. их признания в любви ' '
. табачный дым заполнял воздух с особой нервозностью, уничтожая спокойный чистый кислород. казалось, рассекая воздух всё быстрее и быстрее, сигарета сгорала активнее, чем обычно. казалось , что все чувства, что исходили из сердца, распространялись по кровавым сосудам до кончиков пальцев и до самого бумажного цилиндра.
казалось, он так много хочет сказать. больше, чем сможет.
в поддержку с собой тетсуро захватил самых преданных друзей - кенму, в первую очередь, само собой, а тот уже, основываясь на логике « ну не я один же буду страдать », обманом затащил и яку.
тот не хотел.
но всё равно, сгорбившись, волок колонку и комбик.
— да куда ты, блять, так несешься?
— лучше не спрашивай, — заткнул яку кенма, — как ты думаешь, зачем парню, в возрасте полного осознания своих поступков, между прочим, — кодзуме, нахмурившись, косится на куроо, — тащить колонку и гитару под окна объекта своего обожания ночью?
мориске, без всякого удивления, вздыхает, по глазам понимая план действий "он начинает играть, и мы моментально съебываемся" кенмы.
эмоции и чувства с такой жестокостью распирали грудь тетсуро. протекали глубоко в сознание, не давая и шанса избежать попадания. он действительно так долго решался, так старался выдавить хотя бы слово, когда смотрел на него. в этой жизни всё было так просто, всё казалось таким незаслуживающим внимания, что резкая симпатия, выстрелившая стрелой в самое сердце заставила его, самого куроо тетсуро, великого соло-гитариста некомы, бегать за ним словно маленькая первогодка-девчонка.
а он ведь бегал. проходил, будто ненароком, мимо на улице, ходил на каждые концерты, подкалывал.
а на вопрос « да что тебе от меня надо? » заветное « всё потому, что ты мне нравишься » выдавить не смог. стоял и хлопал глазами.
поэтому сейчас он стоит вновь. не перед ним, а под его балконом. подключает гитарный провод в колонку, да попасть не может. пальцы трясутся, а сердце бешено стучит.
яку хлопает его по спине. « дерзай чувак, ты ведь всегда добивался всего, что хотел » . никогда он ничего не добивался. но тетсуро лишь улыбается и показывает большой палец вверх.
напомните ему, нахуя он задумал всё это?
— ещё не поздно пойти обратно домой, — говорит ему кенма, стоящий сзади вместе с мориске.
но куроо знает. застывшие в горле слова все равно будут раздирать его дальше.
arctic monkeys - fluorescent adolescent
первые аккорды. и губы куроо касаются микрофона, когда он начинает петь.
люди слышат, просыпаются, открывают окна, выходят на балконы, воодушевлённо снимают, как парень, чьи волосы сливаются с общей ночной темнотой поёт своё признание. это же ебать как захватывающе.
— and those dreams weren't as daft as they seem, — и даже он тоже выходит на балкон. и смотрит только на тетсуро. его волосы мило растрепаны после сна. он не сильно хмурится, — aren't as daft as they seem, my love, — куроо внимательно наблюдает. на этих словах уголки его губ вздрагивают вверх, — when you dream them up.
идут строчки с именем. тетсуро без стеснения меняет на его имя.
а потом завершающие аккорды. пот, стекающий по вискам прилипает к волосам, впитывается в кожу.
музыка затихает.
и голос в микрофон.
— ты действительно нравишься мне, ***.
. уже несколько месяцев он не занимался музыкой. не держал в руках бас гитару, не разучивал новые партии, не заставлял убирать весь хлам других музыкантов в клубной комнате, не развешивал рекламы новых конкурсов по всем билбордам и стенам в школе, в конце концов, почти не виделся с ним.
сначала хаджиме не почувствовал особой тоски по клубу и басу. просто после уроков он сразу же шёл домой, а не за инструментом, чтобы пойти потом на репетицию, просто он больше не стоял на различных сценах перед сотнями незнакомых зрителей, которые согревали воздух и душу громкими аплодисментами и улыбками, просто он больше не не спал ночами, из-за невыученных нот, когда узнавалось, что в этот раз с папкой на сцену нельзя. да и тогда ему особо ничего учить и не требовалось. он же, всё таки, басист. а сейчас он, казалось , совсем уж позабыл что такое ноты.
но потом. тоска проснулась в его сердце. тоска по незабываемым эмоциям после концерта, тоска по вечно быдлячему коллективу, что и нравилось ему больше всего, на самом деле. тоска по чаепитиям и вечным « НУ ЗАКАЖИТЕ КТО НИБУДЬ МЯЯЯСО » и постоянно-голодным матсуну и макки. в конце концов, тоска по нему.
конечно он видел всех в школе. но кусок , который оторвали от сердца, когда он наконец то понял, кто и что являлось его постоянным вдохновением - никак не пришивался от коротких взглядов и коротких разговоров.
иваизуми давно знал - первоначально он был влюблён в него, а потом уже в музыку. в его взгляды, улыбки, касания, мимику. в то, что его образ всегда преследовал его в голове, и справляться с трудными событиями становилось проще. раньше он был рядом и не только в виде копии в воспоминаниях.
а потом хаджиме обидел. и ушел.
отвратительно, он знает.
все эти мысли больше не могли терзать его душу. вся эта тоска больше не могла давить на сердце, все эти желания больше не могли взрывать весь разум. он хотел обратно. тянулся руками к заветному кабинету клуба, хотел просыпаться и каждый день тащить за спиной тяжёлую бас гитару. хотел идти после уроков не домой, а на репетицию. смеяться, злиться на всех и уплетать мясо. закрывать глаза, когда свет на сцене светит прямо в лицо, кланяться навстречу аплодисментам. стоять рядом с ним и знать, что он любит его с каждым днём всё больше.
— хаджиме? — трубку взяли.
— привет, — невзначай отвечает иваизуми, будто не не звонил уже несколько месяцев. совесть гложит, что всё так резко и без объяснений, что они правда избегали друг друга, потому что иваизуми правда подумал, что не имеет права любить его. признается, сдерживаться было трудно, — я долго думал и принял решение. я возвращаюсь, — молчание в ответ. но трубку не сбрасывают, — а ещё я люблю тебя, — молчание продолжается, — хочу играть для тебя одного.
в ответ ещё долго молчат, добавляя шуршание и тяжелые вздохи перед тем, как наконец сказать « я сейчас приду » .
. по своей натуре, он на всех и всегда в этом мире смотрел с безразличием. даже если глаза и блистали от наступающих эмоций - уловить это можно было лишь приглядевшись в сами зрачки. он был недосягаем и закрыт. холод, заполонивший тело и душу, впитался так глубоко , что стал неотъемлемой частью его характера, добавляя к привычной серьёзности дополнительную серьёзность, что было, признаться честно, слегка невыносимо.
кенджиро был достаточно далёк от других музыкантов, но слишком привычен, чтобы не считаться родным. шираторизава, как музыкальный бэнд, сама по себе, славилась особой серьёзностью. как в её составляющей, так и в музыке.
но каким бы холодным не был ширабу, он всегда принимал всё близко к сердцу. его роль - скрипка, была ответственной, его партии были одними из самых сложных партий на весь коллектив, его движения всегда должны были быть отточены, а руки расслаблены. он требовал от себя полного погружения в струны, когда касался их смычком или пальцами - неважно, он просто чертовски любил производить музыку, ощущая рядом привычный бэнд и его .
его едкие фразочки, которые тот бессмысленно выбрасывал каждый раз, будто бы специально, чтобы сбить весь настрой; его громкий голос, возмущающийся и разрывающийся от разочарования при проигрыше; его внимательный взгляд, изучающий , в каком то смысле даже смущающий. и его невероятный тембр, который подхватывал микрофон, когда он убирал свой инструмент из рук.
произведения, где у него есть строчки - редкие, но кенджиро предвкушает это каждый раз, каждый раз ловит себя на этом, смущается и стыдливо заставляет себя переставать думать и вспоминать о нём.
но каждый раз, стоя на сцене перед зрителями, не получается. не получается, в принципе, никогда.
его разгоряченное лицо, щеки и подбородок, заливающиеся потом и безумно-горящие глаза - ширабу думает об этом, проводя смычком по струнам , стоя недалеко. он смотрит только на него и сглатывает. прекрасен. как и всегда. и кенджиро знает. каким бы бесячим он не был, как бы он не отталкивал его от себя - их объединяло много вещей - восхваление скрипки, струны, хорошо натянутые, и его инструмент, настроенный по инструменту самого ширабу. они были так рядом, пока он делал вид, что они так далеко. пока он делал вид, что он именно этого и хочет.
чувства былые, закопанные, затолканные так далеко, просыпаются вновь и вновь, как только уши слышат именно этот отрывок именно этой песни. ширабу проклинал ушиджиму, проклинал тендо, проклинал, блять, всех на свете.
он действительно поцеловал бы его прямо сейчас. действительно был готов променять скрипку на него; отказаться от всего на свете, лишь бы всегда слушать, как он играет. лишь бы он играл для него одного.
всё это бред.
особенно то, что после концерта, запыхавшийся и оставшийся последний в раздевалке, пока ребята дерутся за кофе перед автоматом, он пишет на его нотах кривое признание.
карандаш нашёлся только на половину сломанный, линии получаются толстые и неаккуратные.
перечеркивая ноты, надрывая бумагу, ширабу собственными руками выводит « ты нравишься мне больше, чем играть на скрипке » , подписываясь коротким « кенни » - ласкательным сокращением его имени.
а потом, оглядываясь, заталкивает эти ноты в его папку и в его рюкзак. и идёт разнимать кофеманов.