Вспомнил?
[Флэшбэк: Лаборатория N. 3 года до катастрофы]
Запах в лаборатории тогда был иным. Ни сырости, ни гари, ни плесени. Запах стерильности — едкий, химически чистый, бездушный. Тот самый, что въедался в кожу и одежду, прилипал к волосам, и даже спустя неделю за пределами комплекса казался всё ещё живым. Воздух в помещении был на грани стерильности и удушья. Осушенный, фильтрованный, лишённый примесей — он будто не хотел попадать в лёгкие, а сопротивлялся, как неживой газ. Комнаты в этом комплексе не имели названий, только номера. Моей была "Секция ***", и даже на внутренней документации она не значилась как лаборатория — лишь как "изоляционный аналитический узел."
На столе — серый пластик, выцветший от постоянной дезинфекции. Поверх него — кипа бумаг, исписанных от руки. Электронные носители я не доверял: их просматривали, они оставляли цифровые следы. А бумага… бумага была моей территорией. Проводя рукой по их поверхности можно было удостоверится, что все настоящее. Прощупывая
Проект Т
Я сидел за столом — высокий, серый, покрытый тонкой плёнкой бумаги, исписанной моими пометками. Все поля загнуты, строки исчерчены, цифры — в слоях поправок. В центре страницы — формула, неуловимая и, казалось, почти законченная. Правительственный проект. Особо секретный. Столько бюрократии, что сам текст отчёта казался заминированным. Ничего больше в названии — только заглавная буква. Правительственный заказ, пришедший в сопровождении 68 страниц технических ограничений, трёхслойной системой допуска и расплывчатым предписанием: "Установить границы фазовой совместимости реактива при взаимодействии с органикой и информационно-нейронными структурами."
Проще говоря: соединение, способное адаптироваться к нервной системе. Вживляться. Подстраиваться. Восстанавливать себя.
А заодно — модифицировать носителя.
В теории — революция. На практике — нечто, что нельзя было ни трогать, ни вдыхать, ни нагревать, ни охлаждать без риска… необратимого.
Я не знал, кто дал добро на его разработку. Да и не спрашивал. Но знал этот человек глупец, что не умеет думать своими мозгами которая одарила бедная мать природа. Только теперь я знал, что передо мной лежит вещество, которое "учится". С каждой неудачной пробиркой — меняется. Пытается "обойти" ограничения.
Его внутренняя структура — не молекулярная, а информационная. У него была… Тупость.
Разве нельзя подумать перед тем как создавать? Рассчитать ошибки, продумать логически пути отступления и не мучать своем отсутствие интеллекта будущую революцию.
Прикрыв глаза, выдохнул и прислушался. Топот маленьких ножек и похрустывание бумаг. Кто-то спотыкался, а кто-то падал. Выпрямившись я посмотрел где исходили звуки.
Мелькали в углу, шевелились под ногами, оставляли странные следы на гладком полу. Маленькие, непонятные, круглые... суетливые. Они не издавали звуков — только двигались, и иногда исчезали в вентиляционных щелях или под стеллажами.
Я видел их. Конечно, видел. Но не придал значения.
Эти странные, серые комки — ни кожи, ни точного тела. Они передвигались по полу, по столам, один раз я нашёл одного внутри пустой пробирки. Я не знал, что это — и главное, не хотел отвлекаться.
Я тогда считал, что всё, что не имеет идентификации, не имеет и ценности. В условиях, где каждый квадратный метр обвешан датчиками, где даже моё сердцебиение отслеживалось системой в реальном времени, я посчитал их… побочным эффектом. Оптической иллюзией. Или, в худшем случае, — проколом технического персонала.
Глупо, не так ли? Отрицание приводит все больше недопониманию и уходу ответов. Но желание игнорировать этих существ, что просто появились из ниоткуда становится все больше отдаленной.
Тогда я не заметил, как одно из существ — то, круглое и серое, почти незаметное — выбралось прямо на стол. Оно остановилось у края моей бумаги.
Я мельком взглянул на него и отмахнулся.
"Не сейчас."
Сказал вслух.
Не знаю, себе или ему.
Оно исчезло через секунду, будто провалилось в саму поверхность стола. Взор мой падает на папку с проектом от вышестоящих без достойной амбиции людей.
И это была моя ошибка. Нет — нет, не ошибка. Скорее, привычка. Привычка не вписывается в расчёт. Наука любит точные величины, а я любил, чтобы всё имело причину.
А у них…
У них, как мне тогда казалось, не было ни смысла, ни логики.