Это не принуждение.
Мир всегда был очень странным. Но с появлением сверхспособностей, еще страннее. Города рушились, начинались войны, истреблении, дискриминации, но самая главная из этого - земля быстро к этому привыкли. Видя, как забирают с семьи очередного В-класса, люди лишь закрывают окна или забирают детей подальше. Когда военные проводят проверку на улицах в очередной раз. Когда кто-то пробуждал способность и, как к ним относился закон. Привыкли к звукам сирен и взрывов. И самое главное мир менялся не сразу. Он стал таким медленно, будто яд помещённый в чай. С каждым разом мы пили его прокладывая путь для нынешнего момента.
Сейчас люди смеются. Они смотрят на прошлое с надменной усмешкой, будто взрослая тень смеётся над детским страхом. Говорят: «Какие же они были наивные. Какие глупые. Недостаточно справедливые. Несправедливый был мир, неправильный. Мы теперь лучше знаем».
Смеются громко. Самодовольно. Как будто у них есть право. Как будто теперь, в этом времени, всё вдруг стало правильным. Как будто они видят дальше, чувствуют тоньше, разбираются в истине. Но стоит только по-настоящему открыть глаза — и становится страшно. Смешно уже не кажется. Тогда хочется просто покрутить пальцем у виска и спросить у них прямо: «Вы что, ослепли? Вы и правда думаете, что живёте в справедливом мире? Или это просто удобная слепота?»
Мир, в котором они живут, — это не мир добра и понимания. Это — витрина. Маска. На деле здесь мораль давно стала роскошью. Не необходимостью, не частью жизни — а чем-то декоративным, чем-то, что можно снять и надеть обратно, если требуется. Мораль — это уже не система координат, а просто украшение на одежде, не более. Люди прогибаются под новые правила. Привыкают. Молчат. Не спорят. Потому что шуметь — значит выделяться, а выделяться — значит попасть под прицел. Они научились выживать. Но не жить.
И всё же… есть одно место, где всё это не действует. Где маски бесполезны. Где законы теряют силу, а звуки городов не доходят до ушей.
Здесь дышится иначе. Свободнее. Чище. Воздух не пахнет выхлопами, страхами или ложью. Здесь ты — сам по себе. Без наблюдателей. Без протоколов. Лес — это как мир в миниатюре, но настоящий. Маленькая вселенная, в которой всё идёт своим, древним, честным путём. И ни одна система не может здесь ничего диктовать. Ни одна власть не может навязать правила. Потому что зверей не научить законам. Их нельзя заставить подчиниться приказу. Им не нужны присяги. Они просто живут. Так, как жили всегда.
Я иногда думаю: я бы не возражал остаться здесь навсегда. Один. С природой. Без шума и без надзора. Быть просто существом среди других существ. Дышать. Молчать. Слушать, как качаются ветви. Как щёлкают лапы насекомых на траве. Но…
Судьба не спросила. Она дала мне то, чего я не хотел. Она дала мне силу — слишком опасную, слишком тяжёлую, слишком живую, чтобы я мог просто отпустить себя. Силу, которая никогда не дремлет. Никогда не уходит на второй план. Никогда не забывает о себе.
Я не могу расслабиться — даже на миг. Я не имею права на слабость. Ни во сне. Ни на ходу. Ни в минуты отдыха. Даже когда ем, когда дышу, когда просто сижу — я должен думать. Контролировать. Держать её в узде. Потому что стоит мне оступиться — и я уже не я. Стоит мне выдохнуть не в том ритме — и всё летит к чёрту. Это не жизнь. Это постоянное ожидание сбоя.
Быть наедине с природой — это мечта. Но мечта, от которой меня отгораживает то, что живёт во мне. Она — часть меня. И в то же время — нечто чужое, дикое, голодное.
Выбора, если быть честным… почти и не существовало. Не было роскоши размышлений, не было времени взвешивать. Всё с самого начала сжималось до предельно простого — до двух исходов. Как у монеты, у которой только две стороны. Без грани. Без шанса, что она вдруг замрёт на ребре.
Первый путь… он был прост. Привлекательный в своей дикости. Просто отпустить всё. Перестать сдерживать. Перестать думать. Отдаться своей природе — этой бездне внутри, что рвётся наружу. Жить так, как будто никто больше не важен. Ни друзья, ни случайные прохожие, ни те, кто смотрит на тебя с надеждой. Только ты. Только сила, что течёт в венах вместо крови. Без тормозов, без сожалений. Плевать на последствия. Мир пусть горит, пусть рушится — ты стоишь в его центре, и тебе всё равно. Потому что в этом варианте ты уже не человек. Ты — нечто. Инстинкт, оружие, первобытный импульс, которому позволили развернуться в полную силу.
А второй путь… он иной. Он требует больше. Большее отречение. В этом варианте ты сдаёшься. Добровольно. Медленно, послушно, будто сам себя ведёшь на заклание. Ты отдаёшь себя не силе, а системе. Государству. Людям в форме, в халатах, с папками в руках. Они берут тебя, оформляют, регистрируют, маркируют. Ты — объект. Ты — образец. Ты — то, что нужно контролировать. И ты позволяешь. Потому что знаешь: если этого не сделать, кто-то пострадает. А так — будет покой. Не твой, нет. О чужом покое идёт речь. Ты не спишь ночами, не дышишь свободно, но где-то другие живут чуть дольше. И ты принимаешь это. Даже если после твоей смерти тебя распилят по косточкам, даже если тебя препарируют, как аномалию, — ты уже всё отдал. Всё, что было собой. Своим телом, своим выбором, своим страхом. Ещё тогда. В детстве.
Я стал стеной. Каменной, неподвижной, молчащей. Я стою между тем, что внутри, и тем, что снаружи. Я — не герой. Я — замок, что должен оставаться запертым. Я — дверь без ручки. Без петли. Без ключа. Я не позволю себе быть открытым. Потому что если это случится — никто не выживет.
И дело не в благородстве. Не в высоких целях. Просто… я не видел другого пути. Я не знал, что можно жить иначе. Мне показали только это: или станешь чудовищем, или продашь себя навсегда. И я выбрал. Пусть не будет тела — будет каркас. Пусть не будет воли — будет протокол. Пусть не будет имени — будет номер.
Но были люди, которые выбрали иной путь. И к этой группе можно отнести этого дикаря. Дикарь, что имеет звания хранителя леса. Имеет свои принципы идущие против всего мира. Но все еще имеющие человечность больше чем у людей из города. Заставляя меня сомневаться выбрал ли я правильный выбор.
Но смотря как он извивается от собственной глупости смотря на меня такими глазами будто придумает, как может меня убить. Я не мог оставить его умирать. Это чувство не было жалостью, а чем-то другим. Двинулся с намерением помочь, что ловит не ради крови, а ради остановки. Руки сжались в замок, пытаясь обездвижить, локти — в плечи, чтобы сбить центр тяжести. Не убить. Обезвредить.
Я чувствовал, как его мышцы напряглись — не от боли, а от ярости. Он не думал, он просто рвался вперёд, будто само существование моего дыхания вызывало в нём животное отторжение. В его взгляде не было спасения, не было запроса. Только расчёт. Он смотрел, как можно быстрее вырваться. Как ударить. Куда вцепиться. Где оставить рану. Я знал такие взгляды. Они никогда не молчали. Даже когда губы не произносили ни звука, в зрачках всё было написано.
Он извивался, словно его собственное тело предавало его. Ноги пытались найти точку опоры, пальцы тянулись к моей шее, к лицу, туда, где можно разорвать. Но я держал. Без ярости. Без желания мстить. Только чтобы остановить.