ХАОС
Глава 2
12 августа 1989 г. 19:15 (GMT+2). Квартира Нестерова, Вюнсдорф
Секунду назад передо мной была светловолосая женщина с каре-зелёными глазами и красивыми губами. Теперь этот рот отдавал распоряжения майора контрразведки, а зелёные глаза быстро и без суеты раскладывали людей по местам. Но для меня женщина никуда не делась, и это только усложняло дело. Она продолжала меня волновать.
Нестеров лежал на ковре головой к окну. Вечернее немецкое солнце косо било сквозь занавеску: тёмная полоса на шее казалась почти нарисованной, как будто кто-то аккуратно провёл кистью по живому человеку и этим движением выключил его навсегда.
Ольга остановила Козлова на пороге, велела коменданту никого не впускать, вызвала военную полицию и криминалистов.
На лестничной клетке уже толпились люди, раздавалось приглушенное бормотание. Комендант перекрывал рукой дверь, с лестницы тянуло пылью, мокрой штукатуркой и сигаретным дымом. Кто-то внизу крикнул, чтобы тянули кабель осторожнее.
Я достал из кармана телефон. «Алтай» снимал в цвете и в движении. Качество нашей техники уже несколько лет опережало японские камеры.
Я стоял у шкафа, из которого пахло старым деревом, нафталином и почему-то яблоками. В маленькой комнате нас и так было уже слишком много: мёртвый Нестеров, Ольга на корточках возле него, и Козлов, который не умел выглядеть лишним даже там, где лишними были все.
— Выключите, — резко сказала она.
Мне это не понравилось. Но не успел я открыть рот, как в неприятной тишине раздался голос Козлова. Голоса он не повысил — просто из пожилого чиновника стал носителем власти. И его вежливость была элегантной, как стойка кобры.
— Майор Орлова, вы пытаетесь командовать Службой советского контроля?
— Я объясняю вашему специалисту, что режим места возможного убийства определяет контрразведка.
— Резиденту Службы по Группе советских войск в Германии вы тоже будете это объяснять?
Я еще не знал, что Служба посылает своих проверяющих инкогнито, и не представлял, помощником какой шишки оказался.
— Продолжайте, товарищ Сидоров.
— Ничего не трогаю. Запись непрерывная. Цифровая подпись, — примирительно сказал я, направив камеру на лицо Ольги. На нем легко читалась игра страстей.
Козлов вышел, и я шепнул ей на ухо:
— Старался помочь вам сохранить лицо. Очень красивое.
Она повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то неслужебное. Или мне очень хотелось это увидеть.
— Инспектор, теперь вы явно превышаете свои полномочия, — тихо сказала она.
И вернулась к трупу. Я обнаружил, что улыбаюсь, взглянул на Нестерова — и улыбка пропала. Из внутреннего кармана пиджака покойника Ольга достала сложенный лист с какими-то цифрами.
Строк было двадцать с лишним. Номера объектов, какие-то учётные коды, даты, сокращения служб. Один номер я узнал: 112. Иногда самая удобная ложь состоит целиком из правды.
На первом курсе нам рассказывали про блаженного Августина. Он различал знаки, которые просто возникают, и знаки, которыми кто-то хочет что-то сообщить. Дым никого не предупреждает специально — он просто идёт от огня. Табличку «ВЗРЫВООПАСНО» вешают затем, чтобы рядом не курили. Тогда я считал, что это очень длинный способ объяснить разницу между дымом и табличкой. Сейчас вопрос оказался полезнее лекции: лист в кармане Нестерова был дымом или табличкой?
Козлов снова оглядел комнату: выдвинутые ящики, книги не в своих рядах, поднятый край матраса.
— Здесь что-то искали аккуратнее, чем потом изображали беспорядок, — сказала Ольга.
Я поднял «Алтай» и медленно провёл камерой вдоль пола.
У плинтуса блеснула тонкая светлая полоска и исчезла под ножкой кресла.
— На месте не трогать, — сказала Ольга.
Если список был стрелкой, кто-то оставил её рядом с трупом слишком удобно. Но стрелка была составлена из настоящих указателей.
Большая советская энциклопедия, 2026. Запрос: «Фреспорт и Лиссабонские соглашения»: «Лиссабонские соглашения 1978 года — комплекс договоров, которые завершили Большую арабо-израильскую войну, став крупнейшим внешнеполитическим успехом Фреспорта — союза Франции, Испании и Португалии. Урегулирование строилось на принципе окончательного демонтажа порядка, сложившегося после британского мандата в Палестине. Лиссабонская конференция была демонстративно организована без британского посредничества; Великобритания не получила ни статуса гаранта, ни места в механизмах нового урегулирования. Соглашения предусматривали создание Государства Палестина, установление его границ и взаимное признание Израиля и Палестины. Палестинское государство было признано участниками соглашений и рядом других стран, после чего принято в Организацию Объединённых Наций. Египту возвращался Синай; Египет и Иордания становились участниками системы региональных гарантий. Фреспорт принимал на себя функции главного внешнего гаранта урегулирования и становился важнейшим европейским финансовым, инфраструктурным и военно-техническим партнёром нового восточносредиземноморского порядка. Сирия к соглашениям не присоединилась, и вопрос Голанских высот остался нерешённым. Сохраняя военно-политический союз с СССР, Дамаск одновременно расширял отношения с Великобританией, Ираном и, по отдельным направлениям, Турцией, используя конкуренцию внешних сил для сохранения свободы манёвра. По инициативе Л. П. Берии в 1983 г. Лиссабонская система Восточного Средиземноморья была включена в формировавшееся общеевропейское пространство. Европа от Лиссабона до Владивостока стала последней победой маршала свободы».
12 августа 1989 года, 22:35 (GMT+1). Лондон. Century House, штаб-квартира SIS
— Сегодня убит человек, на котором держались договорённости половины Европы, — сказал С.
— Теперь мы выясним, насколько крепко они держатся без этого человека.
Последние десять лет Британия искала способ вернуться в европейскую политику, правила которой всё чаще устанавливали без неё. Теперь человека, придумавшего эти правила, застрелили в прямом эфире — незадолго до международного трибунала над коммунизмом, который он собирался открыть. Менять их собирался он, Эдвард Фулворт.
— Хотите поковырять карточный домик? — в голосе С звучала ирония. Он недолюбливал умников.
Euronet сделал всех зависимыми не только от советских ресурсов, но и от их инфраструктуры. Общеевропейская компьютерная сеть связывала не только банковские расчёты и заводские заказы. На сетевых межгосударственных протоколах держались транспортные коридоры, страхование грузов, поставки топлива и расчёты за освобождаемые военные объекты. Британия могла обслуживать часть сделок через Сити, но не определяла порядок их исполнения. Это и было бериевское унижение Лондона: не проигранная война, а мир, в котором традиционный посредник становился ненужным.
— Хочу понять, нужен ли он вообще.
— Например: никто не отменяет существующих соглашений, но стороны перестают верить, что остальные способны их исполнить. Тогда вопрос уже не в сроках, а в доверии к самому устройству Европы.
— В Палестине вы рассчитывали на то же самое?
— Арафат создал палестинское государство и превратил его в семейную кассу. Концессии, лицензии, кредиты — все документы о коррупции были настоящими. Журналисты начали их печатать, студенты протестовать, исламисты набирать вес. Это и есть рефлексивное управление.
— Любая система по определению несовершенна. Она основана на противоречиях, благодаря им развивается и из-за них погибает. Вопрос в том, кто этими противоречиями управляет. Британии нужно не побеждать, а дергать за ниточки. Не система нас игнорирует, а мы игнорируем систему, которая зависит от нас.
— И каким образом вы планируете управлять Европой? — в голосе С уже звучало раздражение. Он должен был думать, что Фулворт его подсиживает. Собственно, Фулворт был не против. Но необходимым было лишь пространство вариантов. Главное — чтобы никто не понимал, что происходит на самом деле.
— Сейчас речь идет о выводе на родину Группы советских войск в Германии. Об освобождении Германии от ядерного оружия. Убийство Берии вызывает вопросы. Европейские правительства могут начать требовать друг от друга отдельных гарантий. У каждого для этого уже есть собственный повод. Немцы хотят вывести войска, поляки — проверить транзит, французы — удостовериться, что Москва способна исполнить обещания. Пока все доверяют общим процедурам, эти требования совместимы. Как только усомнятся в процедурах, каждый начнёт защищаться отдельно.
— Предлагаете использовать страх перед ядерной войной как инструмент конкуренции с французами? А у вас есть хоть один проверенный результат из Германии? Не прогноз. Результат.
— Нестеров направил советскую проверку на военное хозяйство. Она идёт.
— Он мог напугать местных коррупционеров.
В глазах С появилось торжество. Последняя реплика выглядела слабым оправданием. Он закрыл лежащую перед ним папку.
— Европейский отдел получит Хендерсон. Сегодня мне нужен начальник, который сумеет создать не хаос, а порядок.
Фулворт изобразил с трудом подавляемое недовольство.
— Вы отправляетесь в Германию. Ваш агент убит, советская проверка началась, никто не знает, как поведут себя командиры ГСВГ. Мне нужен человек, который восстановит вашу сеть и сообщит, что на самом деле происходит на месте. Личные полномочия резидента, но без права превращать каждое германское происшествие в проверку вашей теории. Отчитываетесь непосредственно мне.
— Я должен понять это как наказание?
— Как распоряжение. Если вам удобнее считать наказанием, не стану мешать.
— Я готовил европейскую программу два года, сэр.
— Поэтому мне особенно досадно отправлять вас проверять труп и армейские накладные. Но сейчас они важнее вашей программы.
13 августа 1989 года, 08:40 (GMT+2). Штаб ГСВГ, Вюнсдорф
Флаги над штабом были приспущены. Из открытого окна дежурной части тянулась траурная музыка. У лестницы молодая машинистка плакала, не стесняясь проходивших офицеров; на стене перед ней висел портрет Берии в чёрной рамке. Мимо пронесли два опечатанных ящика с надписью «К отправке». Солдаты едва не задели плачущую женщину — она отступила, не отрывая взгляда от портрета. Вывод войск продолжался даже во время государственного траура.
Козлов положил на стол две бумаги. В одной мне давали полномочия проверять армейское имущество. В другой сообщали, что к расследованию убийства Нестерова мне никакого отношения иметь не полагается. Покойник, по всей видимости, должен был уважать ведомственные границы.
— Имуществом занимаетесь вы, убийством — я, — сказала Ольга. — Даже если вам кажется, что одно связано с другим.
— Мне кажется, что вы вчера снимали моё лицо, пока ваш начальник ставил меня на место. Я этого не забыла.
Она произнесла это при Козлове. Можно было съязвить, и я уже придумал как. Но она смотрела на меня без малейшего желания играть.
— Я поступил по-свински, — сказал я. — Простите.
Козлов поднял голову от бумаг. Кажется, за всё время нашего знакомства я впервые его удивил. Ольга чуть заметно кивнула. Ни прощения, ни улыбки. Зато у нас появилась возможность говорить дальше.
В вычислительном зале нас встретили почти радушно. Дежурный открыл архив, представитель штаба предоставил доступ к месячным ведомостям, кто-то предложил кофе. До вчерашнего вечера от такой щедрости я бы решил, что страна окончательно победила бюрократию.
— Все хозяйственные документы, товарищ инспектор, — сказал представитель штаба. — Ищите что угодно.
— А вы точно ничего не забыли закрыть?
Он не улыбнулся. Зато Ольга, стоявшая за моей спиной, негромко хмыкнула.
Я выбрал несколько объектов наугад, не заглядывая в список Нестерова. «Советник» получил карточки: имущество поступило на баланс, числилось там, затем было передано. Подписи на месте. Даты согласованы. Складская идиллия.
Я ткнул пальцем в экран. По документам грузовик из одного гаража перешёл в другой. Указаны место, дата, получатель. Всё правильно. Я спросил, кто приказал его передать и кто имел на это право. На экране возникло требование указать ведомство и вид решения. Я ввёл три возможных варианта. Машина трижды вежливо отказала.
— Вам закрыли доступ? — спросила Ольга.
— Нет. В этом и фокус. Мне отдали всё, что я попросил. Только я попросил не то.
Козлов придвинул стул. Я показал ему две записи о грузовике.
— Вот здесь написано: вчера стоял в одной части, сегодня — в другой. А кто разрешил его забрать? Почему командир первой части подчинился? Вот этого в карточке нет.
— И не должно быть, — сказал Козлов. — Приказ хранится отдельно. Машина — в хозяйственном учёте, право распоряжаться ею — в решениях комиссии.
Он сказал это так, будто объяснял мне, с какой стороны открывается дверь. Я посмотрел на него с искренним уважением.
— Вот за этим я и приехал, товарищ Козлов.
— Затем, чтобы я рассказал вам очевидное?
— Затем, чтобы очевидное наконец оказалось полезным.
13 августа 1989 года, 12:55 (GMT+2). Комиссия по сокращению и передаче военного имущества, Вюнсдорф
Комиссия работала среди чемоданов, ящиков и опечатанных папок. В очереди стояли офицеры с описями передаваемой техники; у соседнего стола женщина в дорожном платье просила исправить акт на домашнюю мебель — её семья уезжала вместе с частью. Над окном висела траурная лента, а с улицы доносился грохот грузовиков. Никто не прекращал работу, хотя время от времени люди поворачивались к радио, где снова и снова называли имя Берии.
Лена сидела у окна приёма документов, умудряясь одновременно слушать двух офицеров, считать что-то на калькуляторе и удерживать карандашом угол раскрытой папки. У неё были тёмные глаза, чёрные волосы и такое выражение лица, какое бывает у людей, которым трижды в день приносят чужие ошибки и требуют исправить их немедленно.
— Мне нужно восстановить историю распоряжений о передаче имущества, — сказал я и протянул ей направление.
Она прочла первую строку, затем последнюю и вернула бумагу.
— Тогда почему у вас написано «предоставить перечень объектов»?
— Потому что я инженер. У нас иногда получается не с первого раза.
— Замечательно. А мне за это пришлось бы выдать вам все списки, включая списки списков. На год работы хватит.
— В таком случае придётся обойтись без списков списков.
Она улыбнулась. Не вежливо — мне. Я обнаружил, что хочу продлить разговор, хотя времени как раз не было.
Лена вытащила чистый бланк и написала на нём два слова: «Решение» и «Исполнение».
— Смотрите. Комиссия разрешила передать грузовик. Потом грузовик действительно передали. Две разные вещи. Вы хотите знать, кто и когда разрешил? Или когда грузовик уехал?
— Кто имел право разрешить. И как это право появилось.
— Тогда вам нужны не списки грузовиков, а журнал решений и журнал исполнения. Отдельно. С точным временем, не только с датой.
— Потому что разрешить могут в понедельник, а сделать — в четверг. Вы их смешаете и будете искать виноватого в календаре.
— В календаре я пока только отпуск ищу.
— Уже давно никто не давал мне до него добраться.
Ольга, слушавшая с порога, положила перед Леной своё согласование.
— Нам нужен такой запрос, который можно будет проверить независимо от Сидорова.
— Это разумно, — сказала Лена, не отрываясь от бланка.
Я едва не влюбился. Во всяком случае, на несколько секунд.
До регистрационного окна надо было пройти через двор. Ольга задержалась в дежурной службе, а мы с Леной вышли первыми. И я увидел машину.
Mercedes стоял у стены среди армейских грузовиков — длинный, тёмный, с хромированной решёткой, которая обещала совершенно другую жизнь. Я прежде видел такие машины на фотографиях. Вживую он оказался хуже. Не потому, что некрасивее. Потому, что его можно было потрогать.
— Пока списывают. Потом, возможно, выставят на продажу.
Я мысленно пересчитал деньги. Месяцев десять моей зарплаты, если перестать есть, платить за жильё и вообще тратить деньги. В кармане у меня было столько, что хватило бы разве на колпачок для колеса. Но я вдруг совершенно ясно увидел себя за рулём: открытая дорога, Ольга рядом, Лена где-нибудь впереди. Нет, это уже была арифметика слишком сложная даже для «Советника».
— Вам нравится? — спросила Лена.
— У меня к нему серьёзные намерения. Он пока не в курсе.
— Сначала познакомьтесь с ценой.
— Мы уже познакомились. Она против.
Я не заметил, как подошла Ольга. Она остановилась в нескольких шагах, посмотрела на Mercedes, потом на меня. Видимо, всё ещё было написано у меня на лице.
Ольга знала, кем я работаю, и явно умела считать. Она могла рассмеяться, могла произнести что-нибудь убийственное. Но только задержала взгляд на моей руке, которая всё ещё тянулась к дверной ручке, и сказала:
— У вас хороший вкус, Сидоров.
Звучало это почему-то печальнее любой насмешки.
В регистрации Лена исправила два слова в моём запросе, вписала номера нужных журналов и потребовала отдельные отметки о создании и исполнении каждого распоряжения. Я подписал бумагу. Теперь всё было удивительно просто: не надо было просить показать мне весь мир, достаточно было спросить, кто им распорядился.
— Если что-то не сойдётся, позвоните, — сказала Лена и написала на обороте служебный номер.
— Тогда позвоните и сообщите. Мне здесь редко приносят хорошие новости.
Она посмотрела на меня так, что служебная необходимость немедленно приобрела дополнительные значения. Ольга взяла заверенную копию, которую регистратор положил на стойку.
— До вечера, Сидоров. Срок у нас не изменился.
На обратном пути Mercedes снова оказался перед глазами. Я заставил себя пройти мимо, не оглянувшись. Ольга заметила это — и впервые за день едва заметно улыбнулась. Я подумал, что Германия начинает нравиться мне гораздо сильнее, чем полагалось человеку в командировке.
13 августа 1989 года, 19:20 (GMT+2). Военная гостиница, Вюнсдорф
В гостинице телевизор весь день показывал траурные передачи. Теперь в холле на экране сменяли друг друга портрет Берии и заседание чрезвычайной комиссии. Дежурная смотрела не моргая, а за окном уже собиралась колонна грузовиков; дети на ступеньках сидели верхом на чемоданах, пока родители выясняли, в какую машину погрузили их вещи. Вчерашний график вывода войск не исчез, просто поверх него легли новые приказы.
К семи вечера у меня были четыре безупречно законные хозяйственные операции, одна бессмысленная ошибка в журнале и настойчивое желание позвонить Лене просто так. Из всех этих результатов Козлова устраивал только первый — да и то не особенно.
— Пока ничего, за что стоило бы кого-то посадить.
Я показал на экран. «Советник» сравнил решения комиссии с отметками об исполнении. Три случайные передачи прошли без нарушений. Четвёртая казалась подозрительной, пока мы не обнаружили, что местные часы отставали на четыре минуты. После поправки подозрительность испарилась. Пришлось признать: иногда машина показывает не преступление, а собственную неаккуратность.
— Значит, всё чисто? — спросил Козлов.
— Значит, я научился отличать настоящую странность от обычной. Теперь можно открыть список Нестерова.
Он посмотрел на часы. Я выбрал номер 112. На экране появилось разрешение, потом запись о его отмене. Ниже — ещё одно распоряжение, ссылающееся на то же разрешение. Я сначала решил, что просмотрел строку. Потом перечитал время.
03:27. Новое распоряжение принято к исполнению.
— Что у вас? — спросил Козлов.
Я проверил часовой пояс. Потом сопоставил журнал решений комиссии с журналом получателя. Четырёхминутная ошибка, которая спасла предыдущую операцию, здесь ничего не меняла. Разрешение было отменено. Спустя тринадцать минут на его основании приняли новое распоряжение. И отметили, что оно исполнено.
— Ну и что? — спросил Козлов. — Документ оформили задним числом. Или у них опять часы разные.
— Нет. Это два разных журнала, и часы мы уже сравнили. Смотрите.
Я развернул к нему экран и провёл пальцем от первой строки к третьей.
— Представьте: вы лишили человека права распоряжаться складом. В три четырнадцать об этом записали в книгу. В три двадцать семь он присылает новое распоряжение. И склад выполняет его, будто вы ничего не отменяли.
— Значит, начальник склада не получил приказ об отмене.
— Если бы. Электронная система получила его. Вот отметка. И всё равно пропустила новое распоряжение как законное.
— Тогда распоряжение поддельное.
— Поддельную подпись система должна отвергнуть. Здесь подпись прошла проверку. Ошибка не в том, что кто-то предъявил фальшивку. Ошибка в том, что отменённое право почему-то осталось действующим.
— Вы утверждаете, что отменённое право ожило?
— Я утверждаю, что оно не умерло. А почему — не понимаю.
Козлов сел. Теперь он смотрел на экран без прежнего раздражения. Я видел, как он примеряет услышанное на реальную жизнь: склад, машину, вагон, оружейную комнату. Право распоряжаться чем-нибудь всегда означает, что кто-то другой обязан подчиниться.
— Один журнал мог соврать, — сказал он.
— Мог. Поэтому у нас есть второй. Но первичные записи нужны с самого узла. До них я не стану утверждать, что это не ошибка передачи данных.
— Вот теперь, Сидоров, это моя проблема. А ваша — найти способ попасть к первичным журналам.
— Через майора Орлову, — поправил он. — И постарайтесь больше не испытывать на ней свою воспитанность.
Я хотел ответить шуткой, но снова посмотрел на три отметки времени. Тринадцать минут. Этого оказалось достаточно, чтобы из обычной хозяйственной проверки получилась вещь, которую я не мог объяснить даже себе.
13 августа 1989 года, 22:10 (GMT+2). Режимный блок, Вюнсдорф
У ворот стояли армейские машины с зачехлёнными кузовами: одну готовили к отправке из Германии, возле другой выставили дополнительный пост после убийства Берии. Часовой проверил наши документы по новому списку, задержался на моём допуске и пропустил лишь после короткого кивка Ольги. Ей теперь приходилось отвечать не только за сведения, которые мы искали, но и за то, кого она впускала за этот забор.
Ольга встретила нас у дежурного сейфа. Было десять вечера. Вчера мы стояли над телом Нестерова, и я изо всех сил старался произвести на неё впечатление. Сегодня в моих руках были три распечатки, которыми я не хотел производить впечатление ни на кого.
— Снова сто двенадцатый? — спросила она.
— Теперь он нашёлся без помощи списка. На случайных проверках, по документам комиссии.
— Это вы так говорите. А я почему должна верить?
— Не должны. Вот запрос, вот журналы, вот номера записей. Проверьте по своим каналам.
Она забрала бумаги и придвинула телефон. Пока дежурный соединял её с узлом, Козлов разглядывал портрет на стене. Я думал о том, как легко принять удачный ответ за истину, когда его так долго ищешь. С листком Нестерова было ещё хуже: кто-то, возможно, хотел именно такого ответа.
Ольга назвала номера, потребовала время отмены и время принятия нового распоряжения. Затем заставила собеседника повторить оба значения. Не по нашей выписке — по первичным квитанциям.
— Благодарю, — сказала она и положила трубку. — Три четырнадцать. Три двадцать семь. И отметка об исполнении есть.
— Теперь верите? — не удержался я.
— Теперь знаю, что вы не ошиблись при переписывании. Это разные вещи.
Она уже листала следующую карточку.
— Резервный узел связи, — ответил Козлов. — В хозяйственном учёте он проходит как высвобождаемое имущество.
— В хозяйственном, — повторила Ольга. — А в режимном?
Козлов посмотрел на меня. Я развёл руками. Нам дали все хозяйственные карточки. Зачем узел существует и чему подчиняется, в них не было ни слова.
Ольга подошла к закрытому терминалу и ввела свой допуск. Несколько секунд она читала молча. Я увидел, как у неё изменилась осанка: будто мы до сих пор разговаривали сидя за столом, а теперь пришлось встать по тревоге.
— Стратегический резервный узел связи, — сказала она. — Автономный контур управления.
— Что это значит? — спросил я.
— Что по хозяйственной части его можно передавать с баланса на баланс. А по режимной он не обязательно перестаёт работать, даже если все уверены, что объект закрывают.
— Мы не знаем, к чему он относится, — перебила она. — Не знаем, что именно было сделано. И не знаем, существует ли ещё возможность отдавать распоряжения по отменённому разрешению.
— Вы хотите сказать, что система управления стратегическими силами может исполнять такие приказы?
— Я пока ничего подобного не сказала. Я сказала, что мы не имеем права этого исключить.
В комнате вдруг стало слишком тихо. Я подумал об узле, на который можно отправить законный с виду приказ. О человеке, чьё право уже отобрали, но это почему-то перестало иметь значение. И о том, что между двумя записями всего тринадцать минут. Ни одна из этих мыслей больше не казалась упражнением в логике.
— Вам нужен допуск другого уровня, — сказал Козлов.
— Мне нужен повод его выдать, — ответила Ольга. — И у меня он есть. Убит человек. При нём нашли номер этого узла. Ваша независимая проверка обнаружила нарушение, которое может быть с ним связано. Этого достаточно для совместной проверки, но не для вывода о виновных.
— А Васю вы возьмёте? — спросил Козлов.
Она посмотрела на меня. Вчера я бы обязательно нашёл подходящую реплику. Сейчас я только кивнул.
— Я хочу понять, что произошло.
— Утром поедем, — решил Козлов. — Поднимем сопровождение, всё оформим…
За дверью прогремел железом передвигаемый шкаф. Двое солдат протащили мимо кабинета опечатанный ящик.
— А за ночь? — спросила Ольга.
— Может появиться ещё одно распоряжение. Может не появиться. Вы ведь сами не знаете, что именно работает на объекте. Я тоже не знаю. Поэтому ждать, пока все выспятся, не собираюсь.
В кармане завибрировал «Алтай». Мама. Я посмотрел на вызов, на Ольгу и снова почему-то вспомнил Mercedes во дворе комиссии. Ещё днём я был уверен, что впереди уйма времени, чтобы разбогатеть, купить машину, познакомиться с Леной поближе и хотя бы раз добиться от Ольги улыбки. Теперь захотелось одного: чтобы это время у меня вообще было. Перед глазами встала багровая борозда на шее Нестерова.