Хэдканон с Ксавье «По ту сторону Серебряной Реки»
Сделано фанатами игры для фанатов игры, ссылки:
• Телеграм-канал с пресетами и qr-кодами для фотобудки
• Телеграм-канал с хэдканонами
✦ ۰ —ᣞ ⊹ ݁ ִ° ⋆ : ✶ ˖ ࣪ ਏਓ ᣞ —۰ ✦
Туман стелился меж бамбуковых стеблей, окутывая императорский сад пеленой, сотканной будто из забытых снов. Сквозь молочную дымку доносился ритмичный свист — деревянный меч рассекал вечерний воздух с методичной точностью, и каждый удар отзывался эхом в тишине, нарушаемой лишь шёпотом листвы.
Ты наблюдала с края облака, прежде чем решилась спуститься.
Семь тысячелетий ткачества в небесных чертогах — семь тысячелетий одних и тех же серебряных нитей, одних и тех же узоров из звёздной пыли, одних и тех же рассветов, что сменялись закатами без единой перемены. Пальцы твои помнили каждое движение, каждый поворот веретена, каждую петлю в бесконечном гобелене неба. Но сердце — сердце томилось по чему-то, чему ты не могла дать названия.
Смертный мир звал тебя запахом мокрой земли и цветущих слив.
Когда босые ступни коснулись влажной травы, дыхание перехватило от непривычной тяжести — здесь, внизу, всё ощущалось иначе. Плотнее. Реальнее. Шёлковые одеяния небесной ткачихи мерцали в сумеречном свете, выдавая твоё происхождение каждому, кто осмелился бы взглянуть.
Но юноша в центре площадки не смотрел по сторонам.
Движения его были текучими, словно вода в горном ручье, — ни единого лишнего жеста, ни единого напрасного вздоха. Деревянный меч описывал дуги, и в этих дугах читалась история долгих лет тренировок, начатых задолго до того, как тело окрепло достаточно для настоящего клинка. Светлые волосы, собранные в низкий хвост, покачивались в такт ударам, а бледная кожа казалась почти прозрачной в угасающем свете дня.
Небесные владыки славились своей красотой — бессмертие позволяло совершенствовать черты до невозможного, — но этот смертный принц обладал чем-то иным. Не идеальностью, но подлинностью. В изгибе его бровей читалась усталость, в линии губ — привычка к молчанию, в осанке — груз ответственности, возложенной слишком рано.
Голубые глаза — цвета зимнего неба перед снегопадом — обратились к бамбуковой роще, где ты притаилась меж стеблей. Сердце ухнуло куда-то вниз, к пяткам. Разум лихорадочно искал путь к отступлению, небесную тропу обратно в безопасность облачных чертогов, но ноги отказывались повиноваться.
— Вечер добрый, — произнёс он.
Голос оказался неожиданно мягким, почти сонным, будто слова давались ему с некоторым усилием — не от слабости, но от нежелания тратить их попусту. Меч опустился, острие ткнулось в утоптанную землю, и принц склонил голову набок, разглядывая незваную гостью без страха, без удивления, без обычного для смертных трепета перед небесным сиянием её одежд.
— Не хотела мешать, — прозвучало собственное оправдание, и ты запоздало поняла, как нелепо оно звучит.
Небесная ткачиха, седьмая дочь Владычицы Небес, извиняется перед смертным принцем за то, что смотрела на его тренировку. Матушка умерла бы от стыда — если бы, конечно, бессмертные могли умирать от чего-либо столь прозаичного.
Два слова. Простые, лишённые церемонности, которой полагалось бы окружать наследника императорского престола. Юноша отступил на шаг, указывая свободной рукой на каменную скамью под раскидистой сосной у края площадки.
Камень оказался холодным сквозь тонкий шёлк, и это ощущение — настоящее, осязаемое, совершенно земное — отозвалось странным восторгом где-то под рёбрами. Наверху всё было соткано из света и облачной ваты, из грёз и вечности, из красоты настолько совершенной, что она давно перестала трогать сердце. Здесь же каждая мелочь кричала о своей временности — трещина в камне, сухой лист у подножия сосны, капля росы, что вот-вот скатится с бамбукового стебля и исчезнет в траве.
Принц вернулся к упражнениям, но движения стали медленнее, задумчивее. Ты наблюдала за тем, как мышцы перекатываются под тканью простой тренировочной туники — белой, без вышивки, без знаков отличия, — и гадала, сколько ему лет по меркам смертных.
Меч описал широкую дугу, срезая верхушку с призрачного противника. В том, как юноша сражался с пустотой, чудилось что-то щемяще знакомое — ты тоже сражалась с пустотой каждый день, сплетая нити в бесконечные узоры, что никто никогда не рассматривал вблизи.
Сверху, — хотелось сказать. С девятого небесного яруса, из лунного дворца Гуанхань, где моя матушка правит облаками, а сёстры смеются надо мной за привычку глядеть вниз.
Принц остановился. Опустил меч. Обернулся — и в этот миг, когда взгляд его встретился с твоим, что-то сместилось в устройстве мироздания. Нить, которую ты не плела, протянулась меж вами невидимым мостом, и ты почувствовала её натяжение так же отчётливо, как чувствовала натяжение шёлка на ткацком станке.
— Издалека, — повторил он задумчиво. — Я тоже. Только моё «далеко» — не расстояние. Оно здесь. — Пальцы коснулись груди. — Внутри.
Слова упали в тишину, тяжёлые от невысказанного. Юноша пересёк площадку несколькими неспешными шагами и опустился на камень рядом — не слишком близко, но достаточно, чтобы ощущать тепло его присутствия сквозь вечерний холодок. Веки его дрогнули, отяжелели на мгновение, будто сон подстерегал принца даже здесь, посреди разговора.
— Прости. Я плохо сплю по ночам.
— Днём засыпаю в неподходящих местах.
Это вырвалось почти с детской обидой на собственное тело — и ты рассмеялась. Негромко, удивлённо, совершенно непозволительно для небесной жительницы в присутствии смертного. Смех рассыпался серебряными колокольчиками, и принц моргнул, глядя на тебя с выражением, которое ты не сразу распознала.
Интерес. Живой, неподдельный, лишённый той вежливой скуки, что сквозила во взглядах придворных и бессмертных.
— Никто не смеётся во дворце, — произнёс он. — Улыбаются. Хихикают за веерами. Но так — нет.
— Там, откуда я родом, тоже мало смеются.
Солнце уходило за горизонт, и тени бамбука вытягивались, превращая сад в лес из тёмных полос на золотистой земле. Ты могла уйти сейчас — подняться обратно по лунной дорожке, вернуться к станку, забыть этот странный вечер и юношу с глазами цвета зимнего неба. Могла бы.
Пальцы твои нашли край рукава — привычный жест, — и из складок ткани появилась тонкая серебристая нить. Не шёлк, не хлопок — звёздный свет, скрученный в волокно, что тускло мерцало в сумерках. Руки сами начали двигаться: петля, поворот, переплетение. Маленькая фигурка обретала форму между подрагивающих пальцев — силуэт журавля, расправляющего крылья.
Принц смотрел молча. Голубые глаза следили за движениями с тем же вниманием, с каким следили бы за траекторией вражеского клинка.
Ты протянула готовую фигурку. Журавль сиял в его ладони тусклым звёздным светом, и серебро нити почти сливалось с серебром волос принца.
— Пусть напоминает, — слова прозвучали прежде, чем ты успела их обдумать.
— О том, что кто-то с издалека думает о тебе.
Ты поднялась со скамьи, и холод камня сменился холодом вечернего воздуха. Пора. На небе уже проступали первые звёзды — твоя работа, ночной полог, сотканный за тысячелетия до этой встречи, — и среди них скоро появится новый узор. Возможно, он заметит. Возможно, однажды взглянет вверх и увидит созвездие, сплетённое в форме деревянного меча.
Голос принца звучал ровно, почти безразлично, но что-то в глубине его выдавало нечто большее. Не требование, не просьба. Надежда — хрупкая, как первый лёд на пруду.
Серебряный туман сгущался вокруг твоих ног, готовый унести обратно в небесные чертоги. Ответ застрял где-то между горлом и губами, потому что любой ответ был бы ложью. Вернёшься ли ты? Да. Следует ли возвращаться? Нет. Матушка узнает, сёстры донесут, небесный порядок покарает — не тебя, нет, тебя лишь запрут на веки вечные в лунном дворце, а вот смертного принца...
Туман поднялся, скрывая тебя по колено, по пояс, по грудь.
— Я буду тебя ждать, — донеслось снизу.
Последнее, что ты увидела: юноша стоял посреди площадки, сжимая серебряного журавля в ладони, и голубые глаза его — цвета зимнего неба перед снегопадом — смотрели не на исчезающую фигуру, но на звёзды. На Серебряную Реку, что разделяла небо надвое.
Далеко-далеко, в покоях Владычицы Небес, одна из прядей гобелена судеб вспыхнула новым цветом — цветом рассвета после грозы, цветом слёз на щеках смеющегося лица, цветом того, чему не следовало случаться, но что уже случилось.
А в бамбуковом саду императорского дворца светловолосый принц опустился обратно на каменную скамью, положил рядом деревянный меч и впервые за много ночей уснул спокойно — с журавлём из звёздного света в разжавшейся ладони и тенью улыбки на губах.