«Есть дни, которые не остаются в памяти — только на языке. Короткие, тёплые, сладкие… как мороженое, которое тает быстрее, чем ты понимаешь, что был счастлив.»

Голос звучит рядом, слишком близко, будто наклоняется прямо к её уху. Она наугад отмахивается, ладонь лениво упирается в чужое плечо — движение больше символическое, чем решительное.

— Уйди.

— Как грубо.

Тишина держится ещё пару секунд, вязкая, как утренний воздух, и ломается тихим смешком. Этого оказывается достаточно, чтобы сон окончательно отступил.

Она всё-таки открывает глаза. Свет бьёт сильнее, чем ожидалось: белый, резкий, он режет веки, заставляя её щуриться и отворачиваться к стене. В комнате царит утренний беспорядок — вещи разбросаны, кто-то ищет что-то под кроватью, кто-то роняет сумку и поднимает её снова.

Некуда торопится, да и спешка не нужна. Барбара сидит на краю, чуть согнувшись, наблюдает за хаотичной суетой, не вмешиваясь. Её пальцы лениво скользят по ткани покрывала, взгляд цепляется за мелочи: блеск застёжки, тень от кружки на полу. Пока в неё не прилетает чужая реплика:

— Ты вообще идёшь?

Она поднимает глаза, чуть медленно, будто сквозь воду.

— Уже иду.

Но тело остаётся неподвижным ещё пару секунд, словно сама комната держит её, не отпускает.

На улице тепло, но приятно — ветер лениво играет с краями одежды, цепляется за волосы и приносит обрывки чужих разговоров. Дорога под ногами сухая, местами потрескавшаяся, пыль поднимается при каждом шаге и тут же оседает обратно, будто тоже не спешит.

Идут они без всякого порядка: кто-то впереди, кто-то отстаёт, кто-то вдруг сворачивает в сторону, чтобы рассмотреть что-то мелкое и неважное. Разговоры скачут легко, смешки бьют по ушам без остановки, словно мячик от стены к стене.

— Это было не так.

— Я там был, я лучше знаю.

— Ты всегда «лучше знаешь».

Барбара слушает вполуха, иногда вставляет слово, чаще просто усмехается. Её плечо задевают — случайно или нарочно, не имеет значения. Она толкает в ответ чуть сильнее, чем нужно, и это вызывает новую улыбку.

— Аккуратнее.

— Сама будь.

Киоск появляется почти внезапно — маленький, с выцветшей краской и стеклом, на котором остались следы пальцев. Они задерживаются у него дольше, чем собирались.

— Быстрее, оно же тает.

— Тогда тем более надо выбрать правильно.

— Там два варианта.

— Это сложный выбор.

Барбара фыркает и тянется первой. Самое простое, самое обычное — белое, с чуть неровным краем, уже мягкое от тепла.

Холод приходит резко, она втягивает воздух сквозь зубы и морщится, но тут же смеётся. Рядом повторяют ту же ошибку — и слышится почти такой же звук.

Она смеётся громче, легко и искренне. Сладость быстро становится липкой, капля скатывается по пальцам, задерживается у костяшки, потом падает. Кто-то перехватывает её руку, будто собираясь помочь, но только размазывает ещё больше.

— Ты хуже сделал.

— Я старался.

Она качает головой, но не отдёргивает руку сразу. Потом всё же слизывает остаток — не глядя, рассеянно, будто это просто привычное движение. На мгновение замирает, словно прислушиваясь к самому вкусу.

Вкус простой. Слишком простой, чтобы его запоминать.

Они садятся прямо там — на тёплый камень, на ступени, на край бордюра. Камень хранит тепло солнца, и это тепло приятно отзывается в ладонях и ногах. Места мало, поэтому приходится тесниться: плечо к плечу, колено упирается в чужое, и никто не возражает.

— Дай сюда.

— Нет.

— Ты жадная.

— Ты медленный.

Она отворачивается, пряча улыбку, но через пару секунд всё равно протягивает мороженое обратно. Оно уже почти растаяло, неровное, липкое, больше сладкое, чем холодное.

Кто-то начинает рассказывать историю — длинную, с ненужными подробностями. Его перебивают, спорят, поправляют, уводят разговор в сторону. Он возмущается, но смеётся, и смех цепляет остальных.

Барбара слушает не слова, а звуки. Голоса накладываются друг на друга, смех обрывается и начинается снова. Кто-то говорит слишком громко, кто-то почти шёпотом. Всё это складывается в одно ровное, тёплое ощущение — как фон, как музыка без мелодии.

Солнце поднимается выше. Свет становится ярче, резче. Тени сокращаются, прячутся под ногами. Кожа нагревается, одежда липнет, но никто не жалуется. В какой-то момент мороженое заканчивается. Никто не замечает, когда именно. Остаётся только сладость на языке и липкость на пальцах.

— Пойдём?

— Куда?

— Не знаю.

Они идут дальше. Разговоры становятся тише, ленивее. Паузы длиннее, слова короче. Кто-то зевает, кто-то тянется, запрокидывая голову к небу. Солнце начинает уходить незаметно. Сначала свет становится мягче. Потом тени вытягиваются, становятся длиннее. Потом вдруг оказывается, что уже не так жарко.

Они расходятся не сразу. Без прощаний. Просто в какой-то момент рядом становится на одного человека меньше. Потом ещё на одного. Барбара не считает. Она остаётся чуть дольше, чем нужно. Сидит, уперевшись ладонями в тёплую поверхность, и смотрит куда-то в сторону, где уже ничего нет.

Барбара открывает глаза.

Стены встречает её первым — ровный, чужой, слишком близкий. Белая поверхность кажется почти пустой, будто специально лишённой деталей. Воздух тяжёлый, неподвижный, и в этой неподвижности слышатся чужие звуки: дыхание рядом, шаги где-то дальше, металлический звон, отзывающийся глухо, словно из другой комнаты.

Пальцы медленно сжимаются — пусто. Но на языке будто остаётся слабый, едва уловимый вкус. Он не имеет формы, не имеет цвета, только лёгкий намёк, как память о чём-то простом.

Она улыбается. Эти воспоминания — короткие, лёгкие, будто случайные.

Сладко. Как мороженое.