Как выбрать настоящее влагалище волчицы и не купить собачье
Когда Петру Саруханову стукнуло шестьдесят шесть, в груди неприятно защемило.
С каждым утром просыпаться становилось всё труднее; монотонно ныли колени, предчувствуя плохую погоду; пальцы, до этого склепавшие сотни оберегов и ни разу не подводившие, будто впитали в себя тонну влаги и дрожали; всё тело, весь организм работал как на автопилоте, то и дело подавая сигналы, что заряд его, как в старенькой «Нокии», скоро иссякнет.
— Дела-а, — протянул в один вечер Саруханов, уронив кружку с горячим чаем. Рука мелко подрагивала, словно желая открепиться от старого немощного тела, убежать в приоткрытую форточку. Саруханов с трудом унял дрожь и пошёл за метлой. — Да-а…
Врачей Саруханов не любил — в молодости здоровье не подводило, а идти в больницу сейчас смысла не было. Да и что ему скажут? «Старость, Пётр Васильевич, старость»? Саруханов и сам прекрасно понимал причины своей неуклюжести, возникающих болей и — иногда — провалов в памяти.
Нет, поход к врачу точно бы не помог.
В ход пошли отвары из ромашки. Затем — на основе полыни. Саруханов лишь плевался — при мерзком вкусе они не приносили никакого толку, а во рту лишь застаивалась горечь, которую он потом долго пытался сглотнуть. Когда отвары уже не лезли в глотку, решил греть поясницу поясом из овечьей шерсти. Стало чуть полегче, но кашель так никуда и не делся, а по вечерам так и вовсе появились головные боли, заставляющие Саруханова вертеться на кровати до поздней ночи, не дающие уснуть.
Перепробовав почти всё, что было у него в арсенале, и проснувшись в один день полностью разбитым (встать с кровати получилось лишь после полудня), Саруханов понял — пора. Раз старость так сильно вцепилась в него, словно чертополох (отвар из которого был редкостной дрянью), стоит принять неизбежное и встретить грядущее с честью.
Всю последующую неделю Саруханов обзванивал контакты из записной книжки — да, приболел, нет, средства не помогают, спасибо за участие, скорее всего продолжит дело кое-кто другой, да, как подготовлю, сообщу, нет, можете не беспокоиться — до тех пор, пока перед единственным целым глазом на посеревшем потолке не видел отчётливо цифры очередного номера. Звонки так утомили Саруханова, что впервые за долгое время заболело под повязкой — глазница пульсировала, неприятно отдавая ещё и в зубы.
К субботе боль стала сильнее, и Саруханов решил принять обезбол. Нужно было обзвонить ещё несколько страниц, а от мигрени путались, перекручиваясь в ноющий нерв, мысли. Дома обезбола не оказалось, идти до аптеки было далеко, а потому Саруханов тяжело вздохнул и пошёл к соседу.
Гриша Машков, совсем юный пацан девятнадцати лет, жил этажом выше — Саруханов, помнится, навещал его родителей, когда те были живы. Тогда ещё маленький Гриша прятался за папой, глядя снизу вверх на незнакомого седого дядю, бросающего сухие фразы и хрипло смеющегося в ответ на папины шутки.
Дверь Машков открыл не сразу — Саруханов придерживался за дверной косяк, так как от головной боли начала кружиться голова. Когда по ту сторону раздалось заспанное «Кто там?», а глазок заволокло чернотой, цепочка лязгнула, и старая дверь наконец открылась.
— А, дядь Петя. Простите, сразу не услышал, — зевнул заспанный Машков. — Вы что-то бледный, хорошо всё?
— Гриша, — почти прошептал Саруханов. — От головы есть что?
— От головы? — почесал Машков редкую щетину. — «Цитрамон» был. Щас найду. Вы заходите, дядь Петь, чё в проёме-то стоять. — И пошёл вглубь квартиры.
В квартире пахло затхлостью и пылью; тут и там были раскиданы вещи — какие-то с пятнами, какие-то просто так; на полу в коридоре Саруханов приметил пару жестяных банок из-под пива.
Он прошёл на кухню, сел на потрёпанную табуретку. Успел заметить, что в раковине полно грязной посуды.
— Вот! — наконец вошёл в комнату Машков, протягивая Саруханову наполовину пустой блистер. — Держите, дядь Петь. Вы это… простите, что у меня так грязно, я после смены на учёбу сразу, всё никак прибраться не успеваю, да и сил нет, — начал оправдываться он, усевшись на стул рядом.
— Да ничего, ничего… — пробурчал Саруханов, осматривая кухню в поисках воды. Глотать таблетку насухую не хотелось.
Машков проследил за его взглядом, достал откуда-то фильтр, выудил из шкафа чистую — насколько могла быть она чистой в этой квартире — кружку и налил воды. Протянул Саруханову. Тот улыбнулся благодарно и запил таблетку.
Может, сам себе внушил, но будто сразу стало получше.
— Ты как тут? — выдавил из себя, массируя лоб над повязкой. — Справляешься? С родителями беда, конечно, случилась, вот так вот бывает, живут люди, а потом бац — и всё.
— Да пойдёт, — уклончиво ответил Машков. Вспоминать о ДТП ему было неприятно. — Тяжело, правда, но жить можно. А вы как, дядь Петь?
— Хреново, Гриша, хреново, — решил не таить Саруханов. — Старость мучает. Чую, недолго осталось…
— Да бросьте, дядь Петь. Вы ещё вон молодой совсем, ещё бегать…
— Ты не перебивай, — шумно выдохнул Саруханов. — Договорить дай. Не буду я бегать уже. И прыгать, и на велосипеде кататься, и в казаки-разбойники, как в детстве с друзьями, тоже не поиграю. Да и не с кем уже — померли все. Я к чему это… Умирать мне скоро придётся, чую. Вот веришь, нет — с каждым днём всё гаже.
Машков слушал внимательно, кивал. Понимал — старику хотелось выговориться.
— Так вот, о чём я. Я смотрю, у тебя с финансами всё не шибко хорошо. А мне всё равно помирать скоро. И я что надумал — родственников у меня нет, схоронить некому, чай, горевать никто и не станет. А так умру — и всё, что знаю, с собой заберу. Негоже это. Я что предлагаю — давай ты меня схоронишь как подобается, а я тебе за это помогу. Не придётся грузчиком горбатиться, заживёшь на широкую ногу. Ну, что думаешь?
Машков молчал. С дядь Петей они раньше пересекались совсем нечасто — и пускай тот не был каким-то злым дедом, который звонил в полицию из-за громкой музыки по вечерам, но и тёплыми их отношения назвать можно было лишь с натяжкой. Да и что он ему может предложить? Многолетнюю мудрость?
— Да не бойся ты, не обману, — расценил его молчание Саруханов по-своему. — Никто ж тебя ко мне не приковывает. Значит, так — на неделе ко мне приходи, я тебе расскажу, что почём. Там и решишь уже — нужно ли тебе со мной возиться или дальше будешь тяжести таскать и в сраче жить. Идёт?
— И-идёт, — неуверенно ответил Машков. Последние слова дядь Петя произнёс с нажимом — словно брал на слабо.
— Ну и всё, — встал Саруханов с табуретки. — Ладно, пойду я. Дела не ждут. За таблетку спасибо. Я, если что, ещё зайду, хорошо?
— Хорошо, — кивнул Машков, а затем, задумавшись, протянул дядь Пете блистер. — Берите. У меня голова не болит, а вам щас нужнее.
Саруханов окинул его оценивающим взглядом, улыбнулся, но отказываться не стал. Сунул упаковку в карман трико и зашаркал к выходу.
Когда Машков закрыл за ним, в голове, как жестяные банки на полу коридора, начали одна за другой дребезжать навязчивые мысли. О какой помощи говорит дядь Петя? Почему решил выбрать именно его — из-за того, что нет своих детей? Может, втереться в доверие, чтобы дядь Петя вписал в завещание? А что — жил он в достатке, в большой квартире, в деньгах, насколько помнил Машков, тоже никогда не нуждался. Да и когда у Гришиного папы прогорел бизнес, а в их дверь по ночам стучались коллекторы, дядь Петя пришёл на помощь, бескорыстно заняв отцу крупную сумму, потом месяцами не напоминая о долге.
— В жопу, — прошептал сам себе Машков, мельком взглянув на часы. Скоро нужно было идти на смену, следовало бы поесть. — Попробую. Не понравится — не буду, чё бы это ни было. Один раз живём. — И зашагал на кухню.
Когда Саруханов встретил Машкова за дверью ранним утром, то не удивился — знал, что пацан согласится. Был в его глазах какой-то азарт, желание улучшить своё скудное положение — и Саруханов знал, что может дать ему эту возможность.
— Пришёл? Ну заходи, чего уж, — бросил он Машкову и пропустил внутрь.
Квартира у Саруханова была просторной, трёхкомнатной. Лакированный паркет, резная мебель — всё вокруг говорило Машкову о том, что дядя Петя в молодости либо «двигался с братками», либо был важной шишкой.
— За выслугу лет дали, — мимолётом буркнул Саруханов, проводя его по коридору. Словно прочёл мысли. — Ну и свои накопления были, чего уж. Ничего, щас тебя обучу — похлеще зарабатывать будешь.
Комнату Саруханова Машков бы мог описать лишь одним словом — «благородная». На стене висела медвежья шкура, у окна стоял крепкий стол из красного дерева и винтажное кресло, под потолком висели чьи-то рога.
Саруханов кивнул на кресло — садись, мол, — а сам пошёл на кухню заварить чай.
Машков садиться не спешил — решил изучить помещение. Увидел высокий застеклённый шкаф, за дверцами которого виднелись странные побрякушки. Подошёл рассмотреть поближе — оказалось, Саруханов был заядлым коллекционером амулетов. Причём, судя по всему, из костей животных — Машков точно определил чьи-то зубы и кусок позвоночника.
— Изучаешь? — отвлёк его голос. Машков дёрнулся, обернулся — в проёме стоял Саруханов с чашками. — Правильно, изучай. Как раз рассказывать буду.
— Дядь Петь… — неуверенно начал Машков, садясь в кресло. Из ниоткуда появилось ещё одно — Саруханов сел напротив. — Вы… Вы браконьер, что ли?
— Акстись! — то ли серьёзно, то ли шутливо отмахнулся Саруханов. — В жизни животинки не обидел! Связи просто есть. С егерями, лесничими. С браконьерами тоже. Ну и работа такая.
— Обереги делать, Гриша. О-бе-ре-ги, — произнёс он, выделяя каждый слог, и пристально взглянул на Машкова. Остался доволен тем, что тот даже не улыбнулся, и продолжил: — От хвори, от сглаза, от нечистых сил. Ты думаешь, раз у нас и интернеты-телевизоры, то народ меньше интересоваться защитой стал? Да как же!
Саруханов встал, прошёл к шкафу, открыл дверцу. Начал доставать оттуда обереги, показывая по одному.
— Вот этот — с когтями рыси, ценится у охотников. Этот — из костей бобра, этот из черепа куницы… — продолжал он демонстрировать разные куски зверей в виде амулетов удивлённому Машкову. — Есть и совсем редкие вещи — такие, как обожжённый свиной пятак. Тоже продал однажды. Такие вещи спасают от нечисти либо перенаправляют нечисть на недруга. Чаще всего подобные обереги долго не задерживаются — платят за них много, заговаривать нужно быстро и отдавать в кратчайшие сроки.
— Заговаривать? — перебил Машков. Он отчаянно пытался запомнить всё, но голова переполнялась новой информацией — обереги, нечисть, заговоры…
— Заговаривать. Я тебе объясню как. И в целом расскажу, где обереги брать, в каком виде отдавать покупателю, сколько за них требовать. Как хранить – тоже. Кладовка с формалином есть, всё в банках хранится, чинно, по стандартам. Как выучишься — будешь бизнесом заниматься вместо меня. Заказов хоть отбавляй, а в могиле они мне ни к чему. Ясно?
— Ясно, — воодушевлённо ответил Машков.
Пускай в обереги и их магические силы ему не верилось, а Саруханов казался стариком с возрастной придурью, получить готовый бизнес без вложений прельщало — приходилось лишь кивать, запоминая.
После того дня походы к Саруханову стали регулярными — под вечер они пили чай, обсуждали новости, и Машков постепенно вникал в бизнес старика. Порой Машкову казалось, что всё это выдумки и Саруханову просто одиноко на старости лет, вот он и выбрал его в качестве собеседника — но надутая, как брюхо медведя, записная книжка дяди Пети с телефонами поставщиков и клиентов да богатая обстановка квартиры напоминали, что всё взаправду.
— К выбору сырья для оберега нужно подходить с умом, — рассуждал в один вечер Саруханов, разложив на столе несколько оберегов. — Вот, например, кусок лосиной шкуры ни с чем не спутаешь. Мех твёрдый, прочный, но короткий совсем — важно взять именно его. Бывало и такое, что могут напутать и продать медвежий — тот шерстистее и совершенно для другого нужен. Могли как-то и намеренно обмануть — был у меня такой один знакомый, хотел мне брак сбагрить. У меня тогда влагалище волчицы срочно запросили в качестве оберега…
— Влагалище волчицы? — Машков аж поперхнулся чаем.
— Всё так. Знаешь, как выбрать настоящее влагалище волчицы и не купить собачье? Вульву, само собой, не “внутрянку”. Во-первых, никакого бугорка на меху — такое только у самцов. Во-вторых, шерсть вокруг мягче. В-третьих, можно иногда заметить аккуратный порез от ножа — когда шкуру снимают, заканчивают часто на влагалище, но стараются не повредить. Собаку кто ж так резать будет? Её на запчасти расчекрыжат, да и всё — одни обрубки. Ну вот он мне и собирался продать тогда собачье, а я понял, что не оно, и не взял — потом у другого охотника нашёл.
Спустя месяц Машков нашёл Саруханова лежащим без сознания посреди зала — как выяснилось, у того закружилась голова и он упал, ударившись ногами о стул. С того момента Саруханов совсем слёг. Машков посещал его всё чаще, уже забив на работу и пропуская учёбу: приносил и готовил еду, давал лекарства, помогал ходить в туалет.
По вечерам старик всё ещё рассказывал об оберегах — заговаривать можно не во всех церквях, а лишь в некоторых, где батюшка согласен за отдельную плату отмолить оберег, но бывают и обереги, которые нужно заговаривать у бабок-ведуний в дальних сёлах, ты когда поедешь к ним, то обязательно скажи, что от меня, они не будут задавать вопросов, ты внимательно слушай, оно же потом пригодится, а без заговорённых оберегов дел у тебя не сложится, и к чему тогда я передавал тебе все эти знания — и так до темноты, пока не засыпал тяжёлым, прерывистым сном.
Через пару недель боли под повязкой стали невыносимыми — Саруханов выл, сжав простыни, а Машков дрожащими руками вкалывал ему обезбол. Одним вечером взгляд старика вдруг стал чистым, и он, крепко схватив Машкова, произнёс:
— Как хоронить будешь — возьми чёрный куриный глаз из третьего ящика снизу, в мешочке, и в карман пиджака мне положи. Если позвонят и попросят влагалище волчицы-альбиноса — ни за что не продавай. Без него худо будет. Обычное продай — там не заметят. Усёк?
— У-усёк, — нервно ответил Машков, и Саруханов откинулся на подушку, часто дыша.
Той же ночью он скончался. Умер тихо — просто в один момент прикрыл глаз и перестал дышать.
Машков нашёл тело к утру — и, пощупав пульс, ещё несколько минут сидел молча рядом.
На похоронах Машков был единственным гостем; помня наказ, нашёл нужный мешочек, вложил в карман пиджака; дождался отпевания; бросил в могилу комок земли, взглянул на крест — и, расплатившись с могильщиками, ушёл.
Дома собрал вещи, перенёс в квартиру Саруханова — тот незадолго до смерти оставил её в наследство Машкову. В квартире было непривычно много места — а ещё, без дяди Пети, было очень тихо. Как если бы Машков оказался в глухом лесу в поисках оберега, где чаща настолько непроходимая, что не слышно ни звука.
— Надо будет купить телевизор, — пробормотал он сам себе.
Первый звонок на телефон Саруханова раздался к вечеру — Машков поколебался, но ответил.
— Пётр Васильевич, здравствуйте, я к вам за…
— Умер он, — решил не церемониться Машков. — Здравствуйте.
— Если вы по поводу оберегов — говорите. Он на меня оставил своё дело, всему обучил. Григорий. Приятно познакомиться.
— Ужас, конечно… — протянули по ту сторону. — А так и не скажешь, что больное сердце было у Петра Васильевича. Ладно, Григорий, оставим сантименты. Мне нужен лосиный язык. Само собой, заговорённый. Расценки те же?
— Сейчас, — Машков пролистал записную книжку Саруханова. Лосиный язык был вещью нечастой, но оплачивался сполна. — Да, всё верно, двадцать пять тысяч.
— Отлично. Тогда рассчитываю на вас. Связаться со мной можно будет по этому номеру. Детали встречи обсудим после появления у вас товара.
— Приятно иметь с вами дело, Григорий. До скорого. — И собеседник повесил трубку.
После разговора ухо пылало — будто лизнул лось своим шершавым языком. Тому, что собеседник не назвал своего имени, Машков даже не удивился — дядь Петя говорил, что его бизнес не терпит имён, и всё, что известно о клиентах, это номера телефонов в записной книжке.
Машков ещё раз полистал записи — и, вздохнув, набрал нужный номер.
Дядя Петя не обманул — после его смерти звонки полились как из рога изобилия. Покупатели просили как и простые обереги, часть которых уже имелась в наличии — человечек из куриных костей, высушенный куриный гребень, — так и редкие, которые приходилось доставать через браконьеров и егерей. Машков только и успевал записывать заказы да ездить в близлежащие сёла заговаривать самодельные вещицы — всевозможные амулеты скупались мигом.
Спустя месяц продаж изрядно уставший Машков, принявший очередной заказ на кусок шкуры рыси, решил смухлевать — слишком утомило постоянно ездить по городу и области, развозить посылки, встречаться с высушенными старухами и мшистыми попами. Возвращаясь домой под вечер, он увидел у мусорных баков дохлого кота — тот, судя по виду, умер совсем недавно, скорее всего съев какую-то отраву. Вороны ещё не потрепали тушку, а потому Машков, нервно оглянувшись по сторонам, подхватил трупик с асфальта и, закинув в рюкзак, заспешил домой.
Уже дома, в ванной, пару раз проблевавшись, Машков всё-таки решился — нашёл самое целое место на дохлом коте и как мог аккуратно срезал часть шкуры. Кот уже начинал вонять и таращился затухшими глазами, будто смотря с осуждением, — добыв нужный кусок, Машков поспешил запихнуть труп в пакет и ночью отнёс его обратно на мусорку.
Шкуру Машков промыл и обработал, местами подкрасил в нужный цвет, залакировал — и только после этого принял душ и лёг спать. Ночь была неспокойной — снился кот с порезанной шкурой и лицом бабки-ведуньи, к которой Машков ездил в последний раз; на глазу у кота почему-то была повязка, и он расхаживал по квартире, останавливаясь у шкафа с оберегами, а затем шёл в ванную и ложился под горячую воду.
Машков вскакивал несколько раз за ночь.
Сделка на удивление прошла хорошо — толстый мужик, покупавший оберег, не заметил подвоха и выплатил наличкой обговоренную сумму. Возвращался домой Машков со смешанными чувствами — с одной стороны, дядя Петя часто говорил, что в его деле репутация важнее всего и обманывать клиентов зазорно (разве что в исключительных случаях); с другой — Машков понимал, что очень сильно упростил себе очередной заказ, сэкономив время и деньги.
Для успокоения он подождал с неделю — но обманутый покупатель так и не позвонил ему с претензиями. В конце концов жажда выгоды победила — и теперь Машков стал мешать «честные» заказы с «халтурными». Где-то не утруждал себя заговорами и отдавал «пустые» обереги; где-то приобретал у егерей-браконьеров похожее сырьё, но дешевле; свиной пятак так и вовсе срезал с купленного в мясницкой лавке порося и обжёг самостоятельно — хотя по правилам свинья для оберега нужна была особенная, специально выращенная, купленная у одного из стариков, указанных в Сарухановской записной книжке.
В один вечер Машкову позвонили на его телефон — звонил неизвестный номер. Это было странно — обычно с клиентами он общался через телефон дяди Пети. Немного нервничая, Машков всё-таки поднял трубку.
— Григорий? — раздался сиплый голос.
— Мне ваш номер дал Пётр Васильевич. Он тогда ещё говорил, что от дел отойдёт, рекомендовал к вам обращаться. Заказ срочный и особенный.
— Говорите, — Машков занёс ручку над бумагой. Должно быть, очередное копыто горного козла или медвежья лапа. С таким не схалтурить.
— Влагалище волчицы-альбиноса. Нужно через пять дней. Плачу двойную ставку. Годится?
— Г-годится, — сглотнул Машков. — А вы…
— Жду звонка, — покупатель не дослушал и повесил трубку.
Машков прекрасно знал, где хранится нужный покупателю оберег, — но, помня о разговоре с дядей Петей, не собирался продавать его. Обойдётся обычным влагалищем волчицы, с клиента не убудет.
Следующие дни прошли в созвонах — как назло, все знакомые поставщики ссылались на то, что волчиц в округе давно нет, и достать не можем, но вот через месяц, когда сезон охоты начнётся, тогда звони, брат, ты же знаешь, я Петру Васильевичу как родному, но сейчас даже в запасах не осталось, ничего не не поделать, извини, — и с каждым неудачным звонком Машков сжимал телефон в руке всё сильнее и сильнее, борясь с желанием швырнуть его в стену.
Нужно было выдохнуть. А лучше — пойти проветриться.
Машков накинул ветровку и, проверив в кармане пачку сигарет, вышел из квартиры. Стоило что-то придумать — потерять заказ на такую огромную сумму было бы катастрофой.
На свежем воздухе стало чуть легче — петляя по дворам, Машков убеждал себя, что у кого-то точно осталось влагалище волчицы и ему точно перезвонят, да и нужно ещё раз прошерстить записную книжку, вдруг где остался номер, набрав который всё-таки получится добыть нужную вещь.
Ноги сами привели Машкова в гаражный кооператив — уже собираясь возвращаться, он вдруг услышал странные звуки за одним из гаражей. Заглянул из любопытства — их источником оказалась дряхлая скулящая собака. Увидев Машкова, она приветственно завиляла хвостом и пару раз слабо тявкнула.
— Сиди тут! Не уходи никуда! — зачем-то сказал он собаке и побежал в магазин.
Собака и впрямь не ушла — вернувшийся с палкой колбасы Машков оторвал кусок и бросил псине. Та, принюхавшись, съела подачку — и завиляла хвостом ещё активнее. Кидая по кусочку, Машков повёл собаку в сторону дома, молясь про себя, чтобы не испугалась и не убежала. Вопреки опасениям, та его не боялась и, прихрамывая, шла следом, поедая с земли колбасу.
Уже в подъезде Машков подтолкнул собаку — мол, идём ко мне, ещё покормлю, и она, позабыв о хромоте, резво побежала вверх по лестнице. На площадке между третьим и четвёртым начала лаять, но Машков прикрыл ей пасть рукой — и всё-таки завёл в квартиру.
Пока собака обнюхивала коридор, Машков разулся и прошёл на кухню. Выбрал из кухонного гарнитура небольшой топорик, нож, разложил на столе. Руки предательски дрожали.
Убивать решил не сразу — сначала стоило накормить, подождать, пока собака уснёт. Иначе та будет визжать, если не убить за один удар — соседи точно услышат, позвонят в полицию, и тогда…
Машков откинул дурные мысли из головы, открыл холодильник, достал запечатанный стейк. Разрезал упаковку, поманил собаку, положил мясо на тарелку и поставил на пол. Псина накинулась на еду, словно до этого не съела целую палку колбасы. Машков стоял рядом — наблюдал, трогая руками топорик.
— Сейчас, сейчас, — бормотал он, идя к шкафу в спальне. — Где же были… Вот! — выудил он из закромов одной из полок аптечку. Открыл — есть! Лежат, родненькие, ампулы со снотворным и шприцы. Остались после того, как колол их дяде Пете.
Машков отломал у ампулы носик, вставил шприц, втянул содержимое. Потом, секунду подумав, отломал носик у второй — вроде животным нужно больше.
Собака всё ещё уплетала еду, когда Машков подошёл сзади. Припав на колено, он замешкался, но почти сразу вогнал шприц в заднюю лапу, стараясь быстро вдавить снотворное.
Собака взвыла, дёрнулась — и с лаем накинулась на Машкова. Тот еле успел выставить вперёд руку — кисть почти сразу пронзила тупая, тягучая боль.
— Сука! — крикнул Машков и чуть не завалился назад. Собака вцепилась в ладонь, мотая головой по кругу, и не отпускала. — Сука! — Машков пнул псину, но та лишь ещё сильнее сомкнула челюсти, не прекращая рычать.
Понимая, что в глазах уже темнеет от боли, Машков из последних сил пошарил свободной рукой по столу — пальцы нащупали рукоять топорика. Он не глядя схватил и нанёс несколько ударов по голове собаки.
Брызнула кровь. Тупые бельма псины сначала разъехались в разные стороны, словно она пыталась найти еду сразу с двух сторон, а затем от удара один глаз и вовсе вытек. Машков бил, и бил, и бил — пока в трещине черепа, измазанной в крови и шерсти, не показалась вязкая жёлтая жижа. Собака уже давно перестала скулить, ещё раньше отпустила руку Машкова — теперь на месте её головы было сплошное месиво, как если бы один из покупателей захотел себе оберег из расплющенного арбуза.
— Мразь, — выдохнул Машков и осел на пол.
Укушенная рука ныла, из неглубоких дырок на кисти сочилась кровь вперемешку с чем-то белёсым. Нужно было обработать рану, перевязать и затем закончить с собакой.
Собравшись с силами, Машков наконец встал. Пошёл в ванную, промыл руку, затем вернулся в комнату. Хорошо, что далеко не убирал аптечку — зубами сорвал крышку с бутылька перекиси водорода, перевернул на укушенную кисть. Прикусил губу, чтобы не заорать.
Наконец, наложил на рану ватные диски и перевязал руку. Под слоем бинтов пульсировало. Пальцы сгибались не полностью — должно быть, шавка задела нерв. Ладно, потом. Всё потом.
Машков вернулся на кухню. Виновница торжества всё так же лежала, растопырив лапы, на паркете, воняя. Машков ещё раз взглянул на почти что размозжённую голову псины, посмотрел на осколки черепушки и кровавые подтёки на кухне.
— М-да-а-а. — Обойдя труп собаки, подхватил его и, стараясь не смотреть в сторону свисающих ошмётков, ещё недавно бывших головой, потащил тело в ванную. Там скинул дохлую собаку, посмотрел на неё ещё раз — будто впервые увидел — и пошёл на кухню за ножом.
Начать решил с брюха — резал аккуратно, стараясь не задеть нужную часть. Нож вошёл легко — будто чувствовал, что псина уже испустила дух. Когда на эмаль ванной вывалились связки кишок, Машков чуть не блеванул — от дохлой собаки нестерпимо смердело. Сдержав рвотный позыв, он брезгливо отодвинул внутренности в сторону — и начал срезать вульву. Нож, до этого легко вспоровший живот, теперь то и дело застревал, увязая в шерстистом теле. Машков, продолжая сдерживать рвоту и придерживая пальцами раненой руки труп, упорно вырезал нужную ему часть. Спустя пару минут получилось — кривой, оборванный обрубок, испачканный в крови и дерьме, лежал на ладони у Машкова.
Он посмотрел на изувеченное тело собаки, взглянул ещё раз на добытое влагалище — и улыбнулся.
Выносил остатки на мусорку Машков ночью, в нескольких чёрных пакетах. Для верности закинул мешки по разным бакам — благо в такое время на улице никого не встретилось. Остаток ночи надраивал кухню и ванную комнату — кровь оттиралась с трудом, но спустя несколько часов удалось привести квартиру в божеский вид.
Вырубился Машков под утро, уставший, перед этим заботливо промыв и положив собачье влагалище в банку с формалином. Рука продолжала нарывать, но было всё равно — хотелось лишь лечь и проспать несколько суток. Позабыв о собаке, об обереге из влагалища волчицы, о покупателе — обо всём на свете.
Врач, которого посетил Машков на следующий день, сделал укол, и заверил, что с рукой всё будет в порядке. Не теряя времени, он сразу после больницы поехал отдавать заказ.
Встретиться клиент позвал на территории заброшенной промзоны на окраине — Машков не сразу нашёл нужный вход среди бетонных махин оставленных заводов и почерневших углов уже нежилых бараков.
Найдя нужный, Машков встал рядом с выкорчеванной из земли лавочкой. Та напоминала недавно освежёванную собаку — торчали в разные стороны ножки-лапы, доски были разломаны, часть лавки была вырвана с мясом и торчала из ржавого остова. Машкова передёрнуло, и только затем он заметил, как словно из ниоткуда напротив оказался человек.
— Григорий? — раздался противный, хрипящий голос.
Машков вздрогнул от неожиданности и взглянул на собеседника. Лысый полноватый мужик с проредью волос на голове, в потрёпанной кожанке и в пластиковых очках смотрел на него и глупо улыбался. Зубы у мужика были жёлтыми.
— Здравствуйте, — выдавил из себя Машков.
— Поранились? — кивнул мужик на его перебинтованную руку, не прекращая глупо улыбаться.
— Порезался, когда готовил, — уклончиво ответил Машков. — Держите. — И, достав из кармана мешочек, протянул его клиенту.
Мужик вырвал товар из рук, развязал тесёмку, заглянул внутрь — и Машков увидел, как лицо его, лоснящееся и противное, залилось пунцом.
— Вот оно, солнышко моё, лапочка моя, находочка… Вот она, красивая какая, ах какая небольшая, но такая прекрасная, вот… — бормотал мужик, продолжая рассматривать покупку.
Машков кашлянул — и тот, опомнившись, прекратил, поспешив спрятать покупку во внутренний карман кожанки. Оттуда же достал пузатый, как сытая перед убоем собака, конверт — и протянул.
— Держите. Спасибо за сотрудничество, — бросил и, пока Машков открывал конверт чтобы пересчитать сумму, уже успел куда-то смыться.
На удивление мужик не обманул — пятитысячные купюры лежали плотным строем и грели Машкову и сердце, и руки. Особенно покалеченную — всё было не зря.
Вечером, когда он принимал ванную, раздался звонок. Затем ещё один. Звонили долго и настойчиво — настолько, что Машков, чертыхаясь, вылез из тёплого лона и пошёл узнавать, кому понадобился оберег под ночь.
Пиликал его телефон — Машков уже знал, кто был по ту сторону. Подождав, пока звонок закончится, он, не дожидаясь следующего, добавил номер в чёрный список.
Мужик сам виноват — нужно было проверять товар перед покупкой.
Машков уже собирался вернуться в ванную, как телефон ожил вновь — на этот раз мужик набирал с другого номера.
— Самый хитрый, что ли? — усмехнулся Машков и, сбросив звонок, добавил в чёрный список и этот контакт. Затем, подумав, выключил телефон. Пускай хоть обзвонится.
После ванной резко захотелось спать. Настойчивые вызовы больше не досаждали, а потому Машков с удовольствием нырнул в постель — и почти сразу же отключился.
Проснулся он в темноте. Сначала не понял, из-за чего. Дошло спустя секунду — в глубине квартиры слышались перешёптывания.
Тело покрылось мурашками и одеревенело. Машков с трудом приподнялся на кровати, стараясь не шуметь, — звуки доносились с кухни. Забыл закрыть дверь? Воры? Мужик узнал, где он живёт, и пришёл за своим товаром?
Машков, крадучись, схватил со стола увесистую статуэтку из кости какого-то животного и, медленно ступая, покрался на кухню. Уже в коридоре решился — и щёлкнул выключателем. Свет озарил… ничего. Кухня была пуста.
Машков сначала подумал, что ему померещилось — возможно, собака всё-таки была бешеной и теперь у него бред со слуховыми галлюцинациями. Но шёпот завораживал, звал к себе, и он, не в силах сопротивляться, стал искать его источник.
Машков припал ухом к отверстию.
— Лапошкасонышкособачечкаволчичечка… — беспорядочно шелестели из канализации.
Тогда он решился — и, прислонившись к сливу, начал высматривать во тьме то, что шепчет.
Вопреки ожиданиям, в конце трубы было светло — Машков увидел вдалеке собаку. Кажется, та была на сносях — псина тяжело дышала, вывалив из пасти синий язык. Наконец она взвыла, шёпот усилился, словно обволокнув уши, — и тут же из её влагалища, разорвав дворнягу напополам, вылез мужик-покупатель. Он протёр линзы очков от крови, а затем пристально взглянул на Машкова.
— Зачем же обманывать? Ай-яй-яй, Григорий, — пригрозил он пальцем и затем, словно схватившись за края Машковского обзора, пополз вверх по трубе, оставив мёртвую разродившуюся собаку там, внизу.
Машков заорал и упал навзничь. Из слива полилось бурое, булькнуло, но затем шёпот наконец стих.
Машков, дрожа, отыскал (он же был выключен!) телефон и, тяжело сглотнув, принял вызов.
— Ну что же вы, Григорий? — раздался хрипяще-гавкающий голос по ту сторону. Машков на секунду подумал, что с ним говорит та собака, которую он распотрошил. Болела рука под бинтами. — Я-то думал, что вы честный предприниматель, а вы, извиняюсь за каламбур, ссучились! Хах.
— Я… Простите, я не знал, я… — пролепетал Машков, но его перебили:
— Ну не нужно оправдываться, Григорий, в самом деле! Мы же взрослые люди. Вот и решим вопрос по-взрослому.
— Я вам отдам, можете приехать, я вот прямо…
— Ну нет, Григорий, — так дела не делаются, — усмехнулся мужик. — Я вам уже доверился — и куда меня это привело? Вот собака, которую вы на запчасти пустили, в отличие от вас была хотя бы верной. Собаки же — они все верные. А вы подло поступили, Григорий. Предали доверие потребителя. Но, так уж и быть, сойдёмся на небольшой неустойке.
— Именно! Записывайте: теперь, помимо волчьего влагалища, вы должны мне… Записываете?
— Ну, смотрите сами. Итак, мне нужна россыпь детских зубов — само собой, свежих. Но постоянных, не молочных! Далее — чёрный куриный глаз, уверен, для вас, как для аса в своём деле, не составит труда достать его. А, ну и сердце.
— Нет, блин, собачье. Шарикова отыщите, — ехидно бросил мужик, а затем мерзко захихикал. — Конечно, человеческое! Но спешу вас обрадовать, Григорий, — подойдёт орган и умершего человека.
— Не пытайтесь юлить, Григорий, — всё вы можете! На всё про всё даю вам три дня с момента звонка. И ещё. Сбежать не получится. Даже не пытайтесь. До скорого, Григорий. — И мужик бросил трубку.
Машков ещё с минуту смотрел на потухший телефон, пытаясь унять дрожь во всём теле. Три дня? На зубы, глаз, сердце? Где он достанет всё это за такой короткий срок?
Нужно было бежать. Плевать, что сказал мужик, — если быстро уехать в другой город, замести следы, взять несколько билетов, постоянно менять место…
Машков спешно кидал вещи в рюкзак, стараясь брать только необходимое. Денег хватит, должно хватить. Собравшись за несколько минут, он направился к выходу, но у двери встал в ступоре.
Вместо замочной скважины в неё было врезано влагалище. То самое, собачье, которое Машков собственноручно вырезал у дворняги. Влагалище приоткрылось, и оттуда показался иссиня-чёрный и влажный, как собачий нос, человеческий глаз.
— Но-но-но, Григорий! — раздалось от глаза знакомым голосом. — Никаких побегов, я же предупреждал. Я вас везде достану. Сумочку на место верните. — И глаз закатился обратно внутрь.
Машков опёрся на стену и, не в силах переварить увиденное, потерял сознание.
Очнулся утром — лучи солнца неприятно грели лицо, как если б горячим шершавым языком лизала собака. Машков окинул взглядом себя, дверь напротив — кроме валяющейся на полу сумки, ничего не напоминало о ночных событиях.
Затрезвонил телефон, лежащий в кармане. Машков вынул его — и застонал.
— Да помню я! Помню! — закричал он. Вызов тут же прекратился — словно мужик по ту сторону услышал. Хотя, Машков был уверен, он и впрямь услышал.
С трудом Машков поднялся с пола. Рука болела, его самого лихорадило. Нужно поскорее выполнить поручения мужика, какими бы они ни были, — и прочь, прочь из города, прочь отсюда, начать новую жизнь на накопленные деньги, продать обе квартиры и больше никогда не вспоминать об этой работе.
Первым делом он проверил влагалище волчицы — то всё так же покоилось в мешочке в одном из ящиков шкафа. Отлично. Часть заказа уже есть. Что там дальше?
Машков не успел додумать — вновь раздался из кармана уже тошнотворный рингтон. На этот раз «помню» не сработало — мужик продолжал названивать. Помешкавшись, Машков ответил.
— Григорий, забыл сказать, — бодро заявил по ту сторону покупатель. — Влагалище волчицы — то самое, которое вы должны были мне продать, — нужно будет заговорить.
— Хорошо, я съезжу к знакомому батюш…
— Нет-нет-нет, Григорий. Нужно заговорить в конкретном месте и конкретными словами. Заговаривать будете у ведуньи, она недалеко от города живёт. Адрес скину в сообщении, нужные слова тоже — ей просто покажете, она сама всё сделает. Понятно?
— Вот и отлично! Как, кстати, продвигается сбор «продуктовой корзины»? — мужик усмехнулся. — Помните, заказ срочный.
— Я… Я всё сделаю, — уже равнодушно бросил Машков. — Только оставьте меня в покое.
— Мне нравится ваш настрой! Жду от вас хороших новостей, — радостно прохрипел мужик и закончил вызов.
Начать Машков решил со сложного — на заговор к бабке ещё съездить успеет, а вот достать детские зубы будет непросто. Сначала решил посёрфить интернет — помнил, что существует его тёмная сторона, где при наличии денег можно достать всё. Но почти сразу же столкнулся с проблемой — никаких сайтов с Даркнета он не знал, а время нещадно поджимало.
В конце концов Машков решился на неизбежное.
Вечером, когда уже начало темнеть, пришёл, петляя дворами, к ближайшей школе. Долго стоял неподалёку от ворот, смотрел на разбредающихся в разные стороны учеников. Наконец, заприметив одинокого школьника, решившего срезать через гаражи, двинулся следом.
Пацану на вид было лет двенадцать-тринадцать — тот ловко петлял по кирпичным коридорам кооператива в наушниках, не замечая преследования. Машков же, то нагоняя, то немного отдаляясь, пытался собраться с мыслями. За пазухой уже лежал молоток — нужно лишь приблизиться, загнать, желательно в тупик, словно он охотник на дичь, и тогда…
Резкий крик вырвал Машкова из мыслей. Кричали за поворотом — там, куда свернул школьник. Машков ускорился, подбежал к углу, аккуратно заглянул — какой-то хрыч, явно бухой, схватил пацана за шею и бил его свободной рукой.
— Развел-лись петухи, мля! Чё, гн-нида? А? Будешь ещё так х-ходить? А? — громко возмущался мужик, продолжая наносить удары уже рыдающему пацану. Тот упал на землю, и мужик уже начал пинать его. — А, с-сука?
— Отошёл от парня! — показался наконец Машков из-за угла. Демонстративно вытащил под свет одинокого фонаря молоток, покрутил в руке. Мужик хоть и пьяный, но должен понять, что с кулаками переть на него не выйдет. — Слышь? От пацана отошёл, говорю.
— Э-э! — мужик действительно сделал пару шагов назад и поднял руки в примирительном жесте. — Л-ладна, чё, ты не это давай. Не бу… Не бузи, короче! А чё он сам, а? Видал, как ходит?
Машков мельком окинул того взглядом — ко лбу пацана прилипла фиолетовая чёлка.
— Его дело. Сдрыснул отсюда, и чтоб я тебя тут больше не видел. Ну! — замахнулся Машков молотком. Мужик дёрнулся и, продолжая лепетать что-то неразборчивое, всё-таки начал отходить. Сначала спиной, но затем развернулся — и припустил в темноту.
— С-спас-сибо, — еле выговорил школьник, лежа на земле и оперевшись на изгвазданные в грязи руки.
Машков не ответил. Лишь подошёл к нему сзади, потянул за волосы и замахнулся молотком.
Раздался глухой, будто резко закрыли двустволку, хруст. Следом за ним — дикий, ревущий вой, как если бы Машков только что одним выстрелом поразил всё волчье семейство и теперь мать-волчица оплакивает своё потомство. Машков, дрогнув всем телом, ударил в лицо пацану ещё раз — и тот затих.
Осколки зубов (только бы подошли!) Машков собирал в темноте, ощупывая землю и отбрасывая в сторону мелкие камешки. Для надёжности аккуратно выбил молотком ещё несколько, стараясь сохранить их в целости. Школьник не реагировал — лежал на земле падалью.
Уже уходя, Машков подумал проверить пульс — но одёрнул руку. Не его дело.
Вышел из кооператива, предварительно попетляв меж почти одинаковых рядов гаражей — если за ним кто и следил, лучше замести следы. Молоток выкинул в ближайшую канаву.
Дома пересчитал добычу — зубов, если считать с кусками, оказалось семнадцать. Россыпь окровавленных осколков лежала на столе, поблескивая в свете лампы, похожая на прикорм для рыбы.
С утра Машкова разбудил звонок.
— Часики тикают, Григорий! Дал бог навар, даст и товар, — вновь кашляюще рассмеялся мужик. — Надеюсь, вы успешно добываете мне всё необходимое? Времени осталось совсем немного.
— Всё будет, — отрешённо ответил Машков. — Только перестаньте мне названивать.
— Вот и славно. А насчёт звонков ничего не обещаю — моё дело как клиента — проверять качество выполнимой работы. Что ж, жду хороших вестей. — И телефон зашёлся гудками.
Утро после звонка не задалось. Машков долго собирался, медленно завтракал (в кусочках сыра мерещились зубы школьника, и пришлось силой заставить себя доесть), а потом опоздал на рейсовый автобус до Пригарино — следующий должен был приехать только через час.
Машков выкурил полдесятка сигарет, пару раз перепроверил, взял ли он с собой волчье влагалище и точно ли это влагалище волчицы-альбиноса, попытался прочесть текст заговора, который ему успел прислать покупатель (какая-то бессмыслица), сто раз пожалел о том, что не сдал на права и не обзавёлся собственной машиной, — и только тогда, на шестой сигарете, к остановке подкатил очередной автобус.
Спустя несколько часов тряски по колдобинам, во время которых Машков даже задремал и ему снилось, будто он заяц, а за ним бегут целой стаей волки, — автобус доехал до села.
Пригарино словно застряло на отшибе времени и теперь доживало свой век. Не слышно было чужих разговоров и мычания-кудахтания, не лаяли собаки, не сидели на грубо сбитых лавочках около деревянных калиток старики. Машков с раздражением проверил телефон — уже вечерело, и стоило поторопиться, если он хотел вернуться домой.
Дом бабки-ведуньи стоял в конце Расширенного переулка — сам переулок, несмотря на название, был совсем узеньким, и, судя по прямой, без выбоин, дороге, машины сюда не заезжали почти никогда. Машков подошёл к сгорбившемуся ветхому зданию, не огороженному забором и будто слившемуся с поросшими тут и там бурьянами, постоял на месте, затем неуверенно постучал. Подождал немного — и постучал ещё раз.
Наконец дверь приоткрылась — в зазоре показалось старческое лицо со складками выдубленной кожи.
— Хто? — угрожающе спросила старуха.
— Наталья Павловна? Мы не знакомы, я из города, мне заговор нужно сделать, срочно…
— Иди отсюдова. — Наталья Павловна поспешила закрыть дверь, но Машков успел вставить ботинок в щель, остановив.
— Денег дам. Много. Просто заговор, просто прочесть что нужно. Пожалуйста, — умоляюще взглянул он на старуху. Та посмотрела на него ещё немного — но всё-таки открыла.
— Заходи давай. Что на заговор — клади, сам посиди пока, — кивнула она на хромой стул.
Машков закивал, дрожащими руками достал из рюкзака заветный мешочек, протянул бабке. Разблокировал телефон, открыл сообщение от покупателя, дал следом. Та фыркнула, но телефон взяла и ушла в комнату.
Машков с опаской сел на шатающийся стул, осмотрелся. Под потолком висели коренья-кости, в доме было пыльно и затхло, словно в берлоге. Поёжившись, Машков решил встать и подождать снаружи, как из комнаты показалась старуха.
— Сюдова иди, — сухо бросила она и скрылась за дверью.
В комнате, куда он попал, стоял массивный стол, на углах которого горели болезненно-жёлтые свечи. Бабка как раз жгла какую-то сухую траву над одной из свечей, сидя за столом, — Машков почувствовал терпкий хвойный аромат.
— Садися, — кивнула бабка на стул напротив. — Оберех свой бери. Достань, держи в руках и глаза закрой. Услышишь шо — глазёнки не открывай. Ясно всё?
— А… А в чём смысл заговора? — решил поинтересоваться Машков, прежде чем сесть. — Я в том плане, что уже на таком был, но всё без меня проходило… Слова, имею в виду. Что написано-то?
— Что там написано, тебе знать не надо. А если узнаешь — чай ничаво не поймёшь, — усмехнулась бабка, но затем добавила: — Про защиту там. От сил всяких. И про передачу товара. Садись уже.
Машков послушно уселся на стул, обхватил руками меховую вырезку, закрыл глаза. Бабка начала шептать что-то, сначала тихо, затем вкрадчивей, протяжнее, как зажжённая динамитная шашка. Смысл слов всё так же не был понятен — больше походило на смесь собачье-коровьего рычания-мычания. В какой-то момент Машков почувствовал, как на щёки пахнуло жаром — будто огромные волки стоят по обе стороны, тяжело дыша на него, и выжидают момента, чтобы вгрызться в глотку.
Машков лишь сильнее перехватил оберег.
Спустя ещё несколько минут жар прошёл. За ним перестала шипеть бабка.
— Открывай глазёнки свои, — пробурчали по ту сторону стола.
Комната не изменилась. Лишь полностью сгорели, закоптившись, свечи — теперь на их месте виднелись куцые огарки, похожие на чёрные глаза. Машков дрогнул, но поднялся и, шатаясь, побрёл на выход.
Рассчитавшись с Натальей Павловной, он наконец вывалился на свежий воздух. Село встретило тишиной — не стрекотали сверчки в высокой траве, не горели огни в соседних домах, не шелестела листва на ветру.
На небе одна за другой, как свечки на старухином столе, зажигались звёзды.
— С-сука, — прошептал Машков. — Сколько я тут пробыл?
В последний автобус он забежал запыхавшись — несмотря на затянувшийся заговор, всё-таки успел. Машков дрожал всем телом — держался за поручень, пока садился. Горели не только щёки. Он пощупал свой лоб — похоже, температура.
Как добрался до дома, не запомнил. Свалился на кровать прямо в одежде, с трудом добравшись до спальни.
Всю ночь Машкову снилась Наталья Павловна с глазами-огарками, стоящая над мертвецки-тихим селом и поедающая звёзды.
Очнулся Машков, когда солнце уже было в зените. Застонал — тело нещадно ломило, словно всю ночь бродил по лесу в поисках дичи. Машков попытался встать — и сблевал на пол. Лицо горело.
— Сука… — протянул он бессильно и, откинувшись на спину, провалился в липкую дрёму.
Разбудил его вновь звонок. Машков взглянул на цифры на экране — и резко подскочил с кровати. За окном теплилось мушкой на целике горизонта закатное солнце.
Машков принял вызов, прижал телефон к горячему уху.
— Григорий, — вкрадчиво поприветствовали по ту сторону. — Время на исходе. Вы добыли необходимое?
— Я… Я… — Машков судорожно вспоминал, что нужно покупателю. Мозг взрывался дробью и давал осечки. Зубы есть, влагалище есть, осталось… Сердце. И глаз куриный. Чёрный.
— Приезжайте через два часа на Ивановское кладбище, — коротко выплюнул он в трубку. — Всё будет. — И, не дождавшись ответа, сбросил.
Когда Машков добрался до кладбища, небо уже заволокли сумерки. Он пару раз прошёлся вдоль забора, посмотрел, есть ли кто на территории, подёргал резные ворота, закованные замком. Было тихо. Машков оглянулся — нет ли ненужных глаз — и перекинул заранее купленную в хозмаге лопату через забор. За ней полетел рюкзак с оберегами. Следом, с трудом подпрыгнув и подтянувшись, Машков перелез сам.
Могилу Саруханова он нашёл быстро — помнил место с похорон. Дядь Петя будто укоризненно глядел на него, дрожащего и лихорадочного, с чёрно-белой фотографии на кресте. Машков не удержался — и плюнул в снимок.
— Всё из-за тебя, с-сволочь, — пробурчал. — Жил же себе спокойно.
В конце концов, уняв дрожащие руки, воткнул лопату в землю — и начал копать.
Земля была рыхлой и влажной, но Машков всё равно быстро выдохся. Грязными, уже покрытыми мозолями от непривычной работы руками он достал телефон — время поджимало, скоро придёт покупатель. Машков выругался и ускорился.
Наконец под очередным пластом земли показалась знакомая бордовая крышка. Машков раскопал гроб, насколько позволяла земля, вечно ссыпающаяся по стенкам могилы, — и, перехватив лопату поудобнее, ударил.
Лопата звякнула и отскочила в сторону. Машков ударил ещё раз — и услышал заветный треск. Уже в остервенении, проделав дыру, он отбросил лопату и начал отрывать куски крышки руками — лёгкое дерево ломалось, обнажая тело Саруханова.
Дядя Петя словно не изменился с момента их последнего разговора. Та же седина, тот же бледный вид, та же повязка на глазу. О том, что он труп, напоминали лишь строгий костюм да размякшее тело. Машков, поморщившись, ощупал нагрудный карман покойника — и, выудив оттуда мешочек с чёрным глазом, отложил его в сторону. Затем, взяв лопату, с силой ударил по грудной клетке.
Противно чавкнуло. Машков занёс дрожащими руками лопату ещё раз — и обрушил на грудь дяди Пети. Под рубашкой разлилось гнилостно-чёрным. Машков бил дальше, расширяя себе пространство, ломая старческие сухие рёбра, пытаясь добраться до сердца.
Оно показалось не сразу — Машков сначала не заметил потемневший жухлый кусок, запрятанный в подрёберных сводах, как самый священный оберег. Машков отбросил лопату в сторону, упал на колени — и схватился за нужный орган, намереваясь оторвать его и закончить с заказом раз и навсегда.
— Какой вы молодец, Григорий, — раздался над могилой знакомый голос. Машков дёрнулся, обернулся — а затем руки пронзила боль.
Он замычал, глянул на свои кисти — те утопали в теле Саруханова, зажатые обломанными рёбрами, как капканом. Машков дёрнул раз, другой — труп не хотел отпускать его. Сердце всё ещё было у Машкова в руках, но он просто был не в силах их вытащить.
В могилу сверху упали обереги — Машков вспомнил, что оставил рюкзак с ними наверху. Когда сверху вразнобой, будто звёзды с неба, свалилась россыпь детских зубов, раздался шёпот.
А затем Машкова начало всасывать.
Руки горели огнём, сердце, зажатое в них, будто раскалилось и притягивало Машкова к себе. Он, едва не теряя сознание от боли, наблюдал, как в тело Саруханова уже погрузились локти.
Зубы, лежащие на дне могилы, внезапно взмыли в воздух — и залетели Машкову в глотку. Тот закашлялся, попытался выплюнуть, но лишь громко срыгнул, пытаясь ухватить крупицы воздуха. Следом за зубами вниз по горлу проскользил склизкий куриный глаз. Машков хотел сблевануть — не вышло. Последним было влагалище — воспарив на пару секунд, оно резко залепило Машкову рот.
Он замычал в агонии — а мёртвый Саруханов продолжал поглощать его.
Наверху шептали, лаяли, рычали. Машков в ужасе понял — что-то пошевелилось. Пошевелилось что-то внутри него.
Горло раздирало, как при сильной ангине, — кто-то царапал изнутри, стараясь пробраться выше, наверх, пока Машков, агонизирующий, выл на манер волчицы, изредка подёргиваясь.
А затем из влагалища, залепившего ему рот, показался чужой палец. За ним ещё один. Машков скосил правый глаз (левый не подчинялся) вниз, в беззвучном ужасе наблюдая за происходящим, пока нечто раздирало его изнутри. Когда из влагалища показалась целая ладонь, Машков взвыл в последний раз.
Следом за первой ладонью вылезла вторая — и, ухватившись за лицо Машкова с обеих сторон, чужие руки начали тянуть. Рвались уголки рта, трещали связки — а нечто продолжало раздвигать челюсть, пробираясь наружу.
Наконец лицо Машкова разорвалось от начала шеи до носа — и из него, весь в крови и ошмётках, выбрался кривой детский силуэт. Грязный голый десятилетний ребёнок безразлично взглянул на обезображенное тело, из которого только что вылез, — и, цепляясь за землю, полез наверх.
Покупатель подал ребёнку руку, помог взобраться. Потрепал по кучерявой липкой голове, снял с себя плащ, закутал.
— Мы скучали, Пётр, — промурлыкал довольно. — С возвращением. — И протянул ему повязку.
— Заказы уже есть? — закрывая повязкой иссиня-чёрный глаз, поинтересовался вновь юный Саруханов.
— Для вас — всегда найдутся, — заверил покупатель. — Рад плодотворному сотрудничеству, — оскалился.
— Всё как вы задумывали. Григорий даже оказался смелее, чем я думал. А теперь — прошу, давайте я посвящу вас в нужные мне товары.
И, подняв Саруханова на руки, понёс с кладбища прочь.
