естественный эксперимент, показывающий те изменения в работе сознания, которые возникают при отсечении от свободного осмысленного действия его третьего звена — возвращения к реальности» [4, с. 396].
Случай мнемониста Соломона Шерешевского также рассматривается Завершневой в качестве естественного эксперимента, вновь подтверждающего, что развитие сознания как системы ВПФ — не столько следствие развития каждой из функций, сколько изменение тех многообразных отношений, в которых эти функции стоят друг к другу. Автор указывает и на механизмы компенсации мотивационно-волевых дефицитов Шерешевского, вызванных отсутствием главенства речевого мышления, с помощью сверхразвития памяти и воображения, изобретения новых приемов запоминания и форм контроля над самим собой.
В финале книги Е.Ю. Завершнева констатирует, что после смерти Выготского его теория сознания «пропала с радаров науки, ее осколки сохранялись в архивных документах и старых публикациях, в которые десятилетиями никто не вчитывался. В итоге положение о свободе принял всерьез только Гальперин; позицию самого Выготского в значительной мере раскрыла публикация ЗК, однако даже на сегодняшний день данная тема остается маргинальной и последовательно поддерживается только А.Д. Майданским» [4, с. 425-426].
Глава 10 шестого раздела открывается словами: «Реконструировав в первом приближении КИТ сознания, мы сделаем шаг в сторону от ее канонической версии и изменим угол зрения, добавив в него элементы философского анализа и продолжив обсуждение специфических отличий человека от животных» [4, с. 431].
И это замечание о шаге в сторону представляется мне верным. В самом деле, здесь, в концентрированном виде обнаруживается тот недостаток книги, который сопутствовал чтению на всем его протяжении. Дело в том, что КИТ сопоставляется, а лучше сказать, сближается автором с такими традициями как лакановский психоанализ, экзистенциализм М. Хайдеггера (в том числе в рецепции В.В. Бибихина), и даже буддизм в изложении А.М. Пятигорского.
Конечно, о каждом из этих сюжетов следует говорить отдельно, однако я не имею достаточных знаний в этих темах, потому поделюсь лишь первым впечатлением. Диалог, который Завершнева выстраивает между концепциями Выготского и Лакана представляется мне продуктивным — эти теории в самом деле имеют немало пересечений (здесь показателен известнейший афоризм «Бессознательное структурировано как язык»), немало точек соприкосновения. Сама Е.Ю. Завершнева резюмирует отношения двух концепций так:
«При чтении текстов Лакана возникает впечатление, что его подход представляет собой своего рода перевертыш КИТ: в нем есть аналоги смысловой динамики и смыслового поля и ЗБР, интеллектуализации аффекта и т. д., однако обсуждаются они всегда снизу, от аффекта, или со стороны требования реальности, при этом интеллект остается скрытой действующей силой, которая редко попадает в фокус внимания. «Параллели» обусловлены тем, что в подходе Лакана основная роль в развитии сознания также отводится речи, именно этим вызвано и его интенсивное цитирование в данной главе» [4, с. 438].
С этим резюме я склонен согласиться.
Однако цитирование Хайдеггера (человек встает в просвет бытия, «держа этот просвет открытым с помощью языка, существом которого является указывание» [4, с. 439]), или Бибихина («Сознание нужно для того, чтобы понять настоящие причины и – исправить ошибки того же сознания. Я сейчас оставляю эту загадку, не пытаюсь ее распутать: сознание нужно, чтобы исправить ошибку, а ошибкой было само сознание» [4, с. 450] — нисколько не проясняет теорию сознания, а напротив, затемняет дело. Словом, картина «Выготский в компании Лакана и позднего Витгенштейна» представляется мне куда более ясной и перспективной для понимания языка и сознания, чем картина «Выготский, общающийся с буддистами и толкователями Хайдеггера».
Поэтому по прочтении книги для меня было забавно увидеть такой комментарий: «Автор благодарит Андрея Майданского за ценное обсуждение, позволившее осушить некоторые сырые места этой книги, а также за поддержку во время ее написания, которая оставалась неизменной даже при значительном расхождении взглядов относительно того, «как надо правильно понимать Выготского» [4, с. 481], поскольку Майданский, читающий Выготского через Спинозу, Гегеля и Маркса, для меня автор более близкий и понятный.
В целом же книга оставляет хорошее впечатление: она богата цитатами из опубликованных работ и из архивных материалов Выготского, к замыслам которого автор относится с уважением и вниманием. «Дело Выготского» заставляет надеяться, что проект вершинной психологии однажды будет реализован, что позволит по-новому взглянуть на всю последующую психологическую науку и, может быть, по-настоящему откроет Л.С. Выготского не только как первоклассного психолога, но и как философа. К прочтению рекомендую.
Литература
1. Выготский Л. С. Собрание сочинений: В 6-ти т. Т. 1. Вопросы теории и истории психологии/Под ред. А.Р. Лурия, М.Г. Ярошевского. — М.: Педагогика, 1982.— 488 с.
2. Выготский Л. С. Собрание сочинений: В 6-ти т. Т. 2. Проблемы общей психологии / Под ред. В. В. Давыдова. — М.: Педагогика, 1982. — 504 с.
3. Выготский Л. С. Собрание сочинений: В 6-ти т. Т.3. Проблемы развития психики/Под ред. А. М. Матюшкина. — М.: Педагогика, 1983. — 368 с.
4. Завершнева Е.Ю. Дело Выготского / Е.Ю. Завершнева – М.: Канон+ РООИ «Реабилитация», 2026. – 528 с.
5. Записные книжки Л.С. Выготского. Избранное / Под общ. ред. Екатерины Завершневой и Рене ван дер Веера. — Москва: Издательство «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2018. - 608 с.
6. Лурия А.Р. Маленькая книжка о большой памяти //М.: Издательство московского университета. – 1968.
7. Майданский А. Д. Мечта Выготского и идея свободы в марксистской психологии //Свободная мысль. – 2021. – №. 5 (1689). – С. 197–210.