Брахманы Демократии

Большевизм против Меньшевизма

[...] слепленным в криминальном мозгу лидера Парижской Коммуны и освященным в мозгу восточного фанатика Николая Ленина." - В 1930-е годы Тарин бы подняла тревогу обличив знаменитого красно-коричневого дугинистского нацбола — Хьюи Лонга.

Эти слухи были достаточно постыдными для Коммунистической партии. Теперь они открыто выдвигают на первый план параноидальные бредни Тарин Файвек, печально известной разрушительницы партии "Рабочий мир", которая теперь перешла к сеянию хаоса внутри Коммунистической партии.

Тарин известна своей параноидальной фантазией о том, что идеи Распута, то есть Александра Дугина, сумели каким-то образом проникнуть в сегменты западных левых. Возникновение так называемого "красно-коричневого" альянса, который Тарин ассоциирует с Джимми Дором, Славоем Жижеком, Гленном Гринвальдом и Калебом Мопином, - все это происходит благодаря гнусному и магическому влиянию знаменитого русского мыслителя. Известно, что Тарин является главным врагом "социалистического патриотизма" в Коммунистической партии. По её мнению, эта базовая марксистско-ленинская ортодоксия должна быть выброшена за борт из-за уникальной злой природы Соединенных Штатов как страны, основанной рабовладельческими белыми, цисгендерными и широкоплечими мужчинами.

Вторя настроениям проекта "1619" (одобренного Национальным комитетом), Тарин считает, что основание Соединенных Штатов было по сути реакционным - и что на самом деле Британская империя на момент провозглашения независимости была "прогрессивной". Как демократично! Только, при всей ее зацикленности на угрозе проникновения в партию "патриотических социалистов", именно Тарин бесстыдно и некритично повторяет проверенную временем традицию, присущую только этой стране: обывательские продавцы змеиного масла, нагнетающие страх перед мистическими и зловещими угрозами с Востока. Тарин повторяет уникальную американскую историческую традицию приписывать социальным и культурным явлениям идеи интеллектуалов, которых они не читали - либо потому, что они слишком тупы, ленивы, догматически обывательски настроены, либо по всем трем причинам.

Начиная с "красной угрозы" 1920-50-х годов и заканчивая нагнетанием страха по поводу "культурного марксизма", "постмодернизма", а теперь и "критической расовой теории", Тарин эффективно продолжает дело американских мошенников, черпающих из обширного интеллектуального содержания пограничных (часто академических) течений, чтобы вызвать чувство истерии и паранойи у своей целевой аудитории. Естественно, в этом нагнетании страха всегда есть доля правды - существует бесконечное богатство интеллектуального содержания, которое всегда можно представить вне контекста, а параноидальный ум позаботится об остальном.

Может ли это быть? Дугин прямо говорит о грандиозных Евразийских амбициях, несомненно, он несет ответственность за Российскую геополитическую стратегию, свидетелями которой мы сейчас являемся!

Идея должна быть ответственна за реальность, потому что они зеркально отражают друг друга. Однако туповатый американский обыватель никак не может смириться с тем, что мыслители вроде Дугина принимают за свой объект ту же самую реальность, что и Тарин. Дугин - такой же невинный сторонний наблюдатель, рассуждающий о той же самой реальности, за которую Тарин приписывает ему обыденную ответственность. Параноидальные обыватели не могут понять эту открытость идей и домыслов перед материальной реальностью, поскольку в их идеализме (который неизбежно и всегда параноидален) материальная реальность сама обусловлена идеальными формами.

Идеи Дугина, утверждает Тарин, ответственны за новое поколение левых деятелей, которые ставят во главу угла борьбу с либерализмом и "демократией" вместо "фашистской угрозы". Под либерализмом и "демократией", как мы знаем, Тарин не может подразумевать никаких абстрактных идеалов.

Конечно, она не это имеет в виду, ведь от таких идеалов правящий класс уже давно отказался! Причем не только в плане их действий, что было справедливо даже для периода классического либерализма, начиная с XIX века и вплоть до Великой депрессии, но даже формально. Вспомним последнюю речь Сталина, произнесенную им перед коммунистическими партиями мира:

Раньше буржуазия позволяла себе либеральничать, отстаивала буржуазно-демократические свободы и тем создавала себе популярность в народе. Теперь от либерализма не осталось и следа. Нет больше так называемой "свободы личности", - права личности признаются теперь только за теми, у которых есть капитал, а все прочие граждане считаются сырым человеческим материалом, пригодным лишь для эксплуатации. Растоптан принцип равноправия людей и наций, он заменен принципом полноправия эксплуататорского меньшинства и бесправия эксплуатируемого большинства граждан. Знамя буржуазно-демократических свобод выброшено за борт.

После создания глубинного государства (которое, как мы можем представить, лидеры Коммунистической партии считают "фашистским мифом"), господства военно-промышленного комплекса, возвышения агентств из трех букв, способных действовать совершенно безнаказанно, превращение буржуазной демократии в бесстыдную и открытую диктатуру финансового класса Уолл-стрит и полный отказ от демократического принципа права на самоопределение наций с помощью иностранных интервенций Соединенных Штатов, которые не имеют демократической санкции и даже нарушают Конституцию США - разве можно не смеяться и не издеваться над мыслью о том, что остается хоть какое-то подобие "буржуазной демократии", которую можно защищать?

Комплекс НПО, мозговых центров, СМИ и академических кругов, самозваные брахманы демократии, полностью неизбираемая сеть социальных инженеров, идеологов, влияющих на государственную политику и лоббистов - поддерживает лишь только фанеру и видимость демократии. Она лишь оправдывает различные нарушения американской формальной демократии со стороны глубинного государства и называет это "защитой демократии". Указание на нарушение демократии, нарушение закона и самой конституции 'угрожает легитимности демократии'. Указывая на то, как правящий класс отказался от любого подобия демократии, человек рискует стать мишенью для таких, как Тарин и других брахманов демократии, как "дугинист" или "фашист", угрожающий демократии.

Понятно, что они подразумевают под демократией: Белая ложь и невысказанные истины! Кто лучше подорвал святость демократии, чем Джулиан Ассанж, который расплачивается за свое "преступление против демократии" по сей день за разоблачение скрытых военных преступлений и за то, как Демократический национальный съезд (демократическим путем) украл номинацию у Сандерса. Русский агент! Дугинист! Фашист! Как смеет кто-то оспаривать дымовую завесу демократии, не говоря уже о реальной!

Действительно, возможно, в Соединенных Штатах сохраняется основа "буржуазной демократии". Но именно так называемые "красно-коричневые" фигуры, помимо либертарианцев, таких как Рон Пол, устанавливают эту основу против фанеры демократии, наброшенной комплексом СМИ-академиков-НПО, или Брахманами либеральной демократии. Именно так называемые "реакционеры" и "красно-коричневые криптофашисты" пытаются защитить любое подобие принципиальной, формальной демократии от эксцессов глубинного государства и правящего класса, которые регулярно открыто и бесстыдно попирают основы республики и демократии. Именно Джимми Доры и Гленны Гринвальды избираются для защиты гражданских свобод народа от "защитников демократии".

А как же Дугин и его критика либерализма и демократии? Какое отношение может иметь Дугин к таким, как, скажем, Джимми Доре или Калеб Мопин?

Дугин и его значимость

Давайте разберемся в истоках так называемого "красно-коричневого" альянса и в фундаментальной причине, по которой либеральные фанатики подняли призрак "дугинизма" против возрождающегося популизма, свидетелями которого мы сейчас являемся в Соединенных Штатах.

Российский народ впервые познакомился с "демократией" и "либерализмом" (в его нынешней форме) после конституционного кризиса 1993 года, когда Борис Ельцин демократическим путем распустил Верховный Совет и российский парламент (без какой-либо конституционной санкции), используя военные танки, тяжелые боеприпасы и штурмовые винтовки. Затем последовала почти открытая диктатура российских олигархов и западно-очищенного бывшего советского управленческого класса, в экстазе и пьяном фанатизме от обещаний просвещенного западного либерализма. В этом славном триумфе демократии и либерализма целая цивилизация была почти уничтожена, воля русского народа сломлена, а уровень смертности сравнялся с показателями военного времени.

Естественно, становится понятен контекст, породивший яростную критику Дугиным современности, либерализма и демократии. После распада Советского Союза перед каждым независимо мыслящим российским интеллектуалом неизбежно встал вопрос о том, какой путь предстоит пройти русскому народу. Хотя Дугин признавал коммунизм как альтернативную и еретическую форму современности, он рассматривал распад социалистического блока как доказательство его окончательной нежизнеспособности. Традиционный советский марксизм-ленинизм не был приспособлен для осмысления новой эпохи. В конце концов, он был не в состоянии предотвратить свержение самого Советского Союза! Дугину недостаточно было бросить вызов катастрофе, которой для России стали западный либерализм и так называемая "демократия". Он счел необходимым обратиться к тому, что считал корнями этого зла, а именно к самой западной современности.

В России множество различных политических течений, несмотря на свои идеологические различия, обрели чувство единства в борьбе против либеральной диктатуры 1990-х годов. Самопровозглашенные монархисты, коммунисты и ультранационалисты объединились в борьбе против демократического разграбления и грабежа своей страны, демократического удушения своего народа и демократической капитуляции России перед американским империализмом. Холодная война, которая была основополагающей осью, вокруг которой определялись идеологические различия, закончилась. Идеологические различия начали растворяться в путанице, а более фундаментальное противостояние - между подлинно народными силами, с одной стороны, и истеблишментом, связанным с глобальным американским империализмом (и его вышеупомянутым правящим классом, институтами и сетями) - начало становиться понятным.

Среди этой путаницы не хватало идеологической и теоретической ясности. Стали необходимы более широкий исторический мета-нарратив и мета-политика, которые пробивались сквозь узкие и теперь уже соотнесённые идеологии 20-го века. Мартин Хайдеггер, которого Тарин преступно упоминает лишь вскользь как "нациста" (как будто это даже малая часть того, что придало ему значимость в западном каноне), поставил бы аналогичный вопрос как всеобъемлющий вопрос о бытии, известный сегодня как онтологическая школа. Короче говоря, идеологии 20-го века имели дело только с языком конкретных существ, но не с бытием как таковым. Им не хватало самосознания, чтобы определить свое место в реальности, более фундаментальной, чем та, которая описывается в узких рамках самой идеологии. Александр Дугин, самый известный российский ученик Хайдеггера, ставит этот вопрос на новую основу в контексте уникальной исторической и геополитической ситуации в России.

Будучи учеником Хайдеггера, Дугин смог осознать материальную и объективную реальность российской цивилизации и геополитики вне идеологии. Советский Союз был сугубо идеологическим проектом, взявшим марксистско-ленинскую идеологию в качестве единственной основы своего существования. Однако даже после официального отказа от марксистско-ленинской идеологии с распадом Советского Союза глубинная реальность российской цивилизации, унаследовавшей советскую геополитику, продолжала сохраняться, доказывая, что советские реалии не были полностью обусловлены одной конкретной идеологией. Здесь кроется почти вся основа мистики и ужаса, которые Дугин вызывает у западных либералов, запертых в рамках классической современности: Дугин, вслед за Хайдеггером, признает фундаментальную и скрытую двусмысленность материального бытия, как того, что порождает множество идеологий - и при этом не обусловлено ни одной из них. Эта материальная двусмысленность есть не что иное, как хаос, который вся рационалистическая современная философия, начиная с Декарта, стремилась исключить из признания (попытка, впервые оспоренная Марксом).

Это то, чего Тарин, в своем невротическом идеализме, не могла понять в Дугине. Чем больше Дугин выражает двусмысленность материальной реальности, тем больше она параноидально выдает эту имманентную двусмысленность за маскировку фашистской или нацистской идеологии. Паранойя, в конце концов, - это уход от двусмысленности. Одинокому человеку легче поверить в то, что все сговорились против тебя, чем принять травмирующее осознание того, что никому нет до тебя дела. Точно так же либералу легче поверить, что такие люди, как Дугин - и я сам - тайные фашисты, чем принять одиночество реальности до того, как она будет представлена идеологией. Что делает Дугин, так это отказывается от привилегии идеологии как наиболее фундаментального средства, с помощью которого мыслитель может исследовать природу бытия, реальности и мира. Определенный прагматизм присущ даже самой геополитике: Отношения между географией, государственностью и пространством в абстрактном смысле безразличны к идеологиям - они относятся к реалиям, которые неизбежны, несмотря на них.

Ключ к недавним страшилкам о "подъеме фашизма" лежит только в более широком распаде англосаксонского либерализма, а точнее, в переходе в новую историческую эпоху. Американские идеологи справляются с упадком своей империи - недавнее нагнетание страха перед "фашизмом", "Руссигейт", странные бредовые идеи, такие как Гаванский синдром, и даже QAnon - наряду с собственной охотой Тарин на "дугинистов" - все это представляет собой попытку найти смысл среди разрушения американского однополярного глобализма. Либеральный американский ум не может понять конец однополярного мирового порядка - ему приходится навязывать идею о том, что Россия и Китай вступают в заговор, чтобы занять место Америки. Оно не может принять крах истеблишмента в возрождающемся популизме - ему приходится навязывать идею о том, что за этими явлениями тайно стоят фашистские идеи. Эта модель отражает неспособность примириться с потерей идола; точнее идола Эйдоса - рационалистической современности, существенности Спинозы, объекта современной метафизики. Сегодняшний антифашизм - это просто успокоин перед лицом материально-политического хаоса…

Материализм и Идеи Мао Цзэдуна (ИМЦ)

Среди безумной и ядовитой кучи собачьего дерьма Тарин, которую лидеры Коммунистической партии решили опозориться и опубликовать, мы находим только одну попытку обосновать нападки на Дугина в марксистской фразеологии. Видите ли, до этого момента Тэрин основывала свои нападки на явно и бесстыдно либеральном языке. Давайте прочтем блестящие слова Тарин, выдающегося марксистского философа нашего времени, и ее критику Дугина:

Поэтому, когда речь заходит о том, что нужно отвергнуть в коммунизме, Дугин говорит, что в первую очередь нужно отвергнуть исторический материализм, а также "материалистический редукционизм и экономический детерминизм".

Тарин решила превзойти своих идеологических врагов (то есть нас самих), указав на то, что Дугин сделал негативные комментарии в отношении материализма, очевидно неотъемлемого и важного компонента марксизма. Далее, она приписывает недостатки мышления Дугина этому явному неприятию материализма. Дамы и господа, мы идем в окружении интеллектуальных гигантов! Свидетель гениальности Тарин:

Дугин говорит плохо о том, о чем марксисты, похоже тоже так часто говорят. Поскольку Тарин марксист, все плохое о Дугине - потому что он говорит плохое о том, о чем говорят марксисты. Всем промыл мозги Дугин: "На-на-на-на бу-бу-бу, Дугин сигнализирует против марксистского слова, ты менее настоящий марксист, чем я!!!".

Однако проблема двоякая: Во-первых, под материализмом Дугин, независимо от того, считает он так или нет, не имеет в виду материализм Маркса. Во-вторых, с точки зрения реально информированного марксиста, Дугина можно оспорить только как слишком материалистичного, то есть вульгарно и однобоко материалистичного, а не диалектического. Как правило, советские и российские мыслители, излагая положения советского марксизма-ленинизма на языке философии, интерпретируют материализм строго в терминах французского материализма или Спинозизма. Исторический прецедент этому тоже имеется. Великий советский философ Эвальд Ильенков, верный приверженец ортодоксального советского марксизма-ленинизма, в своей концепции материализма не мог пойти дальше субстанциализма Спинозы. Вся современная философия не способна понять блеск диалектического материализма - она колеблется между односторонним материализмом Спинозы и идеализмом Канта.

Диалектический материализм, характерный для марксизма-ленинизма, никогда не был успешно изложен в терминах современной философии (сама традиция марксизма, в конце концов, началась с окончательного разрыва с современной философией). Он так и остался наукой, удел которой всегда был практическим и политическим, а не созерцательным и спекулятивным. Так называемая "реакционная" и консервативная (в том числе религиозная) критика материализма имеет в виду сведение всего сущего к субстанции, сведение каждой сущности к чувственным и уже измеримым реалиям. Маркс в своей критике немецкого идеализма никогда не возвращался к этому одностороннему и вульгарному материализму "элемент есть метафизически переряженная природа в её оторванности от человека", и тем более не подразумевал под словом материальное — субстанцию. Материальное лучше переводится как существенное, и впервые в истории мысли Маркс представляет себе сущность, которая сама является существенной, а не формальной, то есть реальную сущность формы; материальностью идеального.

Каждая философская концепция сущности, начиная с Платона, представляет сущность как форму, идеал или дискретное определение мысли, обладающее привилегированным значением в определении реальности - но для Маркса сущность сама является сущностью форм, идеалов и определений мысли. Сведение этой сущности к конкретной форме материальной реальности - например, к "экономике" - полностью теряет смысл и лишь повторяет ошибку идеализма. Для Маркса выяснение природы сущности или материальной реальности является уделом практической науки - не следует предполагать никакой догматической или готовой формы того, чем является материальная реальность. Материальная сущность не является субстанцией, поскольку она не имеет уже латентной феноменальной или идеальной формы. Таким образом, материализм Маркса является скорее референциальным, чем метафизическим, он указывает на способ отношения к миру, не предписывая содержания этого отношения. Например, Маркс пишет, что человек есть высшая сущность для человека. Но что он подразумевает под человеком?

Имеет ли он в виду фейербаховский идеал человека для себя? Нет, ибо этот вопрос сам по себе является предметом практического исследования. Что такое человек, пишет Маркс, - это мир людей, государства, общества. Это совокупность общественных отношений. Материальная реальность - это то, на что можно только указывать, но знать, в чем она состоит, - это удел науки. Работать на благо человечества, участвовать в мире человечества - значит принимать человека как высшую сущность для человека. Сущность - это не скрытая видимость, а та видимость, после которой она проходит через свою противоположность, возвращается и вновь возникает из своих собственных предпосылок. А вся суть материализма заключается именно в этом: Такие предпосылки не могут быть продиктованы условиями внешнего вида или самой формы. По мнению вульгарных материалистов, односторонняя материальная сущность определяет видимости, не обращая на них внимания. Все возвращается в обитель Субстанции. Для материализма Маркса материальная сущность - это примирение и сублимация всех внешностей и форм. Она есть реальный процесс их воспроизводства, процесс, который отнюдь не очевиден в его результатах (отсюда значение критики).

По этой же причине ни одна идеология, включая материалистические идеологии, такие как советский марксизм-ленинизм, не способна обосновать свои собственные действительно материальные предпосылки. Именно в этом заключается одна из дилемм, с которыми столкнулся советский марксизм-ленинизм на своей зрелой стадии: С одной стороны, марксизм-ленинизм материалистичен - с другой стороны, материализм невозможно примирить с тем, как советский марксизм-ленинизм (тем не менее, сам являясь идеологией) пытался закрепить и полностью обосновать свои собственные предпосылки, вплоть до самой структуры партии и советской государственности. Для советских философов, таких как Эвальд Ильенков (который входит в число самых выдающихся мыслителей XX века), эта дилемма была сформулирована в виде противоречия между космологическими силами, порождающими мыслящий дух, и достижением им всеобщего самосознания. Параллель очевидна: Ильенков представляет реальные геополитические, социальные и исторические силы в виде космологической природы, а советскую марксистско-ленинскую идеологию - в виде мыслящего духа, или гегелевского самосознания в целом.

Для Ильенкова дилемма принимает форму второго закона термодинамики. Мыслящий дух - это высшая кульминация развития материи, но стрела времени указывает направление, уже не способствующее этому развитию. Мыслящий дух возник в условиях меньшей энтропии, а при тепловой смерти Вселенной всякое космологическое развитие полностью прекращается. Столкнувшись с этим, Ильенков приходит к провокационному выводу, иллюстрирующему связь между советской идеологией и ее материальными предпосылками: Мыслящие существа, находясь на высшей точке своего развития, возьмут на себя космологический долг развязать космическую катастрофу; акт всеобъемлющего апокалиптического самосожжения, который в один момент приведет к огненному возрождению космоса, обратив вспять процесс теплового распада материи. В этом коллективном акте самопожертвенного героизма мыслящий дух может вновь породить условия, которые обеспечили его собственное развитие в первую очередь - дух, таким образом, может обусловить развитие материи, как материя обусловила развитие духа.

Часто считается, что поздний советский период определяется прежде всего упадком и заменой искренней идеологической веры цинизмом. Напротив, он был отмечен той же эсхатологически-апокалиптической тревогой, которую можно найти в работах Ильенкова. Борясь за примирение своей основополагающей идеологической миссии с геополитическими реалиями, которые должны были стать ее фактическим определением, реальная сила и идеологическая мощь Советского Союза была такова, что само его существование вызывало атмосферу мира, который всегда находился на грани термоядерного уничтожения. Горбачевское ускорение на самом деле было отчаянной попыткой остановить и замедлить ветры судьбы. Советскому Союзу было суждено стать чем-то таким, к чему его лидеры не могли приспособиться или понять смысл; они унаследовали геополитическое чудовище, которое было слишком слабым, коррумпированным и самодовольным, чтобы быть достойным. Как и в случае с мыслящим духом Ильенкова, для советского марксизма-ленинизма примирение с его предпосылками означало бы не что иное, как разрушение и возрождение мира заново (то есть разрушение послевоенного мирового порядка и конец американской гегемонии).

Именно эти материальные предпосылки Дугин стремится выразить в чистом и неразбавленном виде, освободившись от догматического каркаса официальной советской марксистско-ленинской идеологии, именно в традиционалистской и даже мистической форме. Вслед за Хайдеггером, поэзия и мифос являются привилегированными средствами выражения подлинного материального бытия, освобожденного от редуктивных предпосылок, соответствующих seinsverlassenheit (забвению бытия), характерному для западной рационалистической современности. Для Дугина (как и для самого советского марксизма-ленинизма), следуя русской православной эсхатологии, диалектика между идеальным и материальным принимает лишь единичную форму, более того, форму окончательной сублимации, происходящей только в последние времена (т.е. как советское "достижение коммунизма" или "мировая пролетарская революция"). С одной стороны лежит темная, безграничная глубина вечности, а с другой - золотое, несравненное сияние логоса. Этот дуализм - общая тема работ Дугина: от его знаменитого различения атлантизма и евразийства, талассократии и теллурократии, множественного и единого и т.д. Однако эти пары остаются укорененными в жаргоне темного, подземного проникновения в истинную сущность материального бытия, находящегося под бдительным оком высокоумной либеральной, рационалистической современности.

Мы не должны идти по пути Икара, мы должны вернуться в низины, по пути Орфея (возможно, мы должны обратиться и посмотреть, что они сделали с Эвридикой …). Вернуться, но озаренными светом, пронзенными огнем, сожженными молнией. Только тогда, мы сможем понять тайное измерение Гераклита Темного: всё одно — логос есть хаос. Тьма есть свет. ТАМ есть здесь.

Псевдомарксистские тупицы вроде Тарин, для которых марксизм - не более чем энциклопедия добродетели и карьерного восхождения, интерпретируют все формулировки, выходящие за рамки жесткости англосаксонской "науки", как "идеалистические", но для человека, минимально образованного в истории идеализма и материализма - это не идеализм, а односторонний материализм, в котором виновен Дугин. Как уже отмечали такие мыслители, как Жорж Батай и их предшественники (Ницше), не требуется больших усилий, чтобы понять, что модернистский материализм на самом деле является идеалистическим. Современный (Английский эмпиризм & Французский субстанциализм) материализм пытается приковать материальную реальность к определенным идеальным формам, фактически пытаясь обусловить любое отношение к материальному миру в соответствии с жестким идеалом (формой измерения или заранее определенным понятием материальности; субстанции). Хотя такое отношение и дает результаты, оно не обеспечивает реального приоритета материального содержания над формой (здесь кроется ключ ко всему кризису современной науки, особенно в области физики и биологии). Обыватель не может быть материалистом - только через аккультурацию, впитывая сокровища человечества и обладая хорошо развитым литературным чувством, можно дать истинное выражение материальному бытию, которое не соответствует узким параметрам, заданным современной наукой & логикой.

Недостатки Дугина параллельны недостаткам самого позднесоветского марксизма-ленинизма: только он является его скандальной и оккультной обратной стороной. Советский марксизм-ленинизм ограничивался официальной идеологией, а труды Дугина ограничиваются своими реальными материальными предпосылками (т.е. в виде геополитики, бессознательных реалий русской цивилизации и т.д.). Принципиальным злословием Дугина в адрес марксизма-ленинизма всегда было лишь настаивание на приоритете материальной реальности, не обусловленной той или иной идеологией. Принято рассматривать Четвертую политическую теорию Дугина как ребрендинг фашистской Третьей позиции (как и следовало ожидать от невежественного обывателя, Тарин именно пытается сделать такой вывод и терпит жалкое фиаско). Но третья позиция была просто отказом от капитализма и "коммунизма". Четвертая политическая теория определяется в основном не просто отвержением других, а открытием исследования реальных истоков самой политики 20-го века, освобожденной от присущих ей идеологических предрассудков. Ключ заключается не в отрицании, а в релятивизации всех трех "политических теорий": существует реальность более фундаментальная, чем та, которую можно описать в их терминах.

Определенный агностицизм присущ "Четвертой политической теории". Все предшествующие теории определенны, детерминированы и конкретны: Либерализм, Коммунизм и Фашизм. Название "четвертой" остается двусмысленным и оставленным для дальнейшего изучения. Весь смысл в том, чтобы существовала четвертая теория, раскрытие ее содержания - вот весь посыл проекта. Однако, что если эта "Четвертая политическая теория" есть не что иное, как сам марксизм-ленинизм? Что если именно и только марксизм-ленинизм и его специфически диалектический материализм дает возможность примирить собственную идеологию с ее реальными материальными предпосылками? Дугин был знаком с марксизмом-ленинизмом исключительно в его официозной, застойной позднесоветской форме, но он - и другие русские мыслители позднесоветского периода - так и не впитал в себя блеск вклада мысли Мао Цзэдуна в марксизм-ленинизм, тот самый блеск, которому обязан жизнеспособностью и успехом китайский коммунизм. Подавляющее большинство советских мыслителей полностью игнорировало возрождение марксизма-ленинизма Мао, настаивая на том, что выбор лежит только между застойным, официальным советским марксизмом-ленинизмом и западным либерализмом. Однако, учитывая то, как Китай смог избежать судьбы Советского Союза, мысль Мао Цзэдуна, по меньшей мере, заслуживает изучения.

Перефразируя Алена Бадью, можно сказать, что главным вкладом Мао было введение в марксизм понятия бесконечности. Не только принятие четвертой, но и пятой, шестой, седьмой и т.д. политической теории уже является неотъемлемой частью постоянно самореволюционирующей, самореформирующейся и самоперестраивающейся природы китайского коммунизма. Контекст, породивший Мао, который входит в число величайших политических лидеров в истории человечества, заключался не в приверженности идеологии, а в приверженности народу, культуре и цивилизации. Основной материальный контекст, определивший политическую жизнь Мао, не был основан на идеологии, а на стремлении китайского народа и омоложении его 5000-летней цивилизации. В некотором смысле Мао был "дугинистом" еще до рождения Дугина. Мао уже был хорошо знаком и глубоко погружен в геополитические, литературные, цивилизационные, традиционные, бессознательные, демотические, национальные, даже мистические и т.д. реалии, которые пришлось скандально эксгумировать Дугину. Подавляющее большинство литературного образования Мао, например, пришло не с современного Запада, а из классики китайской литературы.

Заставить идеологию марксизма-ленинизма противостоять, выживать и заново адаптироваться к ее реальным, материальным предпосылкам в китайском народе определило всю политическую жизнь Мао и жизнь Коммунистической партии Китая до сегодняшнего дня. В О противоречиях Мао уже прослеживается материалистический взгляд на непостоянство идеологии и политики перед лицом материальной реальности: Это ясно видно из различия между первичными и вторичными противоречиями. Для Мао в разгар японского вторжения в Китай - идеологические и даже внутриполитические различия отходят на второстепенный план (точно так же, как это было после распада СССР и в так называемом "красно-коричневом" альянсе!), а первичным противоречием становится единство страны против японской агрессии. Это не единство общих идей или идеалов, а единство, основанное на материальном и геополитическом конфликте между китайской нацией и Японией. Для Мао этот конфликт является объективным, а различные политические идеологии - субъективным выражением этого объективного конфликта. Мао считал, что марксизм-ленинизм окажется наиболее приспособленным для взаимодействия с объективными условиями, но это должно быть доказано в дебрях материальной реальности (войны), а не предположено.

Ошибка Дугина заключается в его неприятии того, что противоречие - между официальными идеалами и более глубокими, темными эзотерическими истинами реальности - само принимает определённую форму и воспроизводится во всей ткани бытия. Да, марксистско-ленинская идеология не может обуславливать свои реальные предпосылки - но и не может выражать эти предпосылки, не признавая, что именно они являются предпосылками. Дугин остается агностиком в этом вопросе, поэтому его мышление, несмотря на всю его гениальность, креативность и проницательность, так и не переходит в науку, то есть в такую форму мышления, которая дает реальное знание (в отличие от двусмысленного смысла) и практические выводы. Для Мао то, что марксизм-ленинизм не может обусловить свои собственные предпосылки, уже является излишним озарением, озарением, которое уже содержится в самой сути марксизма-ленинизма. Материалистическая диалектика как раз и занимается примирением противоречия между содержанием и формой, причем содержание есть не что иное, как сама суть противоречия. Вся совокупность знаний и представлений, присущих марксизму-ленинизму, состоит не из официозных догм, а из хранилища накопленной мудрости перед лицом этих точных противоречий.

Марксизм-ленинизм - это не просто идеология, это показатель конкретного конкретно-исторического опыта. Он является хранилищем практических, рабочих выводов, которые носят прагматический характер и не обязательно соответствуют той или иной идеологической ориентации. Понимание марксистско-ленинской науки прагматично и объективно, то, что человек делает из него, является уделом конкурирующего множества идеологических ориентаций. Поэтому на любом этапе истории Коммунистической партии Китая остаются правые, левые и центристские ориентации, причем выживание партии зависит от победы левой ориентации (не путать с ультралевыми). Си, например, инициировал эту идеологическую ориентацию в виде духовно-нравственной революции в культуре, литературе, искусстве и СМИ. Дугин не понимает, что, несмотря на множество политических идеологий, которые порождает материальная реальность, идеология играет определенную роль в воздействии на детерминированную форму материального бытия. Это доказывается тем, что, несмотря на официальный отказ от марксизма-ленинизма, Россия и другие бывшие советские государства остаются под его бессознательным влиянием, начиная от культуры и заканчивая интуитивным мышлением.

Это не означает, что марксизм-ленинизм может заменить или обусловить геополитические, цивилизационные, национальные, культурные и т.д. реалии, а лишь то, что коммунизм (во главе с марксистско-ленинскими партиями) необратимо повлиял и стал частью этих геополитических, цивилизационных, национальных и культурных реалий - даже далеко после того, как от них отказались идеологически. Именно это упускает Дугин в своей критике модерна: Да, модерн был величайшим апокалипсисом, пережитым человечеством - но единственный путь к возрождению великих азиатских сухопутных империй лежит не в отвержении или сопротивлении ему, а в том, чтобы сделать его излишним и всего лишь одной главой в гораздо более древней истории, подвиг которой Советский Союз и Китай действительно совершили. Дугин не мыслит дальше порога апокалипсиса - и, возможно, это не обязательно недостаток. Это неотъемлемая черта русской литературы - оставаться постоянно очарованным апокалипсисом, всегда маячащим на горизонте и предотвращаемым только катехоном. Такая перспектива породила некоторые из самых блестящих, прекрасных и проницательных произведений в истории человечества. Однако марксизм-ленинизм не смог ограничиться узкой советской перспективой - но это не значит, что она изжила себя.

Марксизм-ленинизм не имеет смысла в 21 веке, поскольку он не интегрировал вклад Мао Цзэдуна. И нигде за пределами Китая ни одна марксистско-ленинская партия не смогла успешно интегрировать этот вклад. Психотические извращения мышления Мао, которые можно найти в западном маоизме, игнорируют богатую глубину китайского цивилизационного контекста, в котором развивалась мысль Мао. Что касается сохранившихся официальных коммунистических партий, то они ни разу не смирились перед уроком распада Советского Союза. Коммунистическая партия США, от имени которой пишет обыватель Тарин, до сих пор не признала вклад мысли Мао Цзэдуна спустя тридцать лет после распада Советского Союза! В своей высокомерной инертности Коммунистическая партия, похоже, скорее распадется, чем признает, что китайская сторона была оправдана после китайско-советского раскола. Она цепляется за испорченную и либерализованную форму советского марксизма-ленинизма, полностью лишенную оккультных космо-апокалиптических тенденций. Партия управляется прогорбачевским крылом, которое клоунски притворяется, что предательство Горбачева не было уже доказано бесспорно катастрофическим. Этот же упадок, коррупция и инерция ответственны за ошибочную концепцию Коммунистической партии о Народном фронте и антифашизме, которая лежит в основе всего призыва Тарина к умственным пигмеям, слабакам и предателям партии против "патриотических социалистов", "красно-коричневых инфильтраторов", "дугинистов" и "фашистов".

Настоящее происхождение Народного фронта

Тарин пишет:

Дугин говорит, что в 21 веке нет "левых" и "правых", есть только те, кто выступает против статус-кво, и те, кто его поддерживает. Он стирает эти исторически укоренившиеся различия, потому что его намерение - полностью поглотить левых, свести их на нет. Он хочет надеть кожу Коммунистической партии, как мистический мошенник, которым он является, чтобы вызвать своих неофашистских демонов.

Давайте на минуту отбросим тот факт, что Дугин ни разу не притворялся, что "носит кожу коммунистической партии" (?). Давайте на минуту отбросим тот факт, что здесь Шмара- я имею в виду Тарин - демонстрирует весь англо-американский расизм, типичный для параноидального белого супремасиста, чьи глаза выпучены от ядовитого, ненавистного страха перед азиатско-славянским Распутиным, "вызывающим своих демонов". Это типичный американский расизм: Когда один не понимает другого, вы просто обвиняете его в колдовстве.

Именно это мы наблюдали во время скандала "Руссиагейт", когда либеральные белые карены, такие как Рэйчел Мэддоу, вышли на прямой телеэфир с безумным, извращенным выражением лица - и кричали о "русском колдовстве", которое украло выборы у их кумира криворукой Хиллари. Мы можем представить, что Тарин воображает, что подобная ситуация неминуема в отношении очень влиятельного положения, которое она получила в Коммунистической партии - колдуны, подобные Распутину, собираются "наколдовать демонов" и убрать ее с должности, точно так же, как они украли власть у Хиллари.

У Дугина нет никаких намерений в отношении Коммунистической партии США, Тарин - я могу вас в этом заверить. Человек, которого вы ищете, - это я. Именно я, вместе с остальными членами "Инфракрасного коллектива", имею полное намерение реструктурировать Коммунистическую партию. Мы не скрываем ни этого, ни методов нашей работы - так что нет никакой необходимости говорить о "вызывании демонов" и "мистическом колдовстве". И причина, по которой я раскрыл наши планы так открыто, заключается в том, что мы уже убедились в том, что вы ничего - и я имею в виду НИЧЕГО- не сможете сделать, чтобы остановить нас.

Однако более широкая точка зрения Тарин говорит об очень явной либеральной патологии в отношении "фашизма", а именно об ассоциации фашизма с "идеологической двусмысленностью". Известный безграмотный стример Youtube по имени Вауш - который собирает аудиторию около 5 000 одновременных зрителей - когда ему задают вопрос о том, как определить фашизм, часто говорит, что фашизм намеренно не поддается определению. Под фашизмом либералы, такие как Тарин и Вауш, подразумевают не реальную идеологию, а аффект идеологического хаоса. Либералы считают, что в основе политических явлений лежат идеалы, принципы, аксиомы, концепции, рациональные предписания и т.п. - Эта жесткость объекта, которую я ранее обозначил как "англо-бокс", в дальнейшем "практикуется" в "реальности" в рамках институтов и учреждений.

Институты и учреждения - это не реальные общества, а пародии на реальное общество. Социальная инженерия очень проста в рамках институтов; гораздо легче "изменить культуру" в академической среде, чем на улице, потому что там поведение людей обусловлено сознательно установленными правилами. Напротив, на улице поведение людей определяется факторами, которые не могут быть обусловлены идеалами. Вот почему ярлык "фашизм" для либералов гораздо шире, чем просто политические явления. Каждое проявление человеческой спонтанности, каждое проявление бессознательного, каждый случай хаоса - распинается как "фашистский". Для некоторых даже поедание мяса является "фашистским". В конце концов, с точки зрения идеалистической этики, то, как мы потребляем пищу, довольно скандально. Мы убиваем животных ради еды и только потом придумываем рациональные объяснения, почему. Правда, однако, заключается в том, что причины, по которым мы это делаем, изначально не основаны на идеалах.

Фашизм, говорят нам, "идеологически не поддается определению", он по своей природе расплывчат и неоднозначен, поскольку не соответствует никаким предписаниям. Таким образом, нужно укрыться не только в либеральных институтах, которые, по крайней мере, "определяемы" и "последовательны", - нужно переступить порог рогоносца и оправдать проступки этих либеральных институтов и то, как они сами нарушают свои принципы, во имя "защиты демократии от фашизма". Нужно сплотиться вокруг неизбираемого истеблишмента, который не имеет санкции даже со стороны самих либеральных институтов, но является грязным секретом, на который все должны смотреть сквозь пальцы. И все это для того, чтобы защитить нас от "фашизма"! Навешивание ярлыков на политических оппонентов как на внутренних террористов, авторитаризм COVID, нарушение права на политическое самовыражение крупными технологическими платформами, никому не подотчетными - все это для того, чтобы защитить нас от фашизма! Разжигание войны против других стран - закройте глаза, это все для того, чтобы защитить нас от фашизма!

Таков, дамы и господа, урок, который предатели, возглавляющие Коммунистическую партию, извлекли из народного фронта: Обеспечение перехода от либерализма к чему-то фактически сравнимому с условиями, из которых возник фашизм, и все это во имя антифашизма! Свидетель параноидального сознания Тарина, Вауша и др., которые все случаи смутных, интуитивных, спонтанных антиистеблишментских и популистских настроений называют "фашистскими" - сам факт их идеологической неясности они воспринимают не как недостаток их описания, а наоборот, как его доказательство! Для них расплывчатость - это не признак определенного материального противоречия, имеющего приоритет над идеологическими нарративами, а признак тайной, сверх-идеологии, которая настолько сильна, что умудряется избегать раскрытия своего существования каким-либо дискретным способом. Если до читателей еще не дошла ирония по поводу того, что Коммунистическая партия обосновала свой параноидальный "антифашизм" на основе истории народного фронта, позвольте мне четко сформулировать ее:

Народный фронт был именно признанием - что было принципиально необходимо западным коммунистическим партиям - материально-политических противоречий, которые имеют приоритет над идеологией! Никакие идеалы, принципы, заповеди, концепции или даже идеологическая общность не объединяли силы народного фронта, да и не могли объединить. Их объединяло общее структурное позиционирование и противоречие между загнивающим истеблишментом, стоящим на грани открытой диктатуры, и подлинно народными силами. Народный фронт должен был быть действительно народным, то есть представлять материальную волю народа в ущерб идеологической чистоте. Если и существует какая-то "идеологическая расплывчатость", то исторический народный фронт - самый яркий тому пример. Популизм был неотъемлемым понятием его первоначального замысла и большей части его исполнения. Сегодня большинство людей интерпретируют "народный фронт" как попытку сплотиться вокруг либерального истеблишмента и защитить его от "угрозы фашизма". Однако это не более чем фальсификация истории.

В американском контексте коалиция "Нового курса" только что пришла к власти как буквальный преемник Народной партии (олицетворение американского популизма) в начале 1900-х годов. Она потрясла существовавшую в то время форму американского истеблишмента, представив более широкие слои населения, чем те, которые когда-либо были представлены в правительстве. Англофильский правящий класс оказался во власти членов кабинета, выходцев из семей и семей мелких фермеров из самого сердца страны. Рузвельт, в отличие от сегодняшних демократов, был подлинно народным президентом, который встряхнул, а не представлял тогдашний статус-кво. Предшественники "глубинного государства" и династические семьи нынешнего американского истеблишмента выступили против него с ожесточением. В 1933 году военный офицер Смедли Батлер раскрыл заговор этого самого истеблишмента - включая не кого иного, как Прескотта Буша, деда неоконсерватора Джорджа Буша-старшего ("антифашистского" героя, который "храбро встал на защиту нашей демократии перед Трампом") - с целью совершить переворот против Рузвельта и установить фашистскую диктатуру, напрямую подотчетную Уолл-стрит.

Несмотря на различные противоречия, с которыми столкнулось правительство Рузвельта - включая политическое становление профессиональных управленцев, более поздние конфликты с популистами вроде Хьюи Лонга и т.д., - необходимо установить контекст, чтобы указать, что антифашистская угроза 1930-х годов не имеет ничего общего с сегодняшним "АНТИФА". - необходимо установить этот контекст, чтобы указать, что антифашизм 1930-х годов не имеет ничего общего с сегодняшним "АНТИФА". "Фашистская угроза" исходила не от популистских сил, бросающих вызов истеблишменту, а от самого прогнившего ядра истеблишмента. Народный фронт не был уступкой статус-кво, это была уступка национальному популизму: Что существует материальное противоречие, которое не может быть обосновано идеологическими терминами, и что цель коммунистов - стремиться показать пример, как наиболее эффективные представители народных сил - вместо того, чтобы устанавливать условия борьбы на идеологических условиях. Все это было излишним для большевиков в Советском Союзе, которые уже пришли к власти, принимая это как должное, но это был настоящий прорыв против догматического ультралевого инфантилизма и сектантской фракционности, которые мучили западных коммунистов с момента распада Второго Интернационала.

Идеологическая "неясность", связанная с фашизмом, заключается не более чем в саморазрушении классического либерального порядка после 1929 года, что породило общую атмосферу метаполитики. Все политические фракции стали релятивизированными в разгар этих исторических перемен, отсюда и видимость новизны фашизма. Но фашизм не был неким "мистическим", атавистическим воскрешением богатства сущностных реалий, долго сдерживаемых холодным абстракционизмом либерального модерна, а окончательным завершением последнего - абстрактным отрицанием самого себя. Отнюдь не представляя собой хаос "оккультных" или "демонических" сил, фашизм был не более чем либерализмом плюс чрезвычайные полномочия, полномочия, которые полностью нарушали основы классического либерализма XIX века и в то же время защищали их от "хаоса" "монголо-жидо-большевизма". На самом деле, "антифашистские" претензии Тарина имеют больше общего с патологией антисемитизма, который отшатывается от разжижающего хаоса, навязывая ложное чувство порядка (то есть еврейский заговор), чем с антифашистским народным фронтом 1930-х годов.

Несмотря на то, что фашизм объективно изжил себя под ветрами истории, он был попыткой англо-либерального порядка XIX века абсолютно надежно защитить свои основы от хаоса материальных изменений. Фашизм стремился разрешить весь скандал современности, то есть неспособность картезианского Cogito, или современной рациональности, обосновать свои собственные предпосылки. Антисемитизм, как и европейский колониальный расизм, изображал неевропейцев как "недочеловеков", которые "загрязнили" чистоту абстрактного либерального модерна, которые представляли собой хаос материального предшествования, препятствующий способности современных форм обосновать свои собственные предпосылки и установить свою собственную историю. Цивилизация" для фашистов была синонимом тотализирующего подчинения абстрактно надуманным предписаниям современности: Окончательное безопасное пространство для того, что было эквивалентом сегодняшних СЖВ, белых либеральных Каренов и институционализированных социальных инженеров. Вот почему, несмотря на все свои эстетические притязания, фашизм так и не смог утвердиться в качестве народного, сельского движения. Его единственной сельской основой были монопольные землевладельцы - помимо этого, его рядовые члены были урбанизированы до глубины души.

Народный фронт, напротив, был - в тандеме со сталинским воскрешением русской цивилизации и возвышением русского крестьянина как главного субъекта советской политики и культуры (и именно это подразумевается под демократичностью, а не соответствие либеральным институтам!) - подлинно национальным. Триумф Сталина и полное отречение Троцкого приняли главную форму того, как коммунистические партии во всем мире, и особенно в послевоенный период, стали принимать национальную культуру, традиции и историю своих стран. Именно с народным фронтом коммунизм впервые стал глубоко национальным в культурном и демотическом смысле. Это почитание национальной культуры распространялось не только на "современные" аспекты. Такие фигуры, как Иван Грозный, Александр Невский, Мартин Лютер, Влад Цепеш и т.д., стали прославляться правящими коммунистическими партиями как национальные герои. И нигде народный фронт не приобрел такого масштабного значения, как в Китае, сформировав определенный контекст, из которого в первую очередь возникла Идея Мао Цзэдуна.

Идеалистическая путаница нынешней компартии проистекает, строго говоря, из ошибочного представления о том, что народный фронт объединяла оппозиция идеологии, а не определенному политическому явлению. Для коммунистических теоретиков народного фронта были важны не идеологические детали фашизма, а новая политическая стадия, на которую вступал установившийся либеральный порядок и которая прямо и беззастенчиво отбрасывала самые минимальные демократические свободы. Буржуазия как класс перестала иметь материальные стимулы для защиты или поддержания какого-либо подобия демократического порядка - вместо нее это стало задачей народных сил. Но этот демократический порядок был не "идеей" демократии, не политкорректностью, не налетом демократии, а формально простыми правами, гарантированными народу государством: Основные свободы, такие как свобода слова, политические ассоциации и надлежащая правовая процедура. Однако именно эти права сегодня урезаются не "фашистскими популистами", а самим либеральным статус-кво! И опять же, самые страстные защитники этих простых, формальных прав - это как раз те, кого такие, как Тарин, осуждают как "красно-коричневых лазутчиков".

Антифашистская" патология сегодняшних либералов навсегда заблокировала основополагающую критику современного либерального капитализма, из которой возник сам марксизм. Вместо того, чтобы считать двусмысленных мыслителей, таких как Дугин и др. фашистами - почему бы не признать их такими, какие они есть: Принадлежность к очень широкому канону спонтанных, Немарксистских социалистов & коммунистов. Коммунистический манифест описывает почти полдюжины различных социалистических тенденций своего времени, наиболее распространенными из которых были реакционные - феодальные и мелкобуржуазные тенденции. Коммунизм, или социализм, в своих спонтанных, неразработанных и ненаучных проявлениях представляет собой смутное, непоследовательное, рассеянное и даже мракобесное неприятие господствующего порядка и истеблишмента. Это не означает, что они могут быть отвергнуты как "фашистские", поскольку фашизм был инструментом укоренившейся промышленной, империалистической и международной финансовой буржуазии. Он не был подлинно стихийным или народным явлением.

Народный фронт был именно признанием западными коммунистами необходимости признать метаполитические реалии, появившиеся после 1929 года. Стала очевидной реальность, более фундаментальная, чем та, которую предполагают конкретные политические идеологии, а именно: минимум формальных, демократических прав. Но что касается их фактического содержания, то они имеют ярко выраженный национальный характер, причем демократия относится не к какому-то "абстрактному" или "идеальному" народу, а к народу, как он реально и реально существует, включая все его исторические традиции и национальный характер. Защита этих прав против фашизма осуществлялась не во имя защиты идеологии либерализма, а во имя защиты прав народа. Именно поэтому она называлась "народным фронтом", а не чем-то вроде "фронта свободы".

Как сегодняшняя Коммунистическая партия, напротив, интерпретирует значение народного фронта? В чисто идеологических терминах, как необходимость "сплотиться за демократами" против угрозы, исходящей от "правых" или "республиканской партии". Этот аргумент имел гораздо больше оснований в эпоху Буша в США, когда республиканскую партию возглавляли неоконсерваторы, которые действительно угрожали демократическим правам народа посредством Патриотического акта, усиления слежки и т.д. Однако даже это все равно было бы совершенно ошибочной концепцией. В конце концов, администрации Клинтона и Обамы сделали, пожалуй, больше для ущемления конституционных прав американского народа, чем Буш. На самом деле, в ревизионистской фанере сохранения "преемственности" Коммунистической партии с Народным фронтом можно винить не принципиальную политико-теоретическую ошибку, а чисто идеологическую патологию, связанную с появлением средств массовой информации в целом.

Как отмечают такие теоретики, как Жан Бодрийяр, эпоха масс-медиа навязала новые отношения между людьми и реальностью, в том числе и реальностью политики. Политика стала неотличима от видимости политики, демократия - от видимости демократии и т.д. - а с ростом средств массовой информации возник "идеологический блок", воплотившийся в том, что сегодня известно как истеблишмент. Интуитивная ясность таких понятий, как "профессионально-управленческий" класс, проистекает не столько из технических функций, выполняемых членами этого класса, сколько из работы, которую они делают для обеспечения идеологической сплоченности и последовательности. Это "брахманы демократии", которые берут на себя просвещенную роль проецировать фанеру демократии и знать, когда нужно смотреть в другую сторону в разгар ее противоречий. Они поддерживают дискурс коллективной лжи (политкорректность, уродливость и т.д.) во имя "защиты" демократии от беспорядка, хаоса, нестабильности - и "фашизма".

Тарин хочет, чтобы мы поверили, что корпоративная Америка просто "захватила" подлинную "демократическую" борьбу и продвигает свою "выбеленную" прогрессивную повестку дня под давлением народа, "идущим снизу". Должны ли мы сдерживать смех? Какое народное давление? Нет ничего более возмутительного, непопулярного и скандального для американской общественности, чем так называемая "прогрессивная повестка дня", проталкиваемая корпоративной Америкой и СМИ. Большие технологические платформы вынуждены прибегать к формам массовой цензуры, чтобы подавить подлинное народное самовыражение по отношению к ним. YouTube даже пришлось, как это ни смешно, убрать счетчик дизлайков из-за того, насколько "популярна" уродли-, я имею в виду "демократическая" - повестка дня среди американского народа. Левые нервно реагируют на это беспокойством о том, насколько "популярен" фашизм, подпитывая свои антинародные, меньшевистские настроения. Но правда в том, что это искренние и подлинные демократические настроения народа, и любой честный человек, решивший их интерпретировать, может увидеть, что навязывать этим настроениям вывод о "фашизме" - акт гротескной недобросовестности.

Действительно, "народное давление", о котором говорит Тарин, всегда навязывалось сверху. Если "прогрессивная повестка дня" корпоративной Америки пришла снизу, почему вы не находите восторженных сторонников этой повестки дня среди "низших" слоев населения в цепи информационно-институционального комплекса корпоративной Америки? Чем более сельскими являются люди, тем больше у них оговорок, скептицизма и откровенной враждебности ко всем проявлениям так называемой "прогрессивной повестки дня" - чем более они образованы, урбанизированы и институционализированы, тем больше они ее поддерживают. А почему? Потому что последние являются проститутками корпоративной Америки, в то время как первым более или менее не нужно зарабатывать на жизнь демонстрацией идеологического соответствия или лояльности к ней. Сельский американец может сказать "поцелуй меня в задницу" "прогрессивной повестке дня" и при этом прокормить свою семью. Но если кто-то из этих розовововолосых городских кулаков хоть немного усомнится в так называемой "кооптированной" прогрессивной повестке дня, у него не будет возможности финансировать свою дорогую веганскую диету или ежемесячную подписку на Chapo Crap House. Вам не кажется, что это похоже на "демократическое давление"?

Она, вместе с руководством Коммунистической партии, интерпретирует "демократическую борьбу" как непрерывную преемственность времени при правлении истеблишмента. Прогресс" означает просто последнюю причуду, "реакционность" - попытку прервать непрерывность постоянно меняющейся корпоративной повестки дня, распространяемой средствами массовой информации. Такова рогоносная, позорная и трусливая линия, которую Коммунистическая партия пытается проводить под страхом исключения! И все же существует реальный прецедент для этой ошибочной концепции "прогресса" и "демократии": это не что иное, как существенный раскол и различие между большевистской и меньшевистской фракциями Российской социал-демократической рабочей партии. Большевики-мажоритарщики, которые делали ставку на "отсталые" российские массы, и меньшевики-миноритарии, которые считали, что долг коммунистов - плестись в хвосте городской буржуазии, чтобы "защитить" "прогрессивное и демократическое" движение от "реакционеров". Коммунистическая партия отвергает ту самую большевистскую линию, которая и послужила причиной существования партии!

Демократия - Большевизм против Меньшевизма

Коммунистическая партия привыкла оправдывать свое предательство, свою проституцию демократам и свое следование за повесткой дня корпоративной Америки во имя защиты "малой демократической борьбы".

Тарин пишет:

Некоторые даже рассматривают фашистские беспорядки 6 января в Капитолии как попытку опрокинуть буржуазный демократический процесс и приходят в восторг. Они видят историю в движении и думают, что это хорошая новость. Они говорят, что рабочий сыт по горло буржуазной демократией! То, что они хотят поставить на ее место, не идеально, но они представляют, что об этом можно договориться. Какой бы ни была эта новая система, она должна быть лучше либерализма, что бы это ни значило для тех, кто это говорит.

Абсолютно, блядь, никто из тех, кто выразил сочувствие событиям 6 января, не оформил это сочувствие в терминах "противостояния буржуазной демократии". Я призываю Тарин привести хоть один пример того, что хоть один значимый левый человек сделал это. Хотя бы один! Вы увидите, что она не может, потому что она выдумывает эту херню, чтобы создать контекст для своего аргумента:

"Мы должны быть либеральными Каренами, потому что 6 января было нападением на буржуазную демократию, и хотя буржуазная демократия плоха, она лучше фашизма!".

Вместо того, чтобы просто сказать эту глупую чушь, ей приходится создавать полную соломинку из левых, 'празднующих разрушение демократии'. Единственные люди, которые, под смех американской общественности, трактуют 6 января в терминах "демократии" - это Демократическая партия и их лизоблюды, включая руководство Коммунистической партии. Вероятно, нет ни одного чертова человека, посетившего протест 6 января, который бы считал, что они 'подрывают демократию'. Нет ни одного человека, который выразил бы хотя бы минимальное сочувствие или помощь протестующим, который сделал бы это на основании мысли, что демократию собирались свергнуть.

Тарин настолько увязла в идеологических нарративах демократов, что даже не удосужилась обратить внимание на чертову риторику другой стороны. 6 января произошло не потому, что движение Трампа считало, что настало время свергнуть демократию, а потому, что они - искренне и неподдельно - считали, что именно демократы подорвали демократию, сфальсифицировав выборы в пользу Байдена. Теперь, независимо от того, что вы думаете о фактической стороне этого утверждения, факт остается фактом: в отличие от настоящих фашистских движений, протестующие 6 января искренне верили, что они защищают конституцию и демократическую волю народа. Только ли потому, что они по своей прихоти решили отвергнуть результаты выборов?

А может быть, эти настроения, даже если они ошибочны, действительно можно простить. Какие причины были у сторонников Трампа доверять СМИ и "доверять процессу", проводимому под их эгидой? Wikileaks, великая "фашистская угроза демократии", раскрыла то, как демократы подтасовали результаты праймериз в пользу Хиллари. Доверие" к установленному процессу уже было разрушено тем, как СМИ, институты и демократы несправедливо нацелились на Трампа и лгали ему сквозь зубы на протяжении всего его четырехлетнего срока. Это привело к тому, что все доверие к истеблишменту было подорвано - и вполне заслуженно. Американский истеблишмент неоднократно нарушал американскую демократию, конституционные права народа и пр. - и правит за его счет. Не нужно быть гением, чтобы понять, что статус-кво не имеет под собой никакой демократической легитимации.

Демократы утверждают, что 6 января было "нападением на демократию". В действительности, это было нападение на "символ" так называемой американской демократии - Капитолий. Ни в каком существенном или материально-политическом смысле "демократия" ни в какой момент не была под угрозой. Толпа протестующих устроила вечеринку в здании Капитолия. Бу-ху! Шпон и престиж "священной демократии" был поставлен под сомнение. Неважно, что в действительности демократия уже была растоптана сменяющими друг друга администрациями Клинтона, Буша, Обамы и т.д. Неважно, что демократия была уничтожена появлением коррумпированного истеблишмента, который правит на основе открытой коррупции. Так называемые лидеры Коммунистической партии хотят, чтобы мы поверили, что реальная проблема заключается в том, что изображения протестующих, бегающих по Капитолию, причиняют им боль! Это огульный материализм Тарина и других лидеров партии, которые подменяют трезвый материалистический анализ желаемой идеологически-либеральной сентиментальностью.

Однако то, как Тарин и Коммунистическая партия используют слово "демократия", кажется очень любопытным. Тарин, похоже, приравнивает "демократию" к "либерализму", и более того, "демократию и либерализм" к "корпоративно-медийно-академическо-демократическому партийному комплексу". Обе эти двусмысленности отражают ее постыдно воздушное незнание значения этих слов исторически и конкретно коммунистами. Ленин, например, никоим образом не отождествляет "демократию" с "либерализмом". В своем анализе черносотенства Ленин выделил некое "демократическое" течение. Имел ли он в виду "либеральное" течение? Имел ли он в виду "дальновидное" или "культурно-прогрессивное (по стандартам корпоративной Америки или иным)" течение? Давайте посмотрим:

[…] Но, приводя письмо некоего крестьянина, епископ Никон пишет: «земельный, хлебный и др. важнейшие вопросы нашей русской действительности и края как-то не доходят до рук и сердец ни начальства, ни Думы. Эти вопросы, их посильное решение почитаются „утопическими“, „рискованными“, неблаговременными. Что же сами молчат и чего ждут? Настроений, бунтов, за которые будет расстрел тех же „недоедающих“, голодных, несчастных крестьян?! У нас боятся „больших“ дел и реформ, ограничиваются мелочами, пустячками, хотя бы и добрыми».

Так пишет епископ Никон. Так рассуждают многие и многие черносотенные крестьяне. И вполне понятно, почему епископа Никона должны были удалить от думских дел и выступлений за такие речи.

По существу дела, епископ Никон выражает свой черносотенный демократизм в рассуждении весьма и весьма неправильном. И земельный и хлебный и все прочие важные вопросы вполне доходят и до рук и до сердца (и до кармана) и «начальства» и Думы.

Как видите, Ленин не отождествляет "демократию" ни с одним из качеств, предполагаемых Тарин в ее глупой дерьмовой статье. Ленин отождествляет "демократию" с тем способом, которым епископ Никон пытается дать выражение подлинным чаяниям демоса, или русского крестьянства - а именно в форме вопроса о земельной реформе. Вся суть раскола между большевиками и меньшевиками заключается в уникальном взгляде Ленина на демократию. Меньшевики отождествляли демократию с преемственностью "исторического прогресса", начавшегося в Западной Европе, и рассматривали городских реформаторов из партии кадетов, а также городскую мелкую и крупную буржуазию как основу "демократического движения" в России. Другими словами, как и Таринь, меньшевики рассматривали любой вызов этому "движению" как "реакционный", поскольку время течет только в одном направлении - в направлении "прогресса".

У Ленина был другой, диалектический взгляд на историческое время. В своей работе 1899 года "Развитие капитализма в России" Ленин рассматривал "демократическую оболочку" городской буржуазии именно как оболочку, маскирующую бессилие их класса перед лицом царизма. Чтобы воскресить будущее, Ленин сделал нечто ужасно реакционное по меркам сегодняшней Коммунистической партии: Он обратился к самому отсталому и неразвитому сегменту Российской империи, крестьянству, чтобы предсказать, как будет развиваться капитализм. Другими словами, он более или менее полностью игнорировал городскую буржуазию и городскую мелкую буржуазию как бесполезных паразитов, не имеющих абсолютно никакого исторического будущего, и сразу же решил "спуститься в деревню" (под влиянием Герцена и народников), чтобы вывести долгосрочную политическую стратегию Российской социал-демократической партии в отношении свержения царизма.

"Этаписты" считали, что в России сначала должна произойти "буржуазно-демократическая" революция, прежде чем социалисты смогут приступить к выполнению своей истинной исторической миссии. Ленин, в своем гении, справедливо осудил это как недиалектический взгляд на историческое время. Прогресс" не возглавляется "наиболее передовыми" слоями общества, а возникает изнутри наиболее отсталых, поскольку наиболее отсталые еще не консолидированы и не утвердились, а пребывают в условиях колеблющегося исторического хаоса. Классовый антагонизм должен был быть найден не строго в уже сложившихся дифференциациях, которые можно было найти в городах, а в промежутках между крестьянами в деревне. Ленин, другими словами, сделал ставку на хаос, в то время как меньшевики играли в безопасности, держась в хвосте уже устоявшейся городской либеральной буржуазии. Сегодняшняя Коммунистическая партия осудила бы его как фашиста, хотя бы за то, что он занял окончательно популистскую, антиистеблишментную позицию, не считаясь с какими-либо догматическими идеологическими установками (которые по своей природе недиалектичны).

Для Ленина суть демократической революции заключалась не в том, что просвещенная, образованная городская буржуазия свергает царя - это смехотворно маловероятный сценарий - а в том, что крестьянин стремится к земельной реформе. Демократические революции не только устанавливают равенство всех граждан перед законом, они наделяют государство характером народа и ставят каждого человека на новую основу - основу, из которой возникают капиталистические классовые различия. Одни продают товар, другие - свой труд, который является источником товара. Однако, учитывая могущество российского помещичьего дворянства, земельная реформа была единственным путем к "демократическому уравниванию", которое, как ни парадоксально, было невозможно даже на капиталистических условиях. Ленин справедливо признавал, что демократическая революция должна была стать не "этапом", который "предшествовал" бы социалистической, а произойти одновременно с ней, в союзе пролетариата и среднего крестьянства. Против союза с городской буржуазией выступали не во имя идеологической чистоты, а потому, что она была реакционным классом, нажившим все свои богатства при царизме, - в то время как устремленная мелкая буржуазия в сельской местности могла выиграть от демократической революции все.

Коммунистическая партия в точности повторяет ошибку меньшевиков, отождествляя "демократическую борьбу" с уже устоявшимися путями, институтами и выходами "либеральной демократии": что приводит к совершенно глупому выводу о том, что уродливая культурная повестка дня является сегодняшним эквивалентом "демократической борьбы". Они не собираются спускаться вниз и искать материальную сущность и происхождение вещей, а балансируют на уровне самой поверхностной видимости. Они даже не задались вопросом: Существует ли в Соединенных Штатах эквивалент класса землевладельцев-монополистов, который препятствует демократии? Конечно, есть! Ленин выявил его в своей работе "Империализм как Высшая Стадия", доказывает, что "буржуазная демократия" никогда не "преодолевала" феодализм, и что аспекты, которые считались уникальными для последнего, просто появились в новых формах. Ленин признавал, что империализм уже уничтожил основу буржуазной демократии среди буржуазии. Какова же основа "буржуазной демократии", которую Тарин пытается "защитить" от фашизма? И почему ее настроениям вторят "глубинное государство", основные СМИ, корпоративная Америка и наиболее прогнившие слои империалистической буржуазии?

Они представляют всю борьбу между "реакционными деревенщинами" из движения Трампа и "просвещенными горожанами" из "буржуазной демократии". Они полностью игнорируют, отбрасывают и слепы к более неоднозначным событиям в сельской Америке, показанным в статье ниже:

https://theconversation.com/populist-alliances-of-cowboys-and-indians-are-protecting-rural-lands-114268

Или разрыв и разрыв движения Трампа с самим Трампом по поводу вакцин - противоречие, не отличающееся от того, которое Ленин выявил среди черносотенцев. Если движение Трампа сегодня является эквивалентом черносотенцев прошлого - что уже является натяжкой, - то повторить позицию Ленина - это не нагнетать страх над ними как над главной угрозой партии, движению и народу, а насмехаться над ними как над тщеславными, заблуждающимися романтиками, обреченными на провал. Именно так и поступил Ленин! Ленин пишет о предательском союзе между меньшевиками и городско-либеральной партией кадетов:

При таких условиях крики о черносотенной опасности — либо круглое невежество, либо лицемерие. А лицемерить нужно тем, кто скрывает свои настоящие цели и действует тайком. Меньшевики кричат о черносотенной опасности для того, чтобы отвлечь внимание рабочих от тех проделок, которые они совершают или совершали вчера, входя в мелкобуржуазный блок и торгуясь с кадетами.

Не напоминают ли "крики о черносотенной опасности" до жути "крики о фашистской опасности Трампа"? Разница лишь в том, что если черносотенцы были инструментом поддержки царского истеблишмента, то MAGA действительно была популистским вызовом, пусть ошибочным и непоследовательным, статус-кво. И даже тогда Ленин не считал "опасность" черносотенцев главным или основным противоречием, стоящим перед социалистическим движением. Он даже признавал неоднозначно демократические течения в рядах черносотенцев - социалист, делающий это для движения Трампа, рисковал бы немедленно получить ярлык "красно-коричневого" или "фашиста"". Более того, говорить, что компартия "объединилась" с демократами, уже слишком щедро, когда компартия стала даже не просто проституткой демократов (проститутке хотя бы платят за оказанные услуги), а откровенно нежелательным лизоблюдом, которого сами демократы считают позором.

Понятно, что такое демократическая борьба в нынешнем американском контексте, опираясь на уроки Ленина: Идти в страну и создавать широкую коалицию народных сил, объединенных оппозицией все более недемократическому и внеконституционному истеблишменту. Двухпартийная дуополия никак не является бессмертной или непобедимой чертой "американской демократии", и ее основы уже полностью поколеблены Трампом. Настало время для подлинной третьей партии народа, над которой любая компетентная коммунистическая партия будет иметь гегемонию благодаря уникально правильным представлениям, полученным из науки марксизма-ленинизма. Возвышение Силиконовой долины и так называемых "больших технологических" монополий представляет собой самую большую опасность для любого подобия основ республики и любого подобия демократии, то есть формальных прав и свобод народа, со времен фашизма, охватившего Европу в 1930-х годах. Борьба за восстановление демократии-республики и защита свобод народа от глубокой государственности - главная задача коммунистов Америки.

Демократический истеблишмент уже заключил союз с украинской хунтой, поддерживаемой фашистскими головорезами с майдана, агрессивно позиционирует себя вместе с НАТО против России, чтобы завершить геноцидную идею Гитлера о порабощении, истреблении и подчинении "азиатских славян", а теперь стремится довести американскую общественность до исступления войной против Китая за провинцию Тайвань. Масштабные и долгосрочные амбиции мировой элиты стали очевидны в Давосе, поскольку мы уже наблюдаем, как они готовятся к "Великой перезагрузке". Силы производства уже трансформировались - переживет ли это надстройка "буржуазной демократии" (не в Таринском, а в реальном смысле)? Не созданы ли уже предпосылки для открытой диктатуры "технологических элит" и тотализирующих репрессий против народа? И все это происходит в то время, как Коммунистическая партия возводит спор о туалетах и абортах в ранг воплощения "демократической борьбы", а любые следы популистских настроений называет "фашистскими" и "реакционными".

Но берегитесь! Вурдалак Дугин! Красно-коричневые! Фашисты!

Эпилог

Саморазрушение либерализма

Может возникнуть некоторая путаница в понимании значения слова "либерализм" и соответствующей позиции коммунистов.

Карл Каутский знаменито заметил - я перефразирую - что коммунисты выступают против либерализма с точки зрения предположения его достижений, в то время как реакционеры выступают против либерализма "из прошлого". Это более или менее общее мнение всех западных коммунистов, несмотря на то, что оно совершенно недиалектично и не соответствует действительности.

Как отмечал Доменико Лосурдо, вопрос о либерализме - это не вопрос какого-то "прогресса", который должен быть расположен в векторе исторического времени. Либерализм сам по себе противоречив и является обоюдоострым мечом. Часто формы сопротивления против либерализма были формами сопротивления против либерализма в его самых антигуманных, геноцидных и кровожадных проявлениях. Такие явления, как современное рабство, санкционированное либерализмом - как указывает Лосурдо - были самыми варварскими, дикими и бесчеловечными в истории человечества. Представление о том, что либерализм представляет собой "прогресс" в истории человечества, принадлежит не марксизму, а вигской концепции линейной, прогрессивной истории.

В действительности либерализм представляет собой не столько "прогресс", сколько определенную неизбежность, причем неизбежность эта - абстрактное отрицание, соответствующее подъему буржуазной субъективности, - которую человечество пережило как полный апокалипсис, начиная с земельных огораживаний Англии и заканчивая варварским геноцидом колониализма. Способ, которым коммунизм сублимирует либерализм, заключается не в "поддержке" либералов или принятии проявлений либерализма, а в сублимации сущности того, что делает либерализм неизбежным: развития сил производства. Овладев наукой о производственных силах, можно полностью избежать античеловеческой катастрофы, которой является исторический либерализм, что и произошло в таких странах, как Китай. Россия, в свою очередь, все еще страдает от "прогрессивного либерализма", который едва не уничтожил страну полностью в 1990-е годы.

Однако также ошибочно путать "либерализм" в его широком историческом смысле с "либеральным глобализмом" 21 века. Анализ Дугина здесь весьма проницателен: Исторически либерализм "открывал" пути к свободе за счет репрессивных традиций, приходских культур, архаичных законов, устаревшей морали и ранее существовавших норм. Ко времени контркультуры, когда более или менее все стало "на столе", и люди Запада стали вольны делать все, что хотят, либерализм вступил в новую стадию своего развития - а именно, в стадию "тоталитаризма". Та самая "свобода", которую гарантировал либерализм, обернулась против него: Эта свобода, например, проявляется в том, что люди предпочитают более традиционный образ жизни, религиозное самовыражение и возможность не быть политкорректными.

На этой новой стадии либерального психоза, которая, безусловно, закладывает основу для настоящего фашизма XXI века, либерализм пытается окончательно обосновать свои предпосылки, уничтожая любые следы человеческого, сущностного содержания. Даже человечность в прямом смысле слова оказывается под вопросом в связи с ростом трансгуманистических идей (которые, безусловно, останутся только идеями - научные возможности чрезвычайно преувеличены). Бессознательные нормы и реалии теперь объявляются проявлениями тайных структур патриархата и белого превосходства - либерализм больше не синоним свободы, а принудительное утверждение. Либерализм, в конце концов, сам породил это противоречие: Исчерпав свою историческую миссию, последним препятствием на пути либеральной свободы оказался сам либерализм.

Однако, в отличие от мнения Дугина, существует способ сохранить либеральную свободу, не вступая в геноцидный либерализм современного Запада 21 века. Именно это уже сделали такие государства, как Россия, Китай и другие. Их "нелиберализм" заключается не в отказе от либерализма XIX века, а в его переходе в более высокую форму государственности, форму государственности, которая является наследством коммунизма XX века".

Политика идентичности

Наконец, Тарин и Коммунистическая партия делают акцент на том, что вопрос "жизни черных имеют значение" является главным политическим вопросом, а вопросы расы - важнейшими неотъемлемыми компонентами "демократической борьбы". Это опять же вытекает из их расистского, покровительственного отношения к тем группам населения США, которые не представлены государством. Из-за недостатка материалистического анализа они не выдвигают на первый план земельный вопрос, который почти в одиночку несет ответственность за расовый антагонизм, сохраняющийся в Соединенных Штатах до сегодняшнего дня. Более того, враждебность Коммунистической партии к подлинно популярным черным националистическим лидерам и организациям - в то время как она восхваляет корпоративную и спонсируемую Джорджем Соросом организацию "Black lives matter" - сводит на нет весь их авторитет в вопросах "расового угнетения".

Коммунистическая партия не имеет ничего общего с чернокожим населением Америки, не имеет никакого руководства над чернокожим населением Америки и не пользуется популярностью. Все просто и ясно. Что касается акцента на точке зрения 'многорасового' рабочего класса Америки, то в чем именно он заключается? Даже движение Трампа не стремится изображать себя исключительно 'белым', так откуда же берется этот либеральный идиотизм?

Он исходит прямо из параноидальных фантазий либералов-идентарианцев, которые в своей одержимости расовой принадлежностью гоняются за призраками там, где их нет. Конечно, чрезмерный акцент СМИ на Шарлоттсвилле и т.д. привел к мнению, что движение Трампа неизбежно является "бело-супремацистским". Правда в том, что движение Трампа очень неоднозначно с расовой точки зрения. Оно привело к беспрецедентной степени поддержки партии республиканцев среди чернокожего населения, а латиноамериканцы составляют очень сильный компонент MAGA даже в округах, расположенных близко к мексиканской границе, в Техасе. Нет необходимости говорить о том, что необходим более глубокий, более высокий материалистический анализ, чем тот, который копируется и вставляется прямо из уст комментаторов MSNBC, CNN, New York Times и других академических обывателей и паразитов. Их оценка ни в коей мере не отражает реальности на местах.

Необходимо новое начало, выходящее за рамки ложной поляризации демократов и республиканцев и их соответствующих дискурсов. Материализм, в конце концов, начинается с трезвости принятия возможности того, что все, что вы уже думаете о мире - неверно.