ХАОС
Глава третья
ЦИФРОВОЙ РУБЛЬ. Советский рубль — свободно конвертируемая валюта, в 1983-2015 годах используемая в международных расчётах государств Большой Европы. Её цифровое обращение обеспечивали государственная информационно-хозяйственная сеть ЕГСВЦ и совместимые с ней финансовые системы EURONET. Выражение «цифровой рубль» не обозначало отдельной денежной единицы: наличные и электронные средства составляли единую советскую валюту. Наряду с рублём сохранялись и другие национальные валюты; их обмен производился по установленным правилам, а страны так называемого «Советского Евросоюза» имели собственные финансовые институты. Распространение рублёвых расчётов облегчило международную торговлю и долгосрочное инвестирование. Однако электронное удостоверение расчёта не исключало валютных, кредитных и иных финансовых рисков. (Большая советская энциклопедия, 2026)
13 августа 1989 года, 10:00 (MSK). Москва, Кремль. Заседание Президиума Государственного совета СССР
Шесть синих папок секретарь Президиума разложил за сорок минут до начала. Карточку — отдельно, перед креслом Пробачёва, текстом вниз.
Карточку он печатал сам, в шесть утра, со слов дежурного по линии прямой связи. Одну строку перепечатал дважды: в первый раз не поверил собственным пальцам. «Объект 112». В описи документов к заседанию карточки не было.
Кресло Председателя оставили пустым. Пробачёв сел рядом, на своё обычное место, перевернул карточку, прочёл, перевернул обратно и положил на неё ладонь.
— Начнём. Владимир Александрович, о расследовании. Без газетных формулировок.
Крючков открыл папку, но читать не стал.
— Стрелявший убит при задержании. Сообщение о задержании, которое вчера прошло в эфир, — ошибка дежурной службы. Инженер вычислительного центра, сорок два года, движение за цифровые гражданские права. Прошёл в зал по пропуску пресс-пула. Система пропуск отклонила. Отказ снят вручную, под личную ответственность подполковника Девятого управления Ветлугина. Ветлугин найден сегодня в пять двадцать в своей машине на Ленинградском шоссе. Выстрел в висок.
— Нет. — Крючков перевернул страницу. — И одно обстоятельство без объяснения. Пуля, извлечённая при вскрытии, другого калибра, чем оружие стрелявшего.
— Пока — что пуля другого калибра.
— Для печати — одиночка, — сказал Пробачёв. — До конца следствия.
Секретарь записал: «Принято без обсуждения». Обсуждение будет, подумал он, только не здесь.
— Второе. В пять сорок мне звонил президент Соединённых Штатов. По его сведениям, возможно неконтролируемое изменение состояния наших стратегических сил. Источник он не назвал. Повышение нашей готовности первым ударом считать не будут. В шесть сорок я поручил Генеральному штабу задержать новый этап вывоза специальных боеприпасов из Германии до проверки систем безопасности. Уже отправленное доводится до пунктов назначения. Прошу одобрить.
Ладонь лежала на карточке. Секретарь знал, что под ней. Американский президент назвал не «наши силы». Он назвал объект. Объект числился ликвидированным.
— Что за сведения? — спросил Ельцин.
— Американские, — сказал Пробачёв. — Пётр Миронович?
— Ночью сформирована чрезвычайная комиссия с разработчиками защищённых систем, — сказал министр обороны Машеров. — Её возглавит академик Примаков. Завтра утром они будут в Германии.
— Александр Николаевич. Что скажем немцам?
Глава МИД Яковлев задумался. Над такими секундами он работал всю жизнь.
— Генштаб проверяет системы безопасности. Это правда, и по ней ничего нельзя угадать.
Пробачёв записал формулировку. Остальные задвигали золотыми перьями следом.
— Утвердить надо сегодня, — сказал Рыжков, ни к кому не обращаясь. — Завтра в девять открываются биржи.
— Для протокола, — сказал Ельцин. — Проверка Службы советского контроля в Группе войск вчера потеряла источник. Человека, который написал нам о хищениях. Задушен в своей квартире, в тот же день, что и убит Председатель.
— Кто ведёт проверку на месте?
— Козлов. Наш резидент по германскому контуру.
— Голосуем, — сказал Пробачёв. — Постановление одно: утвердить Председателя, одобрить задержку этапа, открытие Трибунала перенести до стабилизации обстановки.
— До какого числа? — спросил Ельцин.
— Тогда по пунктам. Председателя я поддержу. Трибунал «до стабилизации» — нет. Стабилизацию у нас объявит тот же аппарат, которому Трибунал не нужен.
— Документ один, — сказал Пробачёв. — Стране нужно одно решение, а не шесть мнений.
Пробачёв был утверждён пятью голосами при одном воздержавшемся. В постановлении не изменилось ни одной запятой. Секретарь собрал синие папки по номерам. Карточку Пробачёв не вернул: сложил пополам и убрал во внутренний карман. Секретарь пересчитал папки, сверил с описью и остался доволен. В описи карточки не было.
13 августа 1989 года, 23:08 (GMT+2). Дорога из Вюнсдорфа
Серьги я надела в десять. Зачем — объяснять себе не стала. Через два часа мне к нему, а он замечает серьги, как другие замечают погоны. Козлов заметил тоже. Козлов замечал всё и ничего не говорил, и это было хуже, чем если бы говорил.
Москвичам казалось, что я везу их к объекту прямой дорогой. Прямых дорог отсюда туда нет. Есть объезды, которые знают те, кто здесь служит, и москвичи, которые думают, что знают.
Козлов держал на коленях портфель с опечатанными выписками, как кота перед визитом к ветеринару. Вася сзади говорил. С самого Вюнсдорфа нёс какой-то бред — о полномочиях, о родителях полномочий, кто кого родил и кто умер. Рисуется, решила я. Передо мной или перед Козловым — неважно, мальчики в его возрасте рисуются перед всеми, у кого погоны или серьги. Я считала, сколько раз он скажет «любопытно». Насчитала семь.
Днём в комиссии Лена написала ему телефон на обороте бланка. Номер служебный, почерк не служебный. Улыбка не вежливая — вежливой она улыбалась офицерам с описями. Через месяц она его продаст. Не со зла, по расписанию: предают все, вопрос в сроках.
Лена не проходит ни по одному моему делу. Я поймала себя на том, что помню, в какой карман он сунул бланк, — в нагрудный, не глядя, как суют квитанцию, — и удивилась, как удивляешься, найдя у себя в кармане чужую вещь.
Уже восемь «любопытно». Нет, не рисуется. Цену такого человека сразу не угадаешь.
— Нельзя же сказать: право отозвали, а дети у него остались.
— Сидоров, — устало сказал Козлов, — не называйте при майоре служебные поручения детьми.
— Тем более незаконнорождёнными, — сказала я и тут же пожалела. Смешно вышло, а я не собиралась сегодня быть смешной.
Вася засмеялся. В зеркале — его запрокинутая голова, а за головой две фары.
Фары. Ну конечно. От самого городка — я видела их на выезде и сказала себе: мало ли. Тёмный седан, таких здесь сотни, на каждом втором полковничья жена ездит в магазин. Только полковничьи жёны не держат сто метров и не сокращают их на поворотах.
Я свернула к переезду, хотя по шоссе короче. Козлов посмотрел на меня. Я посмотрела на дорогу. Седан свернул.
За переездом — улица мастерских, где ночью нечего делать даже кошкам. Фары.
Хвост — ещё не враг. Начальство любит проверять своих, соседи — путаться под ногами. Но хвост, который видит, что его проверяют, и всё равно не отстаёт, боится не меня. Он боится потерять.
Впереди зелёный. Пустой перекрёсток, за ним прямая. Я убрала газ, и он подтянулся — близко, неприлично близко, будто хотел разглядеть мои серьги. Пусть разглядит.
Зелёный замигал. Раз — Козлов щёлкает замком, как подписывает протокол: без спешки и без лишнего движения. Два — сзади возня, у Васи перекрутился ремень, у него, конечно, всё перекручивается, кроме формул. Три. Я нажала на тормоз — резко, но без героики.
Удар вышел коротким и глупым. Треск пластмассы, толчок. Козлов прижал к груди портфель. Вася сказал слово, которого в служебных отчётах не пишут, — я запомнила, потому что от него не ожидала.
Двигатель. Пистолет. Дверь. Воздух пах горячими тормозами и липой. Откуда здесь липа?
— Руки на виду! Оба. Из машины, медленно.
— Майор контрразведки Орлова. Документы. Левой рукой, по одному.
Водитель медленно раскрыл пиджак. Коричневая обложка.
— КГБ, центральный аппарат. Уберите оружие.
— Вы только что называли меня девушкой. Давайте начнём знакомство заново.
Удостоверения выглядели настоящими. Наверное, у убийц Берии были такие же. Я держала пистолет, пока по рации не ответил дежурный экипаж.
Вышел Козлов и поправил пиджак так, будто после удара сзади нужно было восстановить порядок не только на себе, но и во всём государстве.
— И за кем же вы следили, молодые люди?
Водитель промолчал. Но перевёл взгляд с меня на Козлова. Люди сообщают больше всего, когда очень стараются промолчать.
— Прекрасно, — сказал Козлов. — Я начинаю привыкать к германскому гостеприимству.
А у меня дрожали колени. Не сильно. Под брюками не видно.
«Правда» · Лондонская редакция · 13.08.1989, 23:02
Старый Бэйсуотер ✓ @bayswater_old
А три правительства СССР в изгнании снимают в Лондоне ОДИН зал. ВКП(б) — по понедельникам, РСДРП — по средам, Политбюро — по пятницам. Хозяин зала — Б. А. Пересофский. Все трое цитируют его книгу о том, что единственно верной модели общества не существует. Каждый — как единственно верную.
♥ 9 610 · репосты 1 284 · ответы 2 117
↳ Marisol ✓ @marisol_ba · Богота
ВКП(б) хотя бы честные: кормятся от картелей и не особо скрывают. Уважаю LOL
♥ 3 402
↳↳ Корнеев В. @vkorneev · Москва
у картелей?? пруф!
♥ 41
↳↳↳ Marisol ✓ @marisol_ba
пруф — вся Богота)) приезжайте
♥ 2 990
↳ potomac_watch · Вашингтон
а РСДРП на какие деньги? костюмы их видели? это не членские взносы
♥ 5 118
↳↳ РСДРП (официально) ✓ @rsdrp_london
РСДРП существует исключительно на добровольные пожертвования сторонников демократического социализма.
♥ 12 · ответы 1 640
↳↳↳ potomac_watch
ага. сторонники из Лэнгли
♥ 7 233
↳ Политбюро ЦК КПСС (в изгнании) ✓ @politburo_exile
Выражаем глубокую благодарность китайским товарищам за бескорыстную идейную поддержку. Слава КПСС!
♥ 88 · ответы 3 905
↳↳ Ming W. @mingw_hk · Гонконг
бескорыстная идейная поддержка — это сколько в месяц? для друга спрашиваю
♥ 6 011
↳ Аноним · подпись не удостоверена · Москва
пока вы тут смеётесь — в Кремле готовят «временное обособление национального сегмента сети»!!! отрежут нас от Европы и назовут это заботой. ДЕЛИТЕСЬ ПОКА НЕ УДАЛИЛИ
репосты 8 870
↳↳ Hanna M. ✓ @hanna_m · Мюнхен
подпись не удостоверена, источник ноль, девять тысяч репостов. классика
♥ 1 203
↳↳↳ Аноним · подпись не удостоверена
ну вот и Мюнхен прибежал))) а вам кто платит?
13 августа 1989 года, 22:15 (GMT+1). Лондон
Кабинет Пересофского украшали его книги на одиннадцати языках. Целая полка испанских и португальских обложек — Мехико, Буэнос-Айрес, Сан-Паулу. Из приёмной доносились три голоса сразу; каждый требовал слова для внеочередного заявления.
— Эдвард, вы вовремя. Если наша революция опять победит саму себя, хотя бы останется свидетель.
Фулворт положил на стол диктофон и включил его. Интервью было его прикрытием, и он честно его отрабатывал.
— Кто теперь будет править Россией, Борис?
— Пишите: коммунизм победит. Но в понедельник, если Москва замешкается, кто-нибудь проверит, сколько стоит рубль без Берии.
Пересофский не любил, когда ему навязывали повестку. Даже в интервью.
— Мне нужны два человека из РСДРП. Таких, которых в Бонне слушают социалисты.
— Зачем английскому журналисту немецкие социалисты?
— Чтобы в Бонне кто-нибудь первым спросил вслух: может ли Москва без Берии гарантировать, что её ракеты уедут из Германии по расписанию. Я хочу, чтобы его задали люди, которых нельзя назвать моими.
Пересофский посмотрел на дверь, за которой люди в хороших костюмах тараторили как на базаре.
— Вы ведь знаете, кто им платит.
— Тогда это уже не интервью, Эдвард. Это посредничество. — Пересофский помолчал ровно столько, чтобы цена успела вырасти. — Я учреждаю консорциум. Армия уходит из Германии и оставляет склады, казармы, гаражи. Кто-то всё это купит.
— Я дам вам германского акционера. С деньгами и с местом в совете.
— Вы пришли за двумя социалистами, а уходите, раздавая места в моём совете. Одного дам сейчас. Второго — когда ваш немец подпишет учредительный договор. Голосовать он будет со мной.
— Мне нужны оба сегодня. Утром я улетаю.
— А мне нужна подпись. Видите, как быстро мы научились понимать друг друга? — Пересофский нажал кнопку селектора. — Попросите Аркадия Львовича. Нет, Семёна Марковича пока не надо.
Вошёл один из хороших костюмов.
— Аркадий Львович, это английский журналист. Он полагает, что у русской социал-демократии нет будущего. Объясните ему, в чём он ошибается. Подробно, за завтраком.
Костюм назвал адрес и восемь утра, ни разу не спросив, в какой газете Фулворт работает.
Из приёмной донеслись аплодисменты.
— Видите? Работают и без меня, — сказал Пересофский. — Не надо ничем управлять, Эдвард. Надо вовремя сдавать помещение.
Фулворт убрал диктофон. Интервью у него было. Один социалист тоже. Второй остался в залоге — до подписи немца. За подпись Фулворт отдавал место в совете консорциума, который ещё не существовал. Входя в этот кабинет, он не собирался его покупать. Выходя, считал, что купил дёшево.
«Время», Центральное телевидение СССР · 21:00 (MSK)
«…Президиум Государственного совета утвердил Председателем Государственного совета СССР товарища Пробачёва. Открытие Международного трибунала по преступлениям коммунизма переносится. Генеральный штаб проверяет системы безопасности. Страна сохраняет порядок, свободу и преемственность курса».
ARD, «Тагесшау» · 20:00 (GMT+2)
«…Отправка очередного эшелона с советскими специальными боеприпасами, назначенная на эту ночь, не состоялась. Москва объясняет задержку проверкой систем безопасности и не называет новых сроков. Федеральное правительство ожидает разъяснений по дипломатическим каналам. На станции погрузки — пустая платформа и немецкое оцепление, которое охраняет то, что так и не приехало».
TF1, «Журнал 20 часов» · 20:00 (GMT+2)
«…Елисейский дворец выражает уверенность, что все европейские соглашения будут исполнены в полном объёме. Наш корреспондент в Москве: новый Председатель — человек преемственности. В Марселе, Лиссабоне и Мадриде говорят одно: Европа от Лиссабона до Владивостока — договор государств, а не одного человека».
BBC World Service · 21:30 (GMT+1)
«…Москва проверяет собственные ракеты — и не говорит, почему. Аналитики в Сити напоминают, что международный рубль держится на доверии к гарантиям, а гарантии с сегодняшнего дня даёт новый человек. Завтра в девять рынки скажут, сколько стоит это доверие».
CNN · 16:30 (EDT)
«…Белый дом: президент Кеннеди внимательно следит за развитием событий в Москве. Уровень готовности вооружённых сил США не менялся. Президент призывает все стороны к сдержанности».
Синьхуа · 04:30 (Пекин, 14 августа)
«…Китайская сторона выражает соболезнования советскому народу. События последних суток ещё раз показывают, как важна для большой страны политическая стабильность и руководящая роль, способная обеспечить преемственность».
13 августа 1989 года, 23:24 (GMT+2)
Светофор перевели в ночной режим. Жёлтый мигал всем одинаково, ничего не разрешая и ничего не запрещая, — как мой начальник, когда не хочет ничего подписывать.
Первой к перекрёстку подошла не наша поддержка, а колонна вывода. Головной грузовик упёрся фарами в помятый седан, из кабины выпрыгнул капитан с планшетом.
— Освободите проезд! У меня график на Франкфурт-на-Одере!
Траур трауром, а эшелоны по расписанию. Московские товарищи откатывали свою машину к обочине руками, под фарами двенадцати грузовиков, с таким видом, будто толкали собственную карьеру. Мимо поползли кузова: ящики, диван, к дивану привязан детский велосипед. Во второй кабине спал мальчик, привалившись к плечу матери. У них уходила армия, а у нас всего лишь сломалась фара.
Дежурный экипаж подтвердил по закрытому каналу: поручение существует. Группа обязана наблюдать за перемещениями должностного лица ССК.
— Я очень тронут, — сказал Козлов и пошёл к машине связи.
Дверь он не закрыл. Козлов ничего не делает случайно — значит, это для меня. Или для москвича. Или для нас обоих: он экономный.
— Да, Борис Николаевич. Наблюдение подтверждено, центральный аппарат. Это первое. Второе важнее. Узел, по которому мы работаем, — объект сто двенадцать. Стратегический резервный узел связи, автономный контур. Отозванное разрешение, по нему через тринадцать минут исполнено распоряжение. Подтверждено по первичным квитанциям… Да. Сто двенадцать.
Потом в трубке было долго тихо. Козлов ждал, не меняя лица. Я тоже ждала, хотя меня никто не спрашивал.
— Понял, — сказал он наконец. — Повторять никому не буду.
Я эту тишину знаю. Так молчат, когда решают, кого будить следующим.
Козлов встал рядом с московским старшим — как встают в очереди, чтобы показать, что не уступят.
— Ваше руководство подтверждает поручение. Моё о нём не знало. Мне бы хотелось понять основание.
— Основание вам сообщат в установленном порядке.
Москвичу очень хотелось оказаться старше.
— Завтра утром здесь будет чрезвычайная комиссия Генштаба. С академиком во главе. Ваше руководство, товарищ Козлов, об этом, видимо, тоже не знало.
— Теперь знает, — сказал Козлов. — Благодаря вам.
Комиссию Генштаба за двадцать минут не собирают. Значит, Москва испугалась утром — раньше, чем мы нашли узел. Чего испугалась — не сказали. Может, и сами не знают. Я запомнила другое: люди, которые ехали за Козловым, знали про академика, а мы — нет.
— Майор, — москвич протянул мне трубку с подчёркнутой вежливостью, — вас.
Он вдохнул. Я узнала его по вдоху, как узнают по шагам на лестнице. Потом пауза — его пауза, которую он даёт, чтобы я сама нашла слова раскаяния. Обычно я находила, и пауза кончалась у него в кабинете, на диване, который пахнет его одеколоном и чужими делами.
— Ты понимаешь, что ты сделала?
— Установила личности преследователей.
— Ты устроила аварию группе центрального аппарата. На глазах у ССК. Куда вы едете?
Портфель Козлова на сиденье. Стратегический резервный узел, автономный контур. Я прочла это сама, два часа назад, в закрытом терминале, и до сих пор стояла так, как встают по тревоге.
— На сто двенадцатый. Архивная сверка по хозяйственному делу Нестерова.
Правда. Не вся. Годами я докладывала ему всё — даже то, чего он не спрашивал, даже то, чего лучше было не знать мне самой. Сегодня — ровно столько, сколько может переварить человек, у которого за последний год стало слишком много друзей с деньгами. И часы. Часы у него новые. Я видела, как он снимает их и кладёт на тумбочку циферблатом вниз.
— Архивная, — повторил он. — Ночью. С пистолетом наголо. И по какой дороге вы едете, теперь знает пол-Москвы. — Пауза. — Оля, ты по стопам отца пойти хочешь? Он тоже всё проверял сам. Доказал. Кому от этого стало лучше?
коридор и пальто он не застёгивает потому что торопится мне семь и я держусь за пуговицу а мама из кухни говорит иди иди проверяй своё а он говорит Оленька я в четверг и не приходит ни в четверг ни потом только посылки ко дню рождения с конфетами которые я не ем из принципа а принцип такой что если не есть то вернётся и конфеты в коробке становятся белыми и твёрдыми как
— Отец, по крайней мере, жил на одну зарплату.
В трубке стало тихо. Не его пауза. Другая. Я слышала, как он дышит, и понимала, что отдала ему две вещи, которые держала при себе год: что я вижу его деньги и что я их считаю.
— Хорошо, — сказал он очень спокойно. — Продолжай сопровождение. Разговор о Москве отложим до конца проверки.
Разговор о Москве — это моё назначение в центральный аппарат. «К осени». Третья осень. Он продал меня не сегодня. Сегодня я только узнала срок.
Стыдно мне не было. Стыдно будет потом, часа в четыре утра. А сейчас было хорошо. Как когда срываешь пластырь вместе с кожей.
Колонна прошла. На перекрёстке остались мигающий жёлтый, обрывок упаковочного шпагата и Вася, сидевший на корточках у нашего бампера. Если он ищет там что-нибудь электронное, я его пристрелю.
— Километров двенадцать в час, — сказал он, не поднимаясь. — Вы тормозили почти до остановки. Зачем?
Можно было сказать «служебная необходимость». Я была ещё злая и сказала правду.
— Встряхнуть болото. Бросьте камень — кто-нибудь обязательно шевельнётся.
— Иногда полковник центрального аппарата.
Он встал и отряхнул колени. Сейчас скажет «глупо», подумала я. Мужчины после аварии всегда говорят «глупо», — даже те, кто не умеет сам водить.
— Завидую. Я строю машину, которая сравнивает то, что уже случилось. А вы заставили случиться то, что можно сравнить. — Он подумал. — Только камень лучше бросать такой, который можно вынуть обратно. Фамилии у вас. А наш маршрут теперь у Москвы.
Те же слова пять минут назад сказал полковник — чтобы я почувствовала, кому принадлежу. Вася сказал их, как называют напряжение в сети, и ничего за них не попросил. Со мной так не разговаривают. Со мной разговаривают, чтобы что-то получить, или чтобы поставить на место, или в постели — и там тоже чтобы получить. Значит, попросит потом. Все просят потом.
— В сто двенадцатый — ни одного камня, Сидоров.
— Ни одного. Там я буду только смотреть.
— В следующий раз, когда я скажу «пристегнитесь», у вас будет две секунды. Не спорьте. Считайте.
— А вы сначала скажите, что собираетесь разбить машину.
— Именно. Я предпочитаю участвовать в решениях, которые касаются моей жизни.
— Хорошо, — сказала я. — Скажу.
И только потом поняла, что пообещала. Мужчине. Москвичу. Сидорову.
14 августа 1989 года, 00:06 (GMT+2). Подъезд к узлу №112
Московский седан остался у дежурной части; его пассажиров обязали явиться к местному командованию для оформления. Я рассчитывала, что они догонят нас через полчаса, если их начальство не найдёт способа изящнее испортить мне жизнь.
Разбитая накладка дребезжала на каждой выбоине. Козлов долго молчал, потом сказал, не оборачиваясь:
— В акте, майор, записано, что преследователи не выдержали дистанцию.
— Я знаю. Я восхищаюсь формулировкой.
Узел начался с бетонного забора без вывески. Над будкой КПП горел фонарь, за воротами стоял тёмный корпус, где по документам уже никто не работал, и уходил под землю кабель, по которому, по тем же документам, никто ничего не передавал. Часовой поднял руку.
Пункт первый: через час мне к нему, и он скажет, сколько я ему должна, и будет прав, я должна, я всем должна. Пункт второй: завтра прилетят академики и генералы, и никто не станет ждать, пока я разберусь со своей жизнью. Пункт третий: Нестеров мёртв, а я стояла у его двери, когда было уже поздно. Пункт четвёртый: сто двенадцатый светит нам в лобовое стекло служебным фонарём как ни в чём не бывало. Пункт четвёртый с половиной: Лена, которая не проходит ни по одному делу. Пункт пятый: этот ненормальный москвич уже придумал, куда бросить следующий камень, и пообещал его не бросать, и я поверила — это шестой, он хуже пятого.