ВСЕ СПАСАЮТ ГОРОД
раёк к юбилею августовского путча
В нашем городе есть три заметные должности: Дракон, Бургомистр и Ланцелот. Формально это не должности. Формально Дракон — чудовище, Бургомистр — выборное лицо, а Ланцелот — рыцарь. Но формально я тоже однажды был счастлив, когда бухгалтер сказал, что моя декларация заполнена правильно. На самом деле все три функции — разновидности одной работы: стоять перед людьми, которые не знают, что делать, и сообщать им с выражением печали на лице, что вы уже всё решили.
— Слава богу. Мы как раз боялись, что мир распадётся. Скажите, пожалуйста, кто после удержания будет отвечать за уборку площади?
Так возникает первая проблема свободы. Она состоит не в том, что свободы нет. Свобода, как известно, существует в избытке. Она валяется на улице, как мокрый лист в ноябре: каждый может подобрать её, но никто не хочет нести домой, потому что потом придётся объяснять жене, откуда у тебя мокрый лист и почему он требует, чтобы ты сам принимал решения.
Дракон, разумеется, утверждает, что не хотел быть Драконом. Никто никогда не хочет быть Драконом. Люди хотят быть художниками, врачами, иногда владельцами маленькой лавки. Но затем наступает историческая необходимость, и ты обнаруживаешь, что у тебя три головы, огненное дыхание и бюджет, который нельзя утвердить без ежегодной девушки.
— Не думайте, что мне это приятно, — говорит Дракон. — Я вообще-то гуманитарий. Я люблю музыку. Но страна большая, кругом враги, а население, как показывает социология, нуждается в символах.
Несколько веков назад он сам был Ланцелотом. Тогда в городе жил другой Дракон, с более худшим характером и совершенно невыносимыми взглядами на городское благоустройство. Наш Дракон убил его, спас жителей, отменил прежние поборы и ввёл новые, более умеренные, с возможностью кредитования и рассрочки.
Горожане сначала плакали от счастья.
Потом начали говорить, что ежегодная девушка — это древний обычай. А древний обычай, как всякий знает, отличается от недавнего преступления только тем, что у него есть пожилые защитники, архив и правильное выражение лица на торжественных мероприятиях.
Бургомистр в этой системе является не слугой Дракона, как полагают романтики, а его переводчиком. Дракон выражается слишком прямо: «Отдайте мне девушку». Бургомистр формулирует согласованную общественную политику:
— Горожане, перед нами сложное, но ответственное решение. Мы все глубоко переживаем. Однако альтернативой является хаос. А хаос, как вы знаете, не заполняет формы, не ведёт протоколы и в конце концов приводит к очередям за сахаром и спичками.
После чего все чувствуют, что девушка, конечно, жертва, но жертва, оформленная с достоинством, печатью и в соответствии с регламентом.
Бургомистр особенно необходим там, где Дракон уже не может сам объяснить, почему его надо терпеть. Дракону довольно трудно вести разъяснительную работу: он кашляет огнём, перебивает собеседников и, кроме того, склонен считать диалог личным оскорблением. Бургомистр же умеет сказать «необходимость» так, что даже ваша собственная гибель начинает казаться не наказанием, а участием в сложном процессе.
Его трагедия в том, что он, вероятно, искренне любит город. Он любит его улицы, лавки, фонтан, привычные лица и тот хрупкий общественный баланс, при котором никто не счастлив, но зато все знают, что стоять следует справа, а проходить слева. Он не хочет жертв. Он просто хочет, чтобы жертва не нарушала график.
Так приходят все исторические неприятности: без предварительной записи, с плохими манерами и фразой «так больше жить нельзя». В уважающем себя городе эта фраза должна немедленно вызывать врача. Потому что человек, уверенный, что так больше жить нельзя, обычно имеет при себе меч, манифест и совершенно мутные представления о коммунальном хозяйстве после победы.
Ланцелот видит девушку, Дракона, Бургомистра и город, который вежливо обсуждает, кому достанется её чемодан.
Эльза сидит тихо, потому что, когда город решает твою судьбу, приличные девушки не мешают обсуждению. Шарлемань, её отец и архивариус, перебирает бумаги. В архиве за четыреста лет есть всё: сколько девушек было съедено, какая стояла погода, кто из членов городского совета отсутствовал по уважительной причине.
Генрих, сын Бургомистра, смотрит на Эльзу с нежностью молодого человека, уже успевшего понять, что любовь и карьерный план имеют много общего.
— Молодой человек, чудовищен я. А это — традиция.
— Пожалуйста, не смешивайте моральную оценку с административной реальностью.
Тогда рыцарь объявляет, что освободит город.
Бургомистр говорит, что Дракон уже сделал это четыреста лет назад, и вообще освобождение — дело тонкое. При Драконе у граждан бесплатная медицина, всеобщее образование, пенсия по старости и ясная перспектива в очереди на жилплощадь. Нельзя же, в самом деле, ради одной девушки лишать город всего социального пакета.
Ланцелот утверждает, что город существует неправильно.
— Совершенно с вами согласен, — говорит Дракон. — Я тоже каждый день вижу, что город существует неправильно. Поэтому им и управляю.
— А я, — говорит Бургомистр, — занимаюсь тем, чтобы неправильное существование не сделалось совсем уж неправильным. Поверьте, это требует большого опыта, трезвости и умения не задавать неприличных вопросов в присутствии несовершеннолетних.
— Я хочу, чтобы люди были свободны! — парирует Ланцелот.
— Прекрасно, — говорит Бургомистр. — Ещё один. Все хотят свободы. А потом приходят в управу и спрашивают, почему свобода не выдала им уголь на зиму.
Дракон вздыхает всеми головами.
— Я тоже когда-то хотел, чтобы люди были свободны. Но люди, как выяснилось, понимают свободу очень буквально. Один хочет свободно не платить налоги, другой — свободно доносить на соседа, третий — свободно грабить, пока другие свободно несут издержки. Пришлось вмешаться.
Город молчит. Ему неловко. Который раз его спасают одним и тем же способом, и спасение начинает напоминать профилактический осмотр: неприятно, бессмысленно, но пропускать нельзя — вдруг станет хуже.
Но Генрих с его активной жизненной позицией даёт Эльзе отравленный нож и просит убить Ланцелота. Трезвая Эльза оказывается наедине с вопросом, который перед студентами ставят после второй бутылки: готовы ли вы убить Гитлера в младенчестве?
Эльза держит нож. Все в городе сразу превращаются в философов. Дракон полагает, что она спасает порядок. Бургомистр — что предотвращает гуманитарную катастрофу. Генрих — что доказывает любовь. Ланцелот, возможно, сказал бы, что она свободна (Дракон тоже с этого начинал). Но никто не спрашивает, не хочет ли она просто лечь спать и не участвовать в политической жизни.
Эльза держит нож и, по-видимому, впервые понимает, что свобода — это когда каждый, кроме тебя, знает, что тебе делать и что это значит.
Шарлемань в это время ищет в архиве случай, когда город не ждал спасителя, а спасался сам. Он ищет долго, чихает от пыли и наконец обращается к искусственному интеллекту. Тот сообщает, что в городе наблюдается сложный ценностный конфликт, и рекомендует всем сторонам сохранять диалог.
Слова снова не помогают. Свободу, порядок, жертву, любовь к народу и нравственный долг можно аккуратно сложить в один чемодан — рядом с парой носков на случай государственного переворота. У Дракона есть такой чемодан. У Бургомистра есть такой чемодан. У Ланцелота тоже, — и все убеждены, что чемодан им навязали обстоятельства.
С нравственной точки зрения это производит некоторое уныние. Что толку спрашивать: «Кто здесь герой?» Ланцелот утверждает, что спасает город. Дракон отвечает, что давно его спас. Бургомистр, спасая город, это подтверждает.
Город, не будучи специалистом по метафизике, не спрашивает, от кого именно его спасают и нельзя ли делать это после обеда. Всё равно этот вопрос бессмыслен, как копание в чужом чемодане.
Именно тут начинается несчастная взрослая жизнь. Релятивизм сказал бы: если все способны себя оправдать, значит, между ними нет разницы. Но разница существует. Просто она находится не в речах спасителя, а в счёте, который приходит после спасения.
Кто платит за порядок — тот, кто его поддерживает, или тот, кого из него исключили?
И, наконец, может ли город пережить мысль о том, что спаситель не сможет остаться спасителем навсегда?
Последний вопрос особенно тревожит Ланцелота. Он, конечно, побеждает Дракона — иначе это была бы пьеса о муниципальном согласовании. Но после победы он видит, что город смотрит на него тем же взглядом, каким прежде смотрел на чудовище: с надеждой, ужасом и ожиданием инструкций.
И Ланцелот понимает страшное: стать Драконом можно не потому, что ты любишь кровь. Достаточно, чтобы люди попросили тебя избавить их от мучительного выбора — желательно быстро, гуманно и с демократическим мандатом.
Бургомистр уже держит наготове бланк.
Дракон, если он ещё жив, улыбается всеми головами.