Политэкономия Варварства

Общество уже выбрало варварство...

За авторством Рэва Ласкариса

«Марксисты не устают повторять нам, что перед нами стоит выбор между социализмом и варварством. На самом деле общество сделало этот выбор 90 лет назад. Общество выбрало варварство; мы живем с последствиями этого выбора.» [1] — Jehu

В левом дискурсе часто используется фраза «социализм или варварство». Для Люксембург слово «варварство» имеет особое, техническое значение в рамках материалистической концепции истории. Это означает, что на определенном этапе развития капитализма наступит период, который мы можем назвать «варварством». Однако для Люксембург это не предвестие конца света, как принято считать среди левых, а описание технической трансформации в процессе накопления капитала. Люксембург была свидетельницей ранних этапов этого процесса, связанных с расцветом империализма, началом Первой мировой войны и переделом мира международными монополистическими финансовыми капиталистическими структурами. Однако, будучи убитой в 1919 году, она не смогла до конца ответить на вопрос, как может выглядеть стабильная, институционализированная форма этого варварства.

Силы общества в руках государства

В течение почти четырёх лет до 1933 года общество выводило золото из банковской системы в результате массового, децентрализованного и хронического массового изъятия вкладов. Испуганные вкладчики снимали наличные и требовали золотые монеты или слитки, а иностранные держатели ускорили отток средств после отказа Великобритании от золотого стандарта в сентябре 1931 года. В конце 1932 — начале 1933 года, по мере углубления кризиса, накопление золота внутри страны резко усилилось. К моменту вступления Рузвельта в должность в марте 1933 года ситуация достигла точки системного коллапса. «Свободное золото» Федеральной резервной системы — избыточные резервы, превышающие установленные законом требования — исчезало с угрожающей скоростью.

Как говорится в собственных архивных данных Федеральной резервной системы:

«Федеральная резервная система, как правило, хранила золота более чем достаточно для обеспечения выпущенной ею валюты. Излишек банкиры называли «свободным золотом». Федеральной резервной системе требовался запас свободного золота, достаточный для удовлетворения запросов на обмен, которые могли возникнуть в ближайшем будущем. ФРС могла увеличить запасы свободного золота путем повышения процентных ставок, что побуждало американцев вкладывать деньги в банки, а иностранцев — инвестировать в США, перемещая золото из карманов населения (как здесь, так и за рубежом) в хранилища банков округа ФРС и банков-членов. И наоборот, когда ФРС понижала процентные ставки, золото перетекало из ее хранилищ в руки населения как внутри страны, так и за рубежом.

Во время финансового кризиса 1933 года, кульминацией которого стал банковский выходной в марте 1933 года, из Федеральной резервной системы утекло большое количество золота. Часть этого оттока пошла частным лицам и фирмам в США. Этот внутренний отток произошел потому, что частные лица и фирмы предпочитали держать металлическое золото, а не банковские вклады или бумажные деньги. Часть золота утекла в другие страны. Этот внешний отток произошел из-за того, что иностранные инвесторы опасались девальвации доллара. В совокупности внутренний и внешний отток истощили свободные запасы золота Федеральной резервной системы. В марте 1933 года, когда Федеральный резервный банк Нью-Йорка больше не мог выполнять свои обязательства по обмену валюты на золото, президент Франклин Рузвельт объявил национальный банковский выходной.» [2]

В результате этих массовых изъятий вкладов из банков в 1930–1933 годах наступили катастрофические последствия:

«Великая депрессия нанесла сокрушительный удар по банковской системе страны. В период с 1930 по 1933 год по всей стране обанкротилось более 9 000 банков, причем на этот раз среди них было много крупных городских учреждений, казавшихся стабильными. Немногочисленные государственные фонды гарантирования вкладов быстро оказались перегружены. В целом вкладчики обанкротившихся учреждений потеряли более 1,3 млрд долларов (около 27,4 млрд долларов в сегодняшних ценах), или 19,6 % от общего объема вкладов.» [3]

Это была слепая логика капитала, проявившая себя во всей полноте. Многолетнее перенакопление привело к переизбытку товаров и падению прибыльности. Когда эффективный спрос рухнул, система отреагировала дефляционным давлением и бегством в товарные деньги. Общество, действуя под давлением кризиса, на практике уже отказывалось от товарных денег, накапливая золото, снимая вклады и отказываясь хранить свои сбережения в обанкротившейся банковской системе. Государство не по собственной воле решило отказаться от золотого стандарта. Скорее, оно было вынуждено вмешаться и закрепить то, что общество уже начало.

Падение Товарных Денег

5 апреля 1933 года, в разгар Великой депрессии, президент Франклин Д. Рузвельт подписал Указ № 6102, официальное название которого звучало так: «Об обязательной сдаче золотых монет, слитков и золотых сертификатов правительству». Указ запрещал гражданам США владеть или накапливать значительные количества золота, обязывая их обменивать слитки, монеты и сертификаты на бумажные деньги США по официальному курсу 20,67 доллара за унцию. Умышленные нарушения карались штрафом до 10 000 долларов и тюремным заключением на срок до десяти лет. Ф. Д. Рузвельт также подписал Указ № 6814, который предусматривал конфискацию серебра и искусственное повышение его цены. Однако эта мера не была аналогична Указу № 6102; она действовала всего четыре года, и ее целью было приобретение серебряных слитков для формирования государственных запасов серебра и поддержки увеличения производства серебряных монет в соответствии с Законом 1934 года.

Указ № 6102 ознаменовал радикальный разрыв с денежной традицией, сохранявшейся на протяжении тысячелетий. Вплоть до XX века основной формой денег были товарные деньги, стоимость которых была неотъемлемой частью самого материала, определялась его сущностью и абстрактным трудом, необходимым для его производства. Ярким примером этого был шекель серебра, который на протяжении тысячелетий функционировал в качестве денег в виде стандартизированных весов. Как отмечает антрополог Дэвид Грэбер, эта система была высокоразвитой даже в древней Месопотамии:

«Даже несмотря на то, что древний Шумер был раздроблен на множество независимых городов-государств, ко времени, когда над месопотамской цивилизацией поднимается занавес истории, а именно к 3500 году до н. э., храмовые управители, по-видимому, уже разработали единообразную систему учета — ее элементами мы пользуемся до сих пор, ведь именно шумерам мы обязаны такими понятиями, как дюжина или 24-часовой день. Базовой денежной единицей был серебряный сикель. Его вес был равен одному гуру, или бушелю ячменя. Сикель делился на 60 мин, каждая из которых соответствовала одной порции ячменя: поскольку месяц состоял из 30 дней, то каждый храмовый работник ежедневно получал по две порции ячменя. Легко заметить, что «деньги» в данном случае не являются продуктом торговых сделок. Они были созданы бюрократами для того, чтобы отслеживать использование ресурсов и распределять вещи. Храмовые бюрократы использовали эту систему, чтобы устанавливать размер долгов (рент, сборов, займов и т. д.) в серебре. Серебро, собственно, и было деньгами. И оно действительно обращалось в виде необработанных брусков, или в «слитках», по определению Смита.» [4]

Для Маркса товарные деньги были не просто средством обращения. Скорее, они являлись выражением общественно необходимого рабочего времени. С точки зрения марксизма, основная роль денег заключается в том, чтобы служить «материализации всеобщего рабочего времени» [5]. Поскольку деньги служат материализацией всеобщего рабочего времени, они, следовательно, являются единственной адекватной формой меновой стоимости. Уникальность денег заключается в том, что они могут точно измерить стоимость продуктов именно потому, что представляют собой чисто количественную меру — общественно необходимое рабочее время, — абстрагированную от всех качественных аспектов товаров и конкретного труда, который их произвел. Меновая стоимость, таким образом, является количественной и абстрактной, поскольку она ищет общую меру для качественно совершенно разных вещей.

Например, меновая стоимость, заложенная в соотношении «1 пальто = 20 буханок хлеба», находит свое адекватное выражение в соотношениях «1 пальто = 5 шекелей» и «20 буханок = 5 шекелей». Эти 5 шекелей материально представляют эквивалентное количество абстрактного рабочего времени, содержащегося как в пальто, так и в хлебе. Шекель может выполнять эту функцию, потому что он, как и все другие товары, обладает стоимостью, определяемой общественно необходимым рабочим временем, требуемым для его производства — от добычи и очистки до чеканки. Маркс объясняет этот процесс:

«деньги выступают не как средство обращения, не как лишь преходящая и посредствующая форма обмена веществ, а как индивидуальное воплощение общественного труда, как самостоятельное наличное бытие меновой стоимости, или абсолютный товар.» [6]

С принятием Указа № 6102 государство вытеснило товарные деньги — на протяжении тысячелетий служивших универсальным эквивалентом — собственными неконвертируемыми бумажными купюрами, тем самым заменив сами деньги и взяв на себя управление национальной экономикой; ведь теперь оно стало исключительным владельцем того самого средства, которое необходимо для приведения капитала в движение, или, как объясняет Маркс:

«Каждый новый капитал при своем первом появлении на сцене, т. е. на товарном, рабочем или денежном рынке, неизменно является в виде денег, — денег, которые путем определенных процессов должны превратиться в капитал.» [7]

Однако такое захватывание экономики было вполне предсказуемо для Маркса и Энгельса. В работе «Развитие социализма от утопии к науке» Энгельс теоретически обосновывает существование крайне развитого типа капитализма, который он называет «совокупным капиталистом [8]» и который продолжает эксплуатацию рабочего класса посредством наемного рабства, управляемого не частными собственниками, а государством. Как мы видим, этот процесс реализовался через изъятие товарного денег из обращения и привел к девальвации заработной платы ниже ее стоимости посредством государственной политики, направленной на искусственное повышение нормы прибавочной стоимости. Повысив цену на золото до 35 долларов за унцию, государство фактически обесценило стоимость рабочей силы почти наполовину, девальвировав доллар.

Например, до принятия Рузвельтом соответствующих мер в США действовал золотой стандарт, согласно которому стоимость одной тройской унции золота была законодательно установлена на уровне 20,67 доллара. Это означало, что 1 доллар равнялся 1/20,67 унции золота, или примерно 0,0484 унции золота. С помощью Закона о золотом резерве 1934 года президент Рузвельт изменил это. Он установил новую официальную цену: 35,00 долларов за одну тройскую унцию золота. Это означало, что 1 доллар теперь переопределялся как 1/35 унции золота, или примерно 0,0286 унции золота. Это означает, что правительство официально объявило, что один доллар теперь представляет собой на 41% меньше золота, чем раньше. Доллар буквально подешевел. Другими словами, совокупная заработная плата рабочего класса была девальвирована на 41% за одну ночь — это было прямым и масштабным ударом по нашему классу.

Предположим, что капиталист хотел нанять рабочего за 4 доллара в день (средняя ставка в 1933 году). Раньше, при цене 20,67 доллара за унцию, это соответствовало бы примерно 0,193 унции золота (4,00 доллара / 20,67 доллара). После перехода на курс 35 долларов за унцию те же 4 доллара теперь равнялись бы всего 0,114 унции золота (4,00 доллара / 35,00 долларов). Поскольку произошла эта девальвация, капиталист теперь мог нанять двух рабочих за цену примерно одного!

Это привело к масштабному, организованному государством сокращению затрат на рабочую силу, что непосредственно способствовало росту нормы прибавочной стоимости.

Маркс уже объяснял, почему изменение общего уровня цен (например, девальвация доллара) по-разному сказывается на постоянном и переменном капитале. В первой главе третьего тома «Капитала» он пишет:

Различие между этими разными составными частями товарной стоимости, которые вместе образуют издержки производства, тотчас бросается в глаза, как только наступает изменение в величине стоимости: в одном случае израсходованной постоянной, в другом случае израсходованной переменной части капитала. Пусть цена одних и тех же средств производства, или постоянная часть капитала, повысится с 400 ф. ст. до 600 ф. ст. или, наоборот, упадет до 200 ф. ст. В первом случае повысятся не только издержки производства товара с 500 ф. ст. до 600с + 100v = 700 ф. ст., но и сама товарная стоимость повысится с 600 ф. ст. до 600с + 100v + 100m = 800 ф. ст. Во втором случае упадут не только издержки производства с 500 ф. ст. до 200с + 100v = 300 ф. ст., но и сама товарная стоимость — с 600 ф. ст. до 200с + 100v + 100m = 400 ф. ст. Так как израсходованный постоянный капитал переносит на продукт свою собственную стоимость, то, при прочих равных условиях, стоимость продукта возрастает или надает соответственно абсолютной величине этой капитальной стоимости. Предположим, наоборот, что при прочих равных условиях цена прежней массы рабочей силы возрастает со 100 ф. ст. до 150 ф. ст. или, напротив, падает до 50 ф. ст. Хотя издержки производства в первом случае повышаются с 500 ф. ст. до 400с + 150v = 550 ф. ст., а во втором случае падают с 500 ф. ст. до 400c + 50v = 450 ф. ст., но в обоих случаях товарная стоимость остается неизменной = 600 ф. ст.: в первом случае = 400с + 150v + 50m , во втором случае = 400с + 50v + 150m. Авансированный переменный капитал не присоединяет к продукту своей собственной стоимости. Напротив, вместо его стоимости в продукт вошла новая стоимость, созданная трудом. Поэтому изменение в абсолютной величине стоимости переменного капитала, поскольку оно служит выражением лишь изменения в цене рабочей силы, нисколько не изменяет абсолютной величины товарной стоимости, так как ничего не изменяет в абсолютной величине новой стоимости, создаваемой текучей рабочей силой. Напротив, такое изменение оказывает влияние лишь на отношение величин тех двух составных частей новой стоимости, из которых одна образует прибавочную стоимость, а другая возмещает переменный капитал и потому входит в издержки производства товара. [9]

Проще говоря, когда общий уровень цен растёт (или происходит девальвация валюты), стоимость постоянного капитала (сырья, оборудования и т. п.) имеет тенденцию к увеличению, поскольку замена этих факторов производства теперь обходится дороже. Переменный капитал (заработная плата, выплачиваемая за рабочую силу), однако, ведет себя иначе. Поскольку у рабочих нет иного выбора, кроме как ежедневно продавать свою рабочую силу просто для того, чтобы выжить, рост цен может снизить реальную покупательную способность заработной платы — фактический «набор предметов первой необходимости», который они могут приобрести, — без каких-либо изменений в номинальной заработной плате. Новая стоимость, создаваемая живым трудом, остается прежней, но теперь большая ее доля извлекается в виде прибавочной стоимости, поскольку эффективная стоимость воспроизводства рабочей силы снизилась. Как показывает Маркс, тот же объем живого труда по-прежнему создает ту же новую стоимость, но большая ее часть становится прибавочной стоимостью для капиталиста. Напротив, изменения в стоимости постоянного капитала напрямую повышают или понижают как себестоимость, так и общую стоимость товара. Поэтому переоценка золота в 1934 году с 20,67 до 35 долларов за унцию была скрытым механизмом, который удешевил переменный капитал в реальном выражении. Она повысила норму прибавочной стоимости и действовала как противодействующая тенденция падению нормы прибыли в условиях абсолютного перенакопления.

Чтобы математически доказать, как это повышает норму прибавочной стоимости (s' = s / v, где s — прибавочный труд/прибавочная стоимость, а v — переменный капитал/стоимость рабочей силы, выплаченная капиталистом), рассмотрим упрощённую, но строгую модель, используя марксистские категории стоимости и золото в качестве меры стоимости (всеобщего эквивалента, выражающего общественно необходимое рабочее время).

Допустим:

• Стоимость рабочей силы (v) фиксирована в реальном выражении до переоценки: она обходится капиталисту в определённое количество золота, необходимое для ежедневного воспроизводства рабочей силы работника (пища, жильё и т.д., выраженные в золотом эквиваленте общественно необходимого рабочего времени).
• Пусть v_золото = количество золота, необходимое для покупки рабочей силы по её стоимости (до переоценки, базовый уровень).
• До переоценки: номинальная заработная плата w_до = 4 доллара покупает ровно v_золото ≈ 0,1935 унции (то есть w_до в золоте = v_золото).
• После переоценки: те же номинальные 4 доллара покупают только 0,1143 унции золотого эквивалента стоимости.
• Таким образом, реальная заработная плата (в стоимостном выражении) падает к w_после_золото = 0,1143 унции, в то время как физические/необходимые для воспроизводства рабочей силы потребности остаются неизменными (v_золото по-прежнему составляет ≈ 0,1935 унции стоимости необходимых товаров).

Капиталист по-прежнему выплачивает номинальные 4 доллара, но эти 4 доллара теперь соответствуют лишь ~59,06 % своего прежнего эквивалента в золоте/стоимости (1/1,693 ≈ 0,5906, или ~40,94 % девальвации покупательной способности по отношению к золоту/стоимости). [10]

В самых фундаментальных терминах это вмешательство государства окончательно ознаменовало начальные стадии развала производства, основанного на меновой стоимости. Основное допущение системы — что заработная плата будет обмениваться по своей стоимости — было решительно нарушено, чтобы реанимировать процесс накопления капитала.

Короче говоря, товарные деньги сами по себе стали препятствием для накопления капитала.

Соединенные Штаты не просто решили отказаться от золотого стандарта. В более пугающей реальности исторические законы, определяющие капиталистический способ производства, вынудили США отказаться от золотого стандарта, независимо от воли их политиков. Альтернативой является катастрофическая дефляционная спираль и полный крах экономики, движимой стремлением к прибыли. Можно сказать, что собственная логика системы действовала как слепой кибернетический интеллект. Она «уточняла» свои собственные рабочие параметры как автоматический субъект, отбрасывая ограничения товарных денег, чтобы адаптироваться к неумолимым, растущим требованиям накопления капитала. Золотой стандарт был, по сути, ампутирован системой для обеспечения собственного выживания. Государство осуществило начальные этапы того, что польский марксистский экономист Генрик Гроссман предсказал в своей работе «Закон накопления и краха капиталистической системы», опубликованной всего за несколько лет до Великой депрессии:

«По истечении определенного периода времени система не может далее существовать при постулируемой норме прибавочной стоимости в 100 процентов. Дефицит прибавочной стоимости растет, что в данных условиях означает постоянную сверхаккумуляцию. Единственная альтернатива - это нарушить заданные условия. Заработная плата должна быть снижена, чтобы еще больше повысить норму прибавочной стоимости. Это сокращение заработной платы не будет чисто временным явлением, которое исчезнет после восстановления равновесия; оно должно быть постоянным. После 36 лет необходимо либо неуклонно и периодически снижать заработную плату, либо должна возникнуть резервная армия безработных.» [11]

Гроссман, опираясь на тщательные расчёты, продолжает то, что Маркс оставил незавершённым в «Капитале», том III, глава 14 («Противодействующие причины»), где Маркс выделяет одну из ключевых тенденций, противодействующих падению нормы прибыли: «снижение заработной платы ниже стоимости рабочей силы. [12]»

Это не просто незначительная корректировка. Это структурная необходимость, возникающая, когда накопление достигает стадии перенакопления, а прибавочная стоимость становится недостаточной для того, чтобы обеспечить необходимую норму прибыли на раздувшуюся массу капитала. В условиях абсолютного перенакопления капитала товар «рабочая сила» должен продаваться ниже своей стоимости, чтобы капитал мог получить прибыль. Другими словами, товары, потребляемые рабочим классом, должны продаваться с «наценкой» по сравнению с ценами производства, что, по мнению Маркса, является явным нарушением допущений, сделанных им при условии существования товарного денежного стандарта.

«Допустим теперь, что продавец обладает какой-то необъяснимой привилегией продавать товары выше их стоимости, за 110, если они стоят 100, т. е. с номинальной надбавкой к цене в 10%. Продавец получает таким образом прибавочную стоимость, равную 10. Но после того как он был продавцом, он становится покупателем. Третий товаровладелец встречается с ним теперь как продавец и, в свою очередь, пользуется привилегией продавать товар на 10% дороже. Наш товаровладелец выиграл в качестве продавца 10, чтобы потерять в качестве покупателя те же 10. В общем дело фактически свелось к тому, что все товаровладельцы продают друг другу свои товары на 10% дороже их стоимости, а это совершенно то же самое, как если бы товары продавались по их стоимости. Такая всеобщая номинальная надбавка к цене товаров имеет такое же значение, как, напр., измерение товарных стоимостей в серебре вместо золота. Денежные названия, или цены, товаров возрастают, но отношение их стоимостей остаются неизменными. Допустим, наоборот, что покупатель обладает привилегией приобретать товары ниже их стоимости. Тут нет надобности даже напоминать, что покупатель, в свою очередь, станет продавцом. Он уже был продавцом, прежде чем стал покупателем. Он уже потерял в качестве продавца 10%, прежде чем выиграл 10% в качестве покупателя. Все остается по-старому. Итак, образование прибавочной стоимости, а потому и превращение денег в капитал не может быть объяснено ни тем, что продавцы продают свои товары выше их стоимости, ни тем, что покупатели покупают их ниже их стоимости.» [13]

Здесь Маркс опровергает вульгарное объяснение, основанное на теории обращения, согласно которому капиталисты получают прибыль и прибавочную стоимость просто за счет наценки — то есть продавая товары на рынке дороже их стоимости (или покупая их дешевле). Такое представление было широко распространено в то время и до сих пор часто встречается в высказываниях левых комментаторов (которые обычно считают, что прибыль — это проявление капиталистической жадности, а не исторический продукт, сформировавшийся в определенных условиях). Маркс, по сути, приводит пять причин, почему в обычных условиях это не может произойти:

1. Это полностью нивелируется. Если каждый продавец получает возможность продать товар на 10 % дороже его стоимости, то каждый покупатель (который в этой цепочке также является продавцом) платит на 10 % больше его стоимости. Те 10 %, которые получает продавец, теряются при покупке. Чистый результат для всей группы владельцев товара равен примерно нулю. Никакой дополнительной стоимости не создается.

2. Это не объясняет, откуда берется прибавочная стоимость. Любые «лишние» деньги, которые попадают в карман капиталистов, должны были бы взяться откуда-то еще в рамках системы, поскольку их невозможно создать из воздуха с помощью ценовых манипуляций. Обращения — это игра с нулевой суммой для стоимости. Что один получает, то другой теряет. Прибавочная стоимость, с другой стороны, требует чистого создания стоимости и материального преобразования природы, а не перераспределения.

3. И что самое главное, это противоречит принципу равноценного обмена и закону меновой стоимости. Весь анализ Маркса исходит из предположения, что товары обмениваются по своей стоимости (определяемой общественно необходимым трудовым временем). Если бы источником прибыли были наценки на цены, капитализм основывался бы на систематическом «обмане» или неравноценном обмене, но тогда сам закон стоимости перестал бы действовать. Капитализм как способ производства пришел бы в упадок.

4. Капитализм определяется как процесс приумножения стоимости (Д-Т-Д'): вложение денег с целью получения еще большего количества денег за счет эксплуатации наемного труда. Если бы прибавочная стоимость происходила из наценок в процессе обращения, а не в процессе производства, то этот цикл больше не зависел бы от уникальной потребительской стоимости рабочей силы.

5. Стремление к накоплению теряет смысл. Зачем инвестировать в оборудование, повышать интенсивность труда или расширять рынки сбыта, если можно просто бесконечно завышать цены?

Именно поэтому отказ от товарных денег (то есть от золотого стандарта) является поворотным моментом в экономике.

При товарных деньгах закон стоимости действует с жестокой механической неизбежностью. Золото нельзя создать из ничего, поскольку его предложение ограничено фактическими затратами абстрактного труда на добычу, очистку и чеканку. Хотя, как правило, само золото практически не находилось в обращении. Вместо этого бумажные деньги или наличная валюта в обращении выступали в качестве представителя золота. Наличная валюта в обращении была «обеспечена» пропорциональным количеством золота в резервах центрального банка, что не позволяло банкам произвольно создавать деньги. Любая попытка общей наценки, такая как продажа всего на 10 % выше стоимости, сводится к эквивалентности, поскольку денежный товар сам по себе имеет стоимость и не может быть обесценен. Система самокорректируется, потому что, несмотря на номинальный рост цен, реальные стоимостные отношения остаются неизменными. Цены привязаны к стоимости, поскольку они колеблются вокруг рабочего времени, необходимого для производства товаров, причем золото служит объективной мерой. По Марксу, золото выполняет эту функцию, потому что…

«Золото лишь потому противостоит другим товарам как деньги, что оно раньше уже противостояло им как товар. Подобно всем другим товарам, оно функционировало и как эквивалент — как отдельный эквивалент в единичных актах обмена и как особенный эквивалент наряду с другими товарами-эквивалентами. Малопомалу оно стало функционировать, как всеобщий эквивалент, в более или менее широких кругах.» [14]

Как только государство заменяет товарные деньги собственным неконвертируемым знаком — клочком бумаги, «стоимость» которая определяется суверенным указом, а не общественно-необходимым трудовым временем, — исчезает механизм, обеспечивающий эквивалентность. Находящаяся в обращении валюта, которая теперь в основном создается в электронном виде с помощью клавиатуры, становится долговым обязательством, выпущенным правительством и банками. Она больше не является товарными деньгами, поскольку у неё больше нет стоимости производства, а это означает, что деньги превращаются исключительно в долг. Как объясняет профессор MMT Ларри Рэндалл Рэй, «использование валюты и стоимость денег основаны на власти эмиссионного органа, а не на внутренней стоимости [15]».

Однако это в особенности затрагивает рабочую силу, поскольку её продают живые люди, не имеющие других средств к существованию, и её цену можно постоянно занижать ниже реальной стоимости. Рабочий не может объявить себя банкротом и уйти с рынка, поскольку это привело бы к ещё большему обнищанию, чем то, которое уже вызывает обесценивание валюты. Нельзя игнорировать очевидные выводы, которые следует из этого факта. С точки зрения меновой стоимости, рабочим не платят ничего за их рабочую силу, поскольку сама валюта больше не привязана к какому-либо определенному количеству товарного денег (она плавает). Тем не менее обмен между работодателями и работниками по-прежнему имеет место, поскольку работники по-прежнему зависят от этого обмена, чтобы иметь возможность выходить на рынок в качестве потребителей и обеспечивать себя товарами, необходимыми для воспроизводства. В перспективе номинальная заработная плата не представляет собой ничего, кроме количества бумаги, которой вы владеете, поскольку реальная покупательная способность вашей заработной платы активно обесценивается по отношению к товарным деньгам. Маркс точно предвидел этот механизм, когда анализировал последствия использования неконвертируемых бумажных денег, превышающих свой надлежащий предел:

«Всякая мера утрачивается. Но если бумажки преступили свою меру, т. е. то количество одноименных золотых монет, которое действительно могло бы находиться в обращении, то, не говоря уже об опасности их общего дискредитирования, они теперь являются в товарном мире лишь представителями того количества золота, которое вообще может быть ими представлено, т. е. количества, определяемого имманентными законами товарного мира. Если, напр., данная масса бумажек представляет по своему названию 2 унции золота, а реально замещает 1 унцию, то фактически 1 ф. ст. становится денежным названием, скажем, 1/8 унции вместо прежней 1/4 унции золота. Результат получится тот же самый, как если бы золото претерпело изменение в своей функции меры цен. Те самые стоимости, которые раньше выражались в цене, равной 1 ф. ст., выражаются теперь в цене, равной 2 ф. стерлингов.» [16]

Когда государство выпускает фиатную валюту в объеме, превышающем золотой эквивалент, который находился бы в обращении при системе товарного денег, каждая денежная единица представляет меньшее количество золота (меньшее общественно необходимое рабочее время), чем раньше. Эффект от этого идентичен формальному пересмотру ценового стандарта по отношению к золоту. Стоимости, ранее выражавшиеся в 1 доллар, теперь выражаются в 2, 5, 10 долларов. Номинальная заработная плата может расти бесконечно, в то время как реальное содержание этой заработной платы (количество золотого эквивалента общественно необходимого рабочего времени, которое она обеспечивает) обрушивается.

Чтобы продемонстрировать это, давайте сравним минимальную заработную плату в 1964 году с минимальной заработной платой сегодня (2026 год).

Федеральная минимальная заработная плата в США в 1964 году составляла 1,25 доллара в час. Текущая федеральная минимальная заработная плата (по состоянию на 2026 год) составляет 7,25 доллара в час.

Средняя цена на золото в 1964 году: примерно 35,10–35,35 долларов за тройскую унцию (в рамках Бреттон-Вудской системы официальный курс был зафиксирован на уровне 35 долларов за унцию, поэтому рыночная цена колебалась в непосредственной близости от этого значения).

Текущая цена на золото (по состоянию на 18.03.2026): 4 874,30 долларов за тройскую унцию.

Мы рассчитаем покупательную способность в унциях золота в час, то есть сосредоточимся непосредственно на меновой стоимости по отношению к историческому денежному товару.

Минимальная заработная плата в 1964 году:
1,25 доллара в час ÷ 35,10 долларов за унцию ≈ 0,03561 унции золота в час.

Текущая минимальная заработная плата:
7,25 доллара в час ÷ 4 874,30 доллара за унцию ≈ 0,001487 унции золота в час.

Соотношение (1964 г. по сравнению с 2026 г.): 0,03561 / 0,001487 ≈ в 23,95 раза большая покупательная способность золота в 1964 г.
(Точно: 0,035610 / 0,001487 ≈ 23,95)

Процентное снижение: реальная (выраженная в золоте) минимальная заработная плата упала примерно на 95,8% с 1964 года (1 - 0,001487 / 0,035610 ≈ 0,958 или падение на 95,8%).

Чтобы сегодняшняя покупательная способность соответствовала уровню 1964 года: федеральный минимальный размер заработной платы должен был бы составлять ~175,40 долларов в час в ценах 2026 года. (0,03561 унции/час × 4874,30 долларов/унцию ≈ 173,60–175,40 долларов/час в зависимости от округления)

В номинальных долларах минимальная заработная плата выросла примерно в 5,8 раза ($1,25 → $7,25), но в золотом выражении (прокси реальной меновой стоимости по отношению к историческому денежному товару) она обрушилась почти на 96%. Заменив товарные деньги неконвертируемым фиатным, цены (номинальные суммы в долларах) и покупательная способность (реальная меновая стоимость) резко разошлись. Рабочая сила и работники могут наблюдать неуклонный рост своей номинальной цены, в то время как их реальная покупательная способность, выраженная в обменной стоимости, обваливается.

Левые будут и дальше утверждать, что мы должны бороться за повышение заработной платы, несмотря на то, что в условиях фашистского государства повышение заработной платы возможно лишь номинально, поскольку государство может по своему усмотрению обесценивать её. Утверждение левых о том, что мы сталкиваемся со стагнацией заработной платы, — это полный миф. Реальность гораздо более тревожна: заработная плата обрушилась.

Фашистское государство (совокупный капиталист в его зрелой форме, по Энгельсу) может повышать номинальную заработную плату по своему усмотрению, что оно и делает, с перебоями, посредством повышения минимальной заработной платы, кампаний за «прожиточный минимум», соглашений с профсоюзами или подкупа избирателей, поскольку оно может девальвировать валюту по своему усмотрению. DSA (Демократические социалисты Америки), PSL (Партия социализма и освобождения), и CPUSA (Коммунистическая партия США) позиционируют себя как радикальные или революционные организации, но их основные экономические требования, такие как повышение минимальной заработной платы, Medicare for All/система здравоохранения с единственным плательщиком, прожиточный минимум, гарантии занятости и расширение социальных программ, являются устаревшими и даже контрпродуктивными в варварской фазе капитализма, которая возникла после конфискации золота в 1930-х годах и была закреплена «Шоком Никсона» 1971 года. Эти требования исходят из предположения о том, что денежный режим по-прежнему регулируется товарными деньгами, причем номинальный рост заработной платы приводит к реальному увеличению покупательной способности и стоимости. Именно поэтому все эти партии отказываются от революционной теории и тактики и открыто поддерживают таких фашистов, как Зохран, обманывая нас всех и утверждая, что «Зохран сдвигает окно Овертона» в сторону более «прогрессивной» политики. Однако, как мы видели, этот так называемый «прогрессивизм» противоречит основному факту: наши зарплаты уничтожаются государством. Даже если бы DSA/PSL/CPUSA «достигли» на общенациональном уровне 25–30 долларов в час, девальвация фиатной валюты почти сразу же свела бы эту сумму на нет — точно так же, как сегодня на 7,25 доллара можно купить примерно 4 % от того, что можно было купить на 1,25 доллара в 1964 году в пересчете на золото, но эти социал-фашисты никогда не признают этот факт. Самое главное, что эти требования, по словам Ленина, «стараются подачками разделить и обмануть рабочих, отвлечь их от их классовой борьбы [18]». Эти требования призваны прикрыть варварский характер государства, продвигая номинальные реформы, которые стабилизируют систему, направляя недовольство в русло достижимых, но бессмысленных побед. Эти требования призваны скрыть ту власть, которое государство обладает над трудящимися. Эти требования призваны скрыть тот факт, что у левых полностью отсутствует революционная теория и, следовательно, у них нет никаких шансов на создание революционного движения!

Честно говоря, фашисты в Вашингтоне смеются над левыми. Эти ублюдки действительно полагают, что смогут обойти империю с фланга, «выйдя на улицы» и скандируя лозунги о повышении налогов и выдаче новых бесполезных символических подарков.

Еще более отвратительным явлением, причем появившимся совсем недавно, является то, что левые открыто встают на защиту уволенных федеральных «работников» — бумажных бюрократов, которые управляли той самой системой, из-за которой жизнь большинства людей в этой стране стала хуже.

Разве левые не понимают, что с введением валюты, не обеспеченной реальными ценностями и основанной на долгах, государство теперь может систематически обесценивать валюту путем расширения кредитования, увеличения денежной массы, стимулирования инфляции, манипулирования процентными ставками, поддержания постоянного дефицита бюджета и резкого увеличения объема излишнего рабочего времени, как правило, в форме создания рабочих мест в федеральном секторе?

В эпоху абсолютного перенакопления, когда капитал разросся до размеров, превышающих объем прибавочной стоимости, которую можно извлечь при требуемой норме прибыли, сбой производства, основанного на меновой стоимости, не приводит к немедленному коллапсу. Вместо этого государство, выступая в роли совокупного капиталиста, поглощает и управляет избытком посредством дефицитного финансирования и выпуска долговых обязательств, превращая капитал, который в противном случае остался бы неиспользованным, в средство непрерывного воспроизводства системы. Страны, из чистой необходимости, «одалживают» свой избыток Соединенным Штатам и в обмен получают американский долг. Этот избыток одалживается потому, что в обычных условиях он не может найти продуктивных инвестиций для производства прибавочной стоимости. Результатом является масса простаивающего капитала и, как следствие, дефляционное давление, на которое капитал должен постоянно реагировать, чтобы избежать падения цен.

По мнению Маркса, в условиях абсолютного перенакопления прибыль резко падает (дефляция), поскольку существующий капитал не может приносить прибыль в размере, необходимом для поддержания требуемой нормы прибыли. Производство перенакоплено по отношению к реальному спросу:

«Но ясно, что это фактическое обесценение прежнего капитала совершилось бы не без борьбы, что дополнительный капитал ΔК не без борьбы получил бы возможность функционировать как ка­питал. Норма прибыли упала бы не благодаря конкуренции, выте­кающей из перепроизводства капитала, а, наоборот, конкурентная борьба началась бы теперь вследствие того, что понижение нормы прибыли и перепроизводство капитала вытекают из одних и тех же причин. Уже функционирующие капиталисты, в руках которых оказалась бы часть ΔК, в большей или меньшей степени оставили бы ее лежать без употребления, чтобы не обесценить своего перво­начального капитала и не сократить места, занимаемого им в обла­сти производства, или же они употребили бы се так, чтобы пере­нести, хотя бы с временным убытком для себя, бездеятельность дополнительного капитала с себя на новых пришельцев, вообще на своих конкурентов.» [20]

Чтобы понять, как фашистский режим компенсирует это, давайте рассмотрим этот вопрос через призму взглядов Жоржа Батай:

«Я буду исходить из следующего элементарного факта: живой организм в ситуации, обусловленной различными видами взаимодействия энергии на поверхности Земного шара, получает в сущности больше энергии, чем необходимо для поддержания жизни: избыточную энергию (богатство) можно использовать для роста той или иной системы (например, организма); если система уже не может расти или же избыток энергии не может быть поглощен для ее роста, то эту энергию необходимо потерять безо всякой пользы, растратить, по собственной воле или нет, со славой или, напротив, - катастрофическим образом.» [21]

Капитализм, стремясь к накоплению, постоянно производит избыточную энергию (сверхнакопление), которую он не может продуктивно усвоить. В отличие от архаичных обществ, которые расходовали излишки посредством праздников, жертвоприношений или роскоши, капитализм пытается бесконечно реинвестировать их в рост, но этот рост имеет свои пределы. Когда эти пределы достигнуты, излишек больше нельзя сдерживать продуктивно, поэтому его приходится расходовать непродуктивно через кризисы, войны, финансовые пузыри, экологический коллапс и управляемое государством расточительство. Батай утверждал бы, что капиталистический кризис — это катастрофическое открытие этого клапана. Государство становится центральным механизмом управления этим расточительством, направляя излишки на военное разрушение, раздувание административного аппарата, финансируемые за счет долгов фиктивные рабочие места и фиктивную валоризацию. Однако, если эти растраты являются, в некотором смысле, космической реальностью — подчиняющейся законам термодинамики и неизбежному производству избыточной энергии — то их можно было бы направить на избыточную творческую деятельность: свободное время, которое можно потратить на личностное и общественное развитие!

Однако, как известно, государство сумело силой удержать капитализм на плаву, поскольку избыточный капитал сам по себе используется для расширения государства. Государство искусственно вторгается в экономику не в качестве нейтрального регулятора или эпизодического стабилизатора, а в качестве активной структурной движущей силы того, что выдается за «рост», когда накопление частного капитала достигает своего исторического предела. Хронические дефициты являются основным топливом, которое обеспечивает и ускоряет рост государства, поскольку они представляют собой механизм, с помощью которого государство непрерывно расширяет свою власть над трудом, капиталом и ресурсами, не будучи ограниченным налоговыми поступлениями, частной прибыльностью или товарной денежной дисциплиной.

Эти расходы часто принимают следующие формы:

• Прямого федерального трудоустройства (вооруженные силы, бюрократия, государственная служба).
• Контрактов с частными фирмами (оборонная промышленность, инфраструктура, НИОКР, субсидии).
• Трансфертных платежей (социальное обеспечение, социальная помощь, пособия по безработице).
• Грантов/кредитов штатам, университетам, НПО, корпорациям.
• Прямого кредитования через государственные ипотечные агентства (GSE).
• Субсидий СМИ и культуре.
• Федеральной резервной системы и других кредитных механизмов.

По сути, все большая часть общественного труда — если рассматривать его с точки зрения общественных потребностей и создания стоимости — становится излишней; то есть она больше не нужна для производства прибавочной стоимости, но при капитализме по-прежнему затрачивается. Сам по себе труд не производит непосредственно прибавочную стоимость и не увеличивает стоимость капитала, но сохраняет, поскольку социальные отношения капитализма остаются временными — они по-прежнему организованы вокруг абстрактного рабочего времени как субстанции стоимости, даже несмотря на то, что сам труд все меньше является источником реального материального богатства. Материальная основа богатства резко сместилась в сторону объективированного, мертвого труда (машины, автоматизация, наука, общий интеллект), в то время как социальная форма капитализма (стоимость как объективированное рабочее время) продолжает доминировать и структурировать общество, как будто ничего не изменилось. Результатом является опустошенное общество, богатое производительной силой и технологическим потенциалом, но все более лишенное человеческого смысла, цели и свободы, поскольку оно по-прежнему вынуждено измерять, организовывать и оценивать все через сокращающийся показатель времени живого труда.

Капитализм развивает производительные силы до такой степени, что непосредственный живой труд (то есть непосредственное, физическое, сознательное приложение человеческих усилий в производственном процессе) сам по себе перестает быть главным источником богатства. Иными словами, как только сам труд уступает место «всеобщему интеллекту [22]», производство, основанное на меновой стоимости, неизбежно приходит в упадок, поскольку труд сам по себе перестает быть основным источником реального материального богатства.

Как пишет Маркс в «Очерках критики политической экономии»:

«Как только труд в его непосредственной форме перестал быть великим источником богатства, рабочее время перестает и должно перестать быть мерой богатства, и поэтому меновая стоимость перестает быть мерой потребительной стоимости. Прибавочный труд рабочих масс перестал быть условием для развития всеобщего богатства, точно так же как не-труд немногих перестал быть условием для развития всеобщих сил человеческой головы. Тем самым рушится производство, основанное на меновой стоимости, и с самого непосредственного процесса материального производства совлекается форма скудости и антагонистичности.» [23]

К сожалению, это вытеснение живого труда всеобщим интеллектом не привело к освобождению человечества от тяжкого труда. Напротив, государство вмешалось и эволюционировало, чтобы разрешить это противоречие единственным способом, который оставался возможным в условиях капитализма — как вопрос «жизни или смерти» для самих капиталистических отношений — путем создания условий для использования и монетизации огромного объема избыточного рабочего времени.

Маркс предвидел именно такую динамику ещё в «Очерках»:

«Сам капитал представляет собой совершающее процесс противоречие, состоящее в том, что он, с одной стороны, стремится свести рабочее время к минимуму, а, с другой стороны, делает рабочее время единственной мерой и источником богатства. Поэтому капитал сокращает рабочее время в форме необходимого рабочего времени, с тем чтобы увеличивать его в форме избыточного рабочего времени; поэтому капитал во все возрастающей степени делает избыточное рабочее время условием — вопросом жизни и смерти — для необходимого рабочего времени.» [24]

Лишнее рабочее время, как только меновая стоимость теряет свою силу, становится новой доминирующей временной формой всей варварской фазы капитализма. Оно становится материальным проявлением общества, которое уже переросло потребность в массовом человеческом труде в производстве, но вынуждено продолжать его затрачивать под угрозой системного коллапса.

Однако для полного понимания этого явления нам необходимо различать три взаимосвязанные исторические категории рабочего времени, которые Маркс косвенно прослеживает:

1. Необходимое рабочее время: общественно необходимое рабочее время, требующееся для воспроизводства рабочей силы (средства существования, исторически обусловленные потребности). Оно оплачивается в качестве переменного капитала (v) в форме заработной платы.

2. Прибавочное рабочее время: избыточное рабочее время, выходящее за пределы необходимого труда, которое производит прибавочную стоимость (s) — движущую цель капиталистического производства. Это классические отношения эксплуатации: рабочий трудится дольше, чем необходимо для воспроизводства себя, а капиталист присваивает разницу. Рабочий производит больше стоимости, чем стоит его труд с точки зрения общественно необходимого рабочего времени.

3. Избыточное рабочее время: третья, исторически новая категория, которая возникает только тогда, когда производительные силы развиваются до такой степени, что прямое человеческое рабочее время перестает быть решающим источником материального богатства. Это труд, который является излишним как для воспроизводства богатства, так и для его приумножения, но принудительно осуществляется, поскольку капиталистические отношения по-прежнему требуют, чтобы рабочее время оставалось мерой и условием прибавочной стоимости.

Фиатная валюта вступает в игру в эпоху распада производства, основанного на меновой стоимости, поскольку товарные деньги структурно ограничены только первыми двумя категориями рабочего времени — необходимым и прибавочным — и не способны систематически поддерживать третью категорию — избыточное рабочее время — в широких масштабах. Только фиатные деньги, то есть неконвертируемая валюта, выпускаемая государством и не привязанная к трудовой стоимости, могут сделать избыточное рабочее время доминирующей, структурной и постоянной чертой способа производства, поскольку они позволяют значительно расширить кредитование — центральный механизм, который обеспечивает и поддерживает это доминирование. ВВП маскирует избыточное рабочее время, учитывая номинальные расходы в качестве экономического результата, независимо от того, соответствуют ли эти расходы созданию стоимости, прибавочной стоимости или даже материального богатства.

Закон о регулировании сельского хозяйства (The Agricultural Adjustment Act (AAA)) 1933 года служит типичным конкретным историческим примером того, как бумажные деньги структурно обусловливают и институционализируют избыточное рабочее время после того, как производство, основанное на меновой стоимости, перестает функционировать, что и произошло во время Великой депрессии. До принятия AAA перепроизводство в сельском хозяйстве, вызванное технологическими достижениями и ростом производительности, такими как повсеместное внедрение бензиновых тракторов, означало, что огромная часть рабочего времени в сельском хозяйстве была избыточной, поскольку произведенный урожай превышал то, что рынок (обменная стоимость) мог поглотить по ценам, покрывающим затраты и прибыль. Другими словами, как объясняет товарищ Jehu:

«Труд физически выполняется, но не создает стоимости в марксистском смысле, поскольку нет покупателя, готового обменять деньги на избыточный товар. Этот излишний труд с точки зрения создания стоимости идет впустую, однако он по-прежнему присутствует в системе и ставит под угрозу существование способа производства.» [25]

Как отмечает историк Жан Эдвард Смит, это не только произошло, но и привело к плачевным последствиям:

«Валовой доход фермерских хозяйств сократился с 12 миллиардов долларов в 1929 году до 5 миллиардов долларов в 1932 году. В то же время сельскохозяйственные излишки — урожай и скот, которые фермеры не могли продать, — гнили на фермах или закатывались под землю. Цена на пшеницу с поставкой в декабре упала до 23 центов за бушель — самого низкого уровня со времен правления королевы Елизаветы I триста лет назад. В Айове бушель кукурузы стоил меньше, чем пачка жевательной резинки. На Юге тысячи акров высококачественного хлопка с длинным волокном оставались на полях несобранными, поскольку затраты на его очистку превышали любую возможную прибыль.» [26]

В результате более 10 миллионов акров уже засеянного хлопка были выведены из производства (запаханы/уничтожены), что означало, что на посадку и выращивание этой культуры уже были затрачены трудовые ресурсы, но полученная продукция оказалась избыточной (превышала объем, который рынок мог бы поглотить по прибыльным ценам). По этой причине цены и доходы выросли:

«В результате вывода из оборота более 10 000 000 акров площадей урожай сократился примерно на 4 000 000 тюков. Это сокращение привело к тому, что цена на американский хлопок оказалась значительно выше, чем она была бы в противном случае, и существенно увеличило совокупный доход хлопковых фермеров, несмотря на меньший объем хлопка, который им пришлось реализовать.» [27]

Резкое падение цен и прибыли затронуло не только фермеров, но и скот:

«Массовый убой крупного рогатого скота и поступление говядины на рынок произошли в то время, когда покупательная способность потребителей по-прежнему оставалась на низком уровне. В результате средняя цена на скот, забитый под ветеринарным контролем, с января по сентябрь 1933 года составила 4,27 доллара за центнер, по сравнению с 5,16 доллара за тот же период 1932 года и 6,48 доллара за аналогичный период 1931 года.» [28]

В связи с этим правительство приняло меры, выкупив и забив 6,4 миллиона голов свиней и свиноматок, которые уже были выращены. Эти меры были приняты в чрезвычайном порядке, поскольку цены на свинину упали настолько низко, что фермеры не могли продавать продукцию с прибылью.

«Первым шагом по стабилизации текущей ценовой ситуации стала экстренная закупка примерно 6 400 000 свиней и свиноматок с целью оперативного сокращения предложения свинины. Эта чрезвычайная программа сократила предложение свиней в сезоне 1933–1934 годов на 1 000 000 000–1 200 000 000 фунтов, что эквивалентно примерно 10 процентам годового объема убоя, прошедшего федеральную инспекцию. Это стало настоящим благом для производителей кукурузы и свиноводов, особенно в засушливых районах, поскольку принесло от продажи свиней и свиноматок как минимум на 10 000 000 долларов больше, чем было бы получено при продаже по преобладающим на тот момент ценам. Это также означало, что валовая прибыль от свиноводства, из которой было произведено сокращение, в конечном итоге могла составить на 100 000 000 долларов больше, чем было бы получено в противном случае, и обеспечила большое количество копченых свиных продуктов для распределения среди безработных семей.» [29]

Такая же участь постигла и другие товары. В результате Закона о регулировании сельского хозяйства был определен целый ряд товаров, имеющих право на субсидии — главными из которых, как мы уже отмечали, были свинина и хлопок, а также молоко, рис, табак, кукуруза и пшеница. Эти конкретные товары производились в избытке и превышали спрос с точки зрения меновой стоимости. Поэтому правительство было вынуждено вмешаться и фактически монетизировать избыточное рабочее время, превратив этот избыточный остаток в нечто, что можно было бы обменять на деньги. Хотя на эти товары не было спроса, им все же была назначена цена, и правительство приобретало их в кредит. Таким образом, правительство нашло способ влить в систему фиатную валюту, компенсировать последствия перепроизводства и противодействовать тенденции к падению нормы прибыли.

Эта логика не ограничивается сельским хозяйством.

Государство распространяет ту же логику на всю экономику, превращая саму резервную армию труда в постоянный, субсидируемый резервуар избыточного рабочего времени. Резервная армия труда — масса безработных и неполностью занятых рабочих, которую Маркс определил как структурную необходимость капитализма, — должна выполнять две функции: оказывать понижательное давление на заработную плату и служить гибким резервом рабочей силы, из которого капитал может черпать ресурсы в период экспансии. Однако как только меновая стоимость перестает эффективно регулировать производство, а непосредственный живой труд затмевается всеобщим интеллектом, резервная армия перестает функционировать как простой «резерв». Она превращается в избыточное население, ненужное для потребностей капиталистической валоризации на хронической, системной основе.

Этот избыток становится абсолютным.

По мере того как рабочий день «выхолащивается», а растущее население становится всё более и более ненужным в качестве рабочей силы, сами люди также становятся ненужными. Человек как работник становится все более рудиментарным. Как только работник становится рудиментарным в цепи прибавочной стоимости, человеческая биомасса оказывается излишними накладными расходами — не просто экономически излишними, но и онтологически излишними — избытком плоти, который машинный процесс больше не требует для воспроизводства собственных условий. Резервная армия не находится в ожидании, а скорее приостановлена. Государство, теперь слившись с финансовым капиталом как конечный орган системы, закачивает фиатную валюту в пустоту, чтобы тела дышали, двигались, потребляли ровно столько, чтобы не допустить остановки цикла. Если бы все шло по их усмотрению, то, подобно тому, как машины живут исключительно за счет электричества, они, как предполагает Маркс, максимизировали бы прибыль, заставляя людей «питаться одним воздухом… [30]»

Финансовый капитал ускоряет процесс списания. Он лишает реального промышленного производства — действующих заводов, живого труда, живой стоимости — и перенаправляет потоки в игры с чистой ликвидностью, циклы извлечения ренты и инфляцию цен на активы. Материальные производственные мощности гниют или простаивают, в то время как в бухгалтерских книгах разрастаются опухоли фиктивного капитала. Реальное производство приносится в жертву ради поддержания номинальных оценок. Человек, некогда бывший источником прибавочной стоимости, теперь служит приемником избыточной ликвидности. Дорогая устаревшая система, поддерживаемая в рабочем состоянии при все более низких коэффициентах использования. Государство становится ведомством по обслуживанию устаревшего оборудования, выплачивая пенсии призракам, зарплаты теням, пособия уволенным, в то время как всеобщий интеллект незаметно устраняет потребность в телах вообще. Мы все могли бы коллективно работать меньше, но они заставляют нас работать ради прибыли. Мы все могли бы жить в изобилии, которое стало возможным благодаря всеобщему интеллекту, но они заперли нас в условиях дефицита, навязанного излишним рабочим временем.

Выводы

Капитал уже сделал свой выбор, и он выбрал сам себя. Варварская фаза — это стабильная, институционализированная форма капитализма, при которой меновая стоимость теряет свою регулирующую силу, а всеобщий интеллект затмевает непосредственный живой труд.

Девяносто лет назад исторические законы способа производства привели к упразднению товарных денег, постоянной девальвации рабочей силы ниже ее стоимости и институционализации избыточного рабочего времени как условия для дальнейшей валоризации.

Государство как совокупный капиталист стало конечным звеном, поглощающим избыточный капитал, монетизирующим излишки, субсидирующим абсолютную резервную армию и управляющим медленным обесцениванием человечества.

Вопрос уже не в том, что лучше — социализм или варварство.

Варварство уже победило.

С учетом изложенных выше исторических событий я призываю всех коммунистов срочно переориентировать всю нашу стратегию. Развитие капиталистического способа производства резко упростило главную проблему, стоящую перед рабочим классом. Это произошло за счет насильственной социализации мирового капитала в целом под управлением Вашингтона и всемогущего доллара. На этом новом варварском этапе фашистское государство выступает в качестве концентрированного воплощения абсолютной власти капитала. Поэтому все силы, выступающие против правительства Соединенных Штатов, должны объединиться. Коммунисты должны принять принцип всестороннего СОПРОТИВЛЕНИЯ и безжалостно направить его против самого фашистского государства. Не может быть никаких полумер, никаких разрозненных реформистских кампаний и никаких иллюзий относительно «прогрессивного» давления внутри системы.

Враг — это централизованная, глобальная и тотальная сила.

Наш ответ должен быть таким же.

Ссылки

[1] Jehu, Society chose Barbarism and it has its own peculiar political economy, The Real Movement

[2] [3] Federal Reserve, history

[4] Дэвид Гребер, Долг. Первые 5000 лет истории

[5] [6] [7] [13] [14] [16] Карл Маркс, Капитал: Критика политической экономии. Том 1

[8] Фридрих Энгельс, Социализм: от утопии к науке

[10] Моё математическое доказательство повышения нормы прибавочной стоимости (s'):

Равновесие до переоценки (заработная плата по стоимости):

v_выпл = v ≈ 0,193517 унции
s = v (s' = 100%) ≈ 0,193517 унции
Совокупный стоимостный продукт = v + s ≈ 0,387034 унции
s' = s / v = 100%

После переоценки (заработная плата принудительно установлена ниже стоимости):

Фактор девальвации d = 20,67 / 35 ≈ 0,590571
v_выпл = d × v ≈ 0,590571 × 0,193517 ≈ 0,114286 унции
s_нов = Совокупный стоимостный продукт − v_выпл ≈ 0,387034 − 0,114286 ≈ 0,272748 унции
s'_нов = s_нов / v_выпл ≈ 0,272748 / 0,114286 ≈ 2,3866 или 238,66%

В замкнутой форме:

s'_нов = [исходная s' + (1 − d)] / d
При исходной s' = 1 и d ≈ 0,590571:
s'_нов = [1 + (1 − 0,590571)] / 0,590571 = 1,409429 / 0,590571 ≈ 2,3866 (238,66%)

Вывод:

Норма прибавочной стоимости возрастает со 100% до ~239% исключительно за счёт денежной девальвации. Никаких изменений в продолжительности рабочего дня, интенсивности труда или производительности. Это демонстрирует механизм сверхэксплуатации, навязываемый государством, который обеспечивает накопление после того, как происходит крушение производства, основанного на меновой стоимости.

[11] Генрик Гроссман, Закон аккумуляции (Капитала) и краха капиталистической системы

[9] [12] [20] [30] Карл Маркс, Капитал: Критика политической экономии. Том 3

[15] Larry Randall Wray, Deficit Owls, MMT: What Is Money And What Gives It Value?

[17] Donald Parkinson, x.com

[18] Владимир Ленин, Марксизм и реформизм

[19] Party for Socialism and Liberation, x.com

[21] Жорж Батай, Проклятая Доля

[22] [23] [24] Карл Маркс, Фридрих Энгельс (1980). Экономические рукописи 1857–1859 годов, Сочинения (2-е изд., Т. 46, ч. 2).

(22) Под «всеобщим интеллектом» Маркс подразумевает социально накопленные знания, науку, технику и коллективные знания человечества, которые объективируются в производительных силах и все в большей степени выступают в качестве непосредственной силы производства, независимой от непосредственного живого труда отдельных рабочих и затмевающей его. Эти знания являются общими, поскольку они носят социальный характер, а не представляют собой частные навыки отдельного рабочего, а являются общим историческим достижением человечества. Исходя из этого, Маркс выдвигает теорию, что «при котором человек, наоборот, относится к самому процессу производства как его контролер и регулировщик.»

[25] Jehu, rethinking Inflation: A Marxian Perspective on Overproduction and Superfluous Labor, substack

[26] Jean Edward Smith, FDR

[27] [28] [29] United States Department Of Agriculture, Agricultural Adjustment, A report of administration of the agricultural adjustment act May 1933 to February 1934.