АНКЕТА
— Имя, Фамилия : Хеда Алхастова.
— Сюжетная роль: Защитник «Церберов».
— Возраст: 20 лет.
— Рост: 167 см.
— Факультет/Работа: Факультет журналистики Оксфорда
В старом Грозном, в доме с высокими потолками и тяжелыми шторами, пахло дорогим табаком и страхом. Маленькая Хеда, с огромными глазами цвета темного меда, запомнила этот запах на всю жизнь. Запах власти. Её отец, Аслан Алхастов, был человеком опасным. Для своих он был уважаемым человеком, «нужным» человеком, имеющим связи в самых верхах. Для семьи — тираном.
Её мать, Сара, хрупкая немка с бледной кожей, которую Аслан привез из Гамбурга, была его главной игрушкой. Он любил её так, как любят редкую вещь — собственнически, жадно, не терпя возражений. Побои, эмоциональные пытки, угрозы стали для Сары привычным фоном. И однажды она решилась на побег. Ей удалось добраться до аэропорта с пятилетней Хедой на руках. Их уже почти посадили на рейс до Гамбурга, когда люди Аслана перекрыли выход. Сару задержали, а испуганную Хеду, с куклой в руках, вернули отцу.
— Зачем? — спросила она тогда, глядя на отца.
Он присел на корточки, и его сильная рука сжала её плечо почти до боли.
— Ты — моя кровь, Хеда. Ты не сбежишь от меня. Твоя мать думала, что сможет жить без нас? Что сможет жить без тебя? Я покажу ей, кто здесь главный. А она… — он криво усмехнулся, — она просто эгоистка, Хеда. Она спасала только себя, оставив тебя мне. Запомни это.
С того дня жизнь Хеды стала адом. Ад, который назывался «дом».
Единственным светлым пятном были редкие поездки к матери в Гамбург (Германия) . Суд разрешил Саре видеться с дочерью несколько раз в год. Именно там Хеда впервые увидела экси. Соседнее поле, мальчишки в черной форме, клюшки, залихватские крики и быстрый, почти летящий мяч. Это было движение, свобода, которой у неё не было. Она полюбила эту игру с первого взгляда. Каждые три месяца, приезжая к матери, она сбегала на поле и играла до темноты, до хрипа в легких, забывая обо всем.
Радость длилась недолго. Отец, имевший везде свои глаза и уши, узнал об этом. Восьмилетнюю Хеду он встретил у порога. Разговор был коротким.
— Ты играешь? Как мальчишка? — его голос звучал спокойно и тихо, что было страшнее крика.
— Это просто игра, папа, — прошептала она.
— Это позор, — он замахнулся, и мир перед глазами Хеды потемнел.
После той порки она не могла сидеть три дня. И тогда отец приказал ей позвонить матери. Он держал телефон у её уха, его рука сжимала её тонкую шею.
— Скажи ей, что ты ненавидишь её, — прорычал он. — Скажи, что хочешь остаться со мной. Что она тебе никто.
Хеда, захлебываясь слезами и болью, произнесла эти слова. Она слышала, как плачет мать на том конце провода, и ненавидела себя. Ненавидела отца. Ненавидела весь мир.
Вскоре Аслан, устав от «непокорной» дочери, отправил её в глухой поселок к своей тетке, которую бросили аж два мужа , которую все боялись. Ведьма, так её называли за глаза. Она жила в доме с образами и вечно горящей лампадой, и её единственной радостью было «воспитывать» девочку.
— Не смей играть в это, это позор! — шипела она, выдирая у Хеды клюшку — Мужчина не любит грязных девок, Хеда. Иди вымой полы или учись готовить. Если будешь так хреново гладить , твой муж выгонит тебя и побьет. Это позор!
«Позор, позор, позор», — эхом отдавалось в голове Хеды. Она ненавидела этот голос, этот дом, свою кровь, свое происхождение. Она ненавидела свою мать за то, что та ушла и не забрала её. К десяти годам в её детской головке зрели жуткие мысли: как задушить отца, как сжечь дом этой старой ведьмы. Она молилась об их смерти.
В тринадцать лет её кошмар обрел новое измерение. Её выдали замуж за мужчину, который был старше её в два с половиной раза. Тридцатидвухлетний Хасан. В этом возрасте, по меркам семьи, она была «невинной и чистой» — самое время стать женщиной. «Брачную ночь» Хеда помнила в смазанных, липких, отвратительных картинках. Боль, унижение, чувство, что её осквернили навсегда. Она чувствовала себя грязной, как вывалянная в грязи тряпка.
Но судьба, словно сжалившись, нанесла удар. Через два месяца после замужества отца, мужа и нескольких других мужчин убили. Причина — кровная месть. Кто-то из них — или они все — осквернил честь семьи, которая была сильнее. Кровная месть, или канлы, — это древний закон Кавказа: жизнь за жизнь, честь за честь. Кровь смывается только кровью. И Хеда, оставшись вдовой и сиротой, почувствовала только жуткое, всепоглощающее облегчение. Она была свободна. От них. От этого ада.
Её отправили к матери в Гамбург. Навсегда.
Встреча должна была стать счастливой, но стала ещё одним ударом. У Сары была новая семья: муж, приятный немец Джон, и маленький сын, Альберт. Они жили в уютном доме, пахло пирогами, на стенах висели семейные фотографии.
— Хеда, дорогая, я так рада, — Сара обняла её, но Хеда не ответила на объятие. Она смотрела на этого маленького мальчика, который смеялся, играя с машинкой на полу. Её мать завела другую семью, пока Хеду насиловали и били.
Позже, ночью, Хеда стояла в ванной и смотрела на свое отражение.
— Пока меня мучили, ты развлекалась с мужчинами? — прошептала она в зеркало. — Ненавижу. Я ненавижу тебя.
Она скрыла свою ненависть за ширмой вежливой улыбки и молчания. В этой семье её хотя бы не били. Ей позволяли играть в экси. Она с головой ушла в спорт, проводя на поле все свободное время. Она тренировалась одержимо, яростно, выплескивая в клюшку всю свою боль. Но зависть и обида не уходили. Она видела, как Сара и Джон сюсюкаются с Альбертом. Как они любят его, балуют, покупают игрушки. Её не обделяли, давали все, что она просила, но это было не то. Она чувствовала себя чужой, лишней.
Когда Альберт подрос, он тоже захотел играть в экси. Он прибегал на поле и просил Хеду научить его.
— Хеда! Хеда! Возьми меня играть! — звенел его детский голосок.
Она бросала на него холодный взгляд, в котором не было ни капли тепла. Однажды она не выдержала.
Копившаяся годами злоба прорвалась. Она закрыла его в школьной раздевалке и подожгла её. Стоя за дверью, она слышала его крики:
— Сестра! Пожалуйста! Помоги! ПОМОГИ МНЕ!
Она стояла и слушала. Вкус дыма и гари. И в голове было пусто. Никакой радости, никакого удовлетворения. Только пустота. Альберт умер.
Хеда ждала, что её отправят в тюрьму. Она была готова к этому. Но мать… Сара поступила иначе. Она не могла смотреть на дочь. Не могла отправить её в тюрьму — это было слишком даже для неё. Она предпочла избавиться от неё, заплатив огромные деньги, чтобы замять дело.
Однажды вечером Сара пришла в комнату Хеды с глазами, полными ужаса и отвращения. Она протянула ей билет.
— Ты уезжаешь, — её голос дрожал. — В спортивный лагерь. Там за тобой присмотрят. Я… я больше не могу тебя видеть.
Хеда подняла глаза. Она вдруг увидела свою мать, раздавленную горем женщину, которая боится собственного ребенка. И впервые за долгие годы Хеда почувствовала… нечто. Не раскаяние. Что-то похожее на торжество.
— Ты продаешь меня, — тихо сказала она. — За то, что я сделала. Ты продаешь меня, как вещь. Как отец. Ты и он очень похожи.
Она увидела, как дернулось лицо Сары. Она подошла к двери и обернулась.
— Спасибо, мама. За свободу. — Хеда улыбнулась. Это была ледяная, пустая улыбка.
В лагере AFTL Хеда попала в котел, где варились такие же сломанные, злые и потерянные дети. Но она быстро поняла правила игры. Её одержимость экси и врожденная жестокость сделали её хорошим материалом для системы Хоффмана. Её скорость и чувство ритма — это навык, выкованный годами страха и необходимости выживать. Она не просто видит игру — она чувствует угрозу и наносит упреждающий удар.
Почему «Церберы»?
«Церберы» стали для неё не командой, а оружием. В этом зверинце, где каждый готов перегрызть глотку ближнему, она нашла не друзей, но правильное применение своей злости. Здесь её ненависть была уместна. Здесь её жестокость была нужна. Хоффман дал ей то, что отец и мать отняли, — контроль. В команде она обрела структуру и цель: разрушать, подавлять.
Её стиль игры — это ярость, облеченная в форму точного механизма. В защите она подобна цепному псу, который не просто охраняет ворота, а рвет нападающих на куски. Она агрессивна, резка, использует грязные приемы, когда судья не видит, и ни на секунду не теряет концентрации. Для неё игра — это не спорт, это война. И в этой войне она — палач.
Для мира она — талантливый защитник «Церберов», который всегда смотрит исподлобья. Для себя самой она все еще маленькая девочка в запертой комнате, которая учится не чувствовать боли. И пока у неё есть клюшка, она никому не позволит причинить ей боль снова.
— Внешность:
Хеда — девушка невысокая (167 см), с тонкой, почти хрупкой фигурой, которая обманчива — под одеждой скрываются сухие, жилистые мышцы спортсменки, готовые к резкому рывку. Её лицо напоминает восточную куклу: большие, немного раскосые карие глаза с тяжелыми веками, густые темные брови и острый подбородок. Губы полные, но всегда сжаты в тонкую линию, из-за чего взгляд кажется колючим и настороженным. Длинные черные волосы, которые она чаще всего собирает в тугой высокий хвост или пучок, чтобы не мешались во время игры, подчеркивают бледность кожи — она почти никогда не бывает на солнце без формы или кепки. На правой скуле — едва заметный тонкий шрам, оставшийся с детства, который становится более выраженным, когда она хмурится или злится.
— Характер: Хеда — эгоистка до мозга костей, привыкшая думать в первую очередь о собственном выживании и комфорте, и эта черта проявляется в мелочах: она без зазрения совести съест последнюю порцию чипсов, не предложив никому, или бросит грязную форму на полу, зная, что уборщица уберет, но при этом её эгоизм — это не холодный расчет, а скорее импульсивная защитная реакция человека, которого слишком долго использовали. Она вспыльчива и резка, может огрызнуться на ровном месте или сорваться на крик, если кто-то заденет её личное пространство или попытается дать непрошеный совет, но при этом она ненавидит показывать свою жестокость открыто — она не из тех, кто будет избивать слабого ради забавы или наслаждаться чужой болью, её агрессия направлена исключительно на поле, где она может выплеснуть ярость легально. Она никогда не признается вслух, но её преследует чувство вины за смерть Альберта, и иногда ночью, когда никто не видит, она лежит с открытыми глазами и слышит его крик «Помоги!», но вместо того чтобы плакать или каяться, она злится на себя за то, что вообще об этом думает, и затыкает воспоминания громкой музыкой или очередной партией в шутер. Она способна на эмпатию — где-то глубоко внутри, там, где она прячет все уязвимое, она может заметить, что товарищу по команде плохо, и молча кинуть ему бутылку воды или подвинуть тарелку с едой, но если кто-то попытается заговорить с ней об этом, она тут же наденет маску безразличия и скажет что-то язвительное, лишь бы не показывать, что её вообще волнуют чужие чувства. В обычной жизни Хеда — ленивый и простой человек: большую часть свободного времени она либо торчит на корте, забывая обо всём на свете и чувствуя себя живой только когда клюшка в руках, либо залипает в видеоигры, накинув капюшон и укутавшись в плед, с пачкой печенья или чипсов на коленях, и в такие моменты она почти безобидна, как уставший кот, который хочет только одного — чтобы его оставили в покое. Она не умеет просить прощения и не умеет прощать, но в моменты полной тишины, когда никто не требует от неё быть сильной или злой, внутри неё просыпается та маленькая девочка, которая когда-то просто хотела играть на поле с мальчишками и быть любимой, и именно эту часть себя она прячет тщательнее всего.