ХАОС
Глава первая
1
12 августа 1989 г. 16:00 (MSK). Военно-транспортный самолёт ВВС СССР
Первый выстрел попал Берии в левое ухо.
Это было видно даже на дрянном бортовом экране. Голова дёрнулась, Берия схватился за ухо, по рукаву белой рубашки к локтю потекла кровь.
Охранники уже бежали к трибуне
Берия остался стоять, подняв правую руку жестом, словно успокаивающим замершую толпу.
Второй выстрел прозвучал секундой позже. Может, двумя. Потом будут считать кадры, спорить о задержке звука, рисовать линии поверх изображения и доказывать друг другу, откуда прилетела пуля. В тот момент мы просто увидели, как голову Берии отбросило назад и он исчез за трибуной.
Наш самолёт летел над Германией.
На экране мелькнул Пробачёв. Все вокруг него смотрели в сторону трибуны, а он почему-то вбок. Потом набежала охрана и закрыла его собой. Изображение дёрнулось, поплыло и сменилось заставкой.
За десять минут до этого Козлов сказал:
— Этот человек дал нам свободу.
Берия был ещё жив. Стоял за той же трибуной и ждал, пока утихнут аплодисменты. Девяносто лет, сухое лицо ящера, которому давно наскучила необходимость объяснять миру очевидное. Я видел его с детства чаще, чем некоторых родственников.
— Хотя руки у него по локоть в крови, — добавил я, еще не зная, что увижу десятью минутами позже.
Козлов оценивающе посмотрел на меня. В этом пожилом чиновнике не было ничего человеческого. Но была пародия на человечность, когда он изображал краешками губ или глаз улыбку, которая могла означать всё что угодно. В безжизненном взгляде рептилии читалось не больше, чем в заголовке официального издания газеты «Правда».
В ногах у меня стоял чемоданчик с «Советником». Только поэтому я вообще оказался в этом самолёте рядом с могущественным резидентом Службы советского контроля. Экспериментальный искусственный интеллект умел находить в больших массивах такие совпадения, которые люди называли случайностью до тех пор, пока случайность не начинала воровать вагонами.
— Семь лет назад Коммунистическая партия Советского Союза была распущена. Первого октября в Кремлевском Дворце съездов начинает работу Международный трибунал по преступлениям коммунизма…
В самолёте перестали шуршать газетами.
— Я буду первым свидетелем обвинения, — продолжил Берия. — И первым свидетелем защиты, если защита этого потребует. Иммунитета у меня не будет. Нельзя судить систему, частью которой ты был, заранее объявив себя единственным невиновным.
В первом ряду зала сидел Пробачёв. Он хлопал вместе со всеми, но лицо его было совершенно мертвым.
Потом раздался первый выстрел.
Через пять минут диктор сообщил, что председатель Государственного совета тяжело ранен, стрелявший задержан, руководство страны контролирует ситуацию.
Через семь минут — что врачи борются за его жизнь.
Через восемь — что Лаврентий Павлович Берия скончался.
Козлов снял очки и так и держал их в дрожащей руке.
Я машинально вытащил из кармана «Алтай» и открыл «Правду».
Сеть уже успела сделать то, что всегда делала лучше государства: раздробить одно событие на тысячу законченных объяснений.
Московская редакция поставила наверх запись второго выстрела и соболезнования. В комментариях кто-то написал: «Собаке собачья смерть!» Ответов было больше тысячи, и половина требовала немедленно найти автора с аргентинской цифровой подписью.
Европейская лента обсуждала не убийцу, а то, переживёт ли Большая Европа человека, который её придумал. Китайская редакция была хуже. Там Берию проклинали за роковую роль в победившей студенческой революции.
В технической ветке люди увеличивали одни и те же кадры. Одни вычисляли траекторию второй пули. Другие доказывали, что первый выстрел был отвлекающим.
На бортовом экране снова показали пустую трибуну. Она выглядела страшной метафорой свободы.
2
12 августа 1989 г. 09:15 (GMT−4). Овальный кабинет Белого дома, Вашингтон
Джек Кеннеди смотрел на своего советника по национальной безопасности.
— Это мог быть обычный архивный предохранитель, — сказал Ричард Хейл. — Человек увидел несоответствие и зарегистрировал возражение. Убийство Председателя может быть простым совпадением.
На экране у дальней стены шла советская трансляция без звука. Кадры хроники отсчитывали эпоху знакомыми всему миру образами: расстрел Хрущёва, Молотова и Кагановича у Кремлевской стены как прощание с эпохой террора; Берия и молодой Кеннеди обнимаются в Берлине; ХХ съезд и ликующая толпа, которая сносит памятник Сталину на Воробьевых горах, — там, где потом возведут Собор святого Лаврентия; серебряный шар первого спутника над Землёй; Берия нажимает кнопку запуска ЕГСВЦ; Гагарин смеётся, обняв его на трибуне Мавзолея; последний съезд КПСС и бледные партийные вожди, которые доказывают ее историческую обреченность; Берия, Хоннекер и Коль ставят подписи под меморандумом об объединении Германии. Почти сорок лет истории уместились в несколько секунд жизни величайшего реформатора и предателя.
— Вам как раз хочется простой схемы, — сказал Киссинджер.
— Мне хочется использовать окно, пока оно открыто. Берия мёртв. Москва занята собой. Китай уже показал, что коммунистическая система может посыпаться быстрее, чем придумать объяснение собственному падению.
— Китай показал другое, — сказал Киссинджер. — Что если несколько игроков одновременно решат помочь системе посыпаться, последствия перестают контролироваться кем-либо из них.
— Десятого августа. Советский германский контур. Регистрация легальная, через процедуру подготовки материалов к Международному трибуналу, — ответил стоящий у стены адмирал.
— В течение ближайших семидесяти двух часов возможно неконтролируемое изменение состояния стратегических сил СССР. Необычное повышение боевой готовности не следует автоматически считать подготовкой первого удара.
— Объект номер сто двенадцать. Официально ликвидирован.
12 августа 1989 г. 15:30 (GMT+2). Аэродром Шперенберг, ГДР
Мы приземлились в другом мире.
Полоса осталась полосой, ангары — ангарами, человек с красными флажками всё так же показывал нашему самолёту, куда рулить. Но когда винты остановились, никто не встал.
На экране над дверью уже в третий раз показывали пустую трибуну, перевёрнутый стакан и людей, ползающих по полу вокруг места, где стоял Берия. Внизу шла строка:
Л. П. БЕРИЯ УБИТ. ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ ЗАДЕРЖАН.
В МОСКВЕ ВВЕДЁН ОСОБЫЙ РЕЖИМ ОХРАНЫ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ОБЪЕКТОВ.
Нас не выпускали двенадцать минут. Потом открыли дверь, но оказалось, что на земле тоже никто ничего не понимает.
У трапа плакала женщина из аэродромной службы. Двое офицеров орали друг на друга возле полевого телефона. Молодой солдат смотрел переносной телевизор, прижав его к груди обеими руками. На маленьком экране Берия снова хватался за ухо, снова оставался стоять и снова падал.
За бетонным забором выли сирены.
На стене ангара Берия держал за руку немецкого мальчика. Под ними было написано: «ЕВРОПА БЕЗ СТРАХА».
Час назад это была реклама будущего.
Ольга стояла перед трапом рядом с черной «Волгой». Светлые волосы, штатское платье, военная выправка и лицо человека, которому за последний час несколько раз поменяли будущее, но не отменили служебные обязанности.
— Майор Орлова. Военная контрразведка.
Козлов представился. Она кивнула: знала.
— Специалист по «Советнику», — пояснил Козлов.
Это было не знакомством, а сверкой прибывшего груза. Она села на переднее сиденье.
На выезде с аэродрома стояли три машины военной автоинспекции. Проверяли документы у всех без исключения. Мой «Алтай» зарегистрировался в германской сети и тут же выдал девятнадцать непринятых вызовов из Москвы.
Я посмотрел на Ольгу и решил не говорить с мамой при ней.
По радио говорили только о Берии. Имя стрелявшего уже назвали. Сорок два года, инженер, участник запрещённого движения за цифровые гражданские права. В квартире нашли оружие, дневники и манифест.
Плакаты начались сразу за аэродромом. Их ещё не успели снять или закрыть траурной тканью. Берия улыбался рядом с немецкими рабочими, стоял перед вычислительным центром, пожимал руку французскому президенту. «ПОРЯДОК — СВОБОДА ОТ ПРОИЗВОЛА». «ЕВРОПА ОТ ЛИССАБОНА ДО ВЛАДИВОСТОКА».
Мертвец смотрел на нас через каждые пятьсот метров.
4
12 августа 1989 г. 15:50 (GMT+2). Шоссе Шперенберг — Вюнсдорф
До Вюнсдорфа ехали почти час вместо двадцати минут. Дороги перекрывали, открывали и снова перекрывали. На каждом КПП офицеры куда-то звонили, а наверху, судя по всему, звонили ещё выше и получали другой приказ.
В военных городках люди высыпали на улицу. Перед магазином собралась толпа. Советский сержант спорил с немецким полицейским; оба держали телеприёмники и оба пытались понять одну и ту же Москву.
Козлов включил телевизор над нашими головами. Пробачёв выступил, когда мы уже въезжали в штабной городок.
Он сидел за столом один. Объявил трёхдневный траур, чрезвычайную государственную комиссию и особый режим для стратегических систем. Сказал, что страна сохранит порядок, свободу и преемственность курса.
О Международном трибунале ни слова.
В штабе нас уже никто не ждал.
Люди, которые утром занимались выводом дивизий и передачей немецких объектов, теперь выясняли, кто исполняет обязанности председателя Государственного совета, закрыты ли границы и на каком основании Москва подняла готовность нескольких стратегических округов. Телефоны звонили непрерывно. Генералы бегали. Полковники стояли в очереди к аппаратам связи. В самые величественные моменты история бестолкова и суетлива.
5
12 августа 1989 г. 17:10 (GMT+2). Военная гостиница, Вюнсдорф
В гостинице мне выдали ключ, два полотенца и два запрета. Не выходить за пределы штабного городка без сопровождения и не пользоваться московским каналом без служебной необходимости.
Я поставил чемоданчик с «Советником» на письменный стол, дорожную сумку — на кровать и начал устраиваться. В номере было две розетки: одну занимал телевизор. В шкафу нашлись четыре плечика, хотя рубашек у меня было две. Мыло лежало в бумажном пакетике и обещало хвойный запах, которого не имело.
Телевизор я оставил включённым без звука.
Чемодан вчера собирал я. Потом пришла мама и собрала его ещё раз.
Я только что взял квартиру в социальный кредит, но мама считала её зоной аффилированных интересов. Мама была биотехнологом и профессионально не верила, что живые системы, оставленные без контроля, способны сами поддерживать правильный режим. Мой переезд это убеждение не поколебал.
Из-под рубашек, которых оказалось уже четыре, я вытащил пару толстых шерстяных носков. За стеной слышались звуки сексуальной прелюдии, диссонирующей с величием исторического момента.
— Мама, Вюнсдорф — не Шпицберген, — сказал я отсутствующей маме. — И август не декабрь!
Я положил носки на край кровати. Следом обнаружились складной несессер, который я тоже не клал, три упаковки таблеток от всего сразу и пакет с пережившими перелёт бутербродами.
Мобильный «Алтай» зазвонил, когда я пытался решить, можно ли ещё спасти сыр.
На экране определился домашний номер.
— Мам, я прилетел, — посмотрев на стену, я перешел на полушепот. — Нет. Со мной всё в порядке. Нет, я не знаю, кто теперь будет...
Я взял пульт и под мамин монолог начал листать программу телевидения ГСВГ.
«11 августа. Пресс-конференция полковника Нестерова». Эту фамилию я уже видел. «Советник» вычислил его как одного из возможных авторов письма, которое привело нас в Германию.
Я прибавил звук и надел на одно ухо телефонный наушник.
— Вывод воинских частей и судьба инфраструктуры — разные процедуры, — объяснял Нестеров. — Часть объектов передаётся. Часть демонтируется. Часть входит в совместные системы связи, энергетики и вычислительного обслуживания. Там, где демонтаж сейчас опаснее или дороже сохранения, объект переводится в режим консервации.
— Да, мам, я слушаю, — мне нравились формулировки, которые позволяли не врать.
Я отправил рубашки в шкаф, а зубную щётку — в ванную.
Немецкий журналист спросил, сколько советских специалистов останется в Германии.
— По каждому объекту отдельно. Где-то несколько человек, где-то ни одного. Консервация не означает гарнизон.
Я отщёлкнул замки чемоданчика. Крышка поднялась вместе с матовым экраном «Советника». Под ней открылись клавиатура, блок питания и два гнезда с накопителями.
В зале поднялась красивая рыжая женщина. По-русски она говорила почти без акцента.
— Полковник, в вашем списке есть объекты, которые после вывода частей не передаются немецкой стороне. Где для Германии проходит граница между выводом армии и сохранением советского контроля?
— Из Германии уходит Советская армия. Советский Союз из Германии не исчезает. Здесь остаются посольство, торговые представительства, совместные предприятия, университетские программы обмена...
— Тогда Узел сто двенадцать. Штатная эксплуатация прекращена, персонал выведен. При этом сохраняются питание и технический канал связи. Если людей там больше нет, для чего закрытому объекту действующая линия?
Я перестал разматывать сетевой кабель.
До этого Нестеров отвечал быстро. Теперь посмотрел в лежащий перед ним список.
— Консервация — это не захоронение. Оборудование должно сообщать о своём состоянии: температура, питание, пожарная автоматика, герметичность. Для этого сохраняется технический канал.
— Москва может передавать по нему команды? — спросила Рыжая.
— Эксплуатационные — нет. В режиме консервации разрешены только диагностические запросы, предусмотренные протоколом.
На столе уже лежали мобильный «Алтай», два накопителя, блок питания «Советника», связка кабелей, гостиничный блокнот и шерстяные носки.
— Кто имеет право отправлять диагностические запросы?
Нестеров на секунду задержал взгляд на журналистке.
— Уполномоченный сервисный контур. Порядок указан в приложении. Следующий вопрос.
Я подключил блок питания «Советника» ко второй розетке. На матовом экране пошла самопроверка памяти. Потом я вернул телевизор через тройник, который нашёлся на дне чемоданчика именно потому, что однажды его там не оказалось.
Само по себе услышанное ничего не значило. Люди, выступающие от имени государства, вообще редко отвечают на вопрос, если рядом существует официальный ответ.
Но номер я запомнил. И начал набирать в поисковой строке: «Узел 112. Полковник Нестеров…»
Козлов вернулся около семи. Пиджак был расстёгнут, галстук съехал, лицо стало серым.
— Если Москва завтра будет принимать самолёты.
Он сел и несколько секунд смотрел перед собой.
— Наш информатор должен был передать материалы…
— У меня умная машина. — Я похлопал теплый бок «Советника». — Вы ведь поэтому меня позвали?
В дверь постучали. Это была Ольга. Не дожидаясь приглашения, она вошла в номер, цепко осмотрела «Советника» и пощупала шерстяные носки.
Я промолчал, с нежностью изучая её каре-зеленые глаза. Женщины быстро достраивают недостающие блоки информации. Она отвела взгляд и резко сказала:
6
12 августа 1989 г. 19:15 (GMT+2). Вюнсдорф
Штабные здания сменялись жилыми. Советские офицеры жили здесь годами: школы, магазины, балконы, детские площадки. На верёвке между двумя берёзами висело детское бельё. Под окнами стояли велосипеды. Мир не выглядел рухнувшим.
Мы проехали мимо газетного киоска. На витрине ещё висели утренние номера. На первой полосе Берия улыбался под заголовком: «СУД ДОЛЖЕН ЗАКРЫТЬ ПРОШЛОЕ».
Дом Нестерова был обычным, четырёхэтажным.
У подъезда стоял синий «Вартбург». Рядом курили двое мужчин и продолжали спорить о выстрелах. Они проводили нас взглядами, но спор не прервали.
На третьем этаже Ольга позвонила.
Она достала «Алтай» и набрала номер.
За дверью почти сразу заиграла электронная мелодия.
Ольга набрала снова. Телефон за дверью послушно заиграл ещё раз, как будто доказывал только собственное существование.
— Аппарат внутри, — сказала она.
У двери висел терминал доступа. Ольга приложила удостоверение.
ОРЛОВА О. В.
ДОПУСК ДЕЙСТВИТЕЛЕН.
ОСНОВАНИЕ ДОСТУПА В ЖИЛОЕ ПОМЕЩЕНИЕ: ОТСУТСТВУЕТ.
Козлов прочитал через её плечо.
После пражских реформ системы обязали объяснять, почему они говорят «нет». Машина не могла взять на себя решение, требующее человеческой ответственности. Но человек с нужными полномочиями мог отменить запрет — если соглашался оставить в системе своё имя.
ВОЗМОЖНО РУЧНОЕ РЕШЕНИЕ.
ТРЕБУЕТСЯ ОТВЕТСТВЕННОЕ ЛИЦО.
ОТВЕТСТВЕННОЕ ЛИЦО: ОРЛОВА О. В.
ОСНОВАНИЕ: УГРОЗА ЖИЗНИ.
Она ещё раз посмотрела на закрытую дверь и нажала подтверждение.
Комендант прибежал через пару минут. Вид у него был такой, будто сегодня уже ломали слишком много дверей.
Ольга молча показала ему удостоверение.
На третьем дверь распахнулась.
Ольга подняла руку, останавливая нас, и вошла первой.
На ковре в комнате лежал человек с багровой бороздой на шее.