Сквозь чёрный шанырак
С Жандосом Москвин познакомился на вахте – заселились в одну бытовку, вместе отвозили кирпичи на объект, затем месили цемент, заливали фундамент и, слово за слово, разговорились. Жандос оказался весёлым, бойким казахом – уже в первый день смеялся с попыток Москвина произнести “Канагат-тандырыл-маган-да-как-тебя-там”, травил байки о жизни в ауле, рассказывал про народные обычаи. Под вечер, за ужином, достал судок с баурсаками, протянул – угощайся, брат, бери, не жалко. Москвин попробовал – после “дошика”, скоро умятого на обед, сдобные поджаристые кругляши теста казались пищей богов.
– Скажи “тенге”, – доканывал, посмеиваясь, Жандос, громко хлюпая чаем, пока Москвин уминал очередной баурсак. – Тест на казаха.
– Ну “теньге”, – бросил Москвин. – А тест-то в чём?
– Мягчишь, бауырым, – усмехнулся Жандос. – Тенге с твёрдой “Н” надо, а ты с мягкой. ТеНге. Андестенд?
Несколько месяцев прошли влёт – Москвин, полностью погруженный в работу и новое окружение, даже начисто позабыл о настолько далёкой жизни в Пятиельске. О том, что дома ждёт Рита на сносях, напоминали лишь её вечерние звонки – она всё чаще жаловалась, что Артём её непременно бросит, оставит одну с ребёнком, растворится в степях Казахстана, напрочь пропав на своей вахте. Москвин с упорством вталдычивал ей обратное, втыкая в телефон старые проводные наушники и выкуривая по несколько сигарет за раз.
Нет, зай, я тебя не брошу, я ведь ради тебя сюда и приехал, и вообще, скоро у нас будет ребёнок, мы съедем со съёмной квартиры, возьмём ипотеку, купим коляску – самую большую и самую красивую! – и затем обустроим ребёнку спальню, да, я тебя тоже очень сильно люблю, нет, я от тебя не устал, да, давай, сладких снов, целую везде-везде.
После того, как звонок заканчивался, а расплывшееся лицо невесты пропадало с экрана смартфона, Москвин тяжело выдыхал, выуживал ещё одну сигарету – и курил её уже молча, смотря на яркие звёзды посреди нависшего над бескрайними степями неба. Думать в такие моменты ни о чём не хотелось. Хотелось вообще не думать.
– Что, заколебали тебя, Артём? – вышел в один из таких вечеров Жандос из бытовки, сел на ступеньку, закурил. – Понимаю, у самого жена такая же была. Ничё, бауырым, перебесится. Зато дети – счастье. Мы скоро третьего делать будем.
Москвин смолчал. Подумать только – первый его ребёнок ещё не родился, а ему уже хотелось, чтобы этот злосчастный завод строился раза в два, а то и в три дольше, только бы не выслушивать весь этот бесконечный трёп вживую. А Жандос уже третьего делать собирается – во даёт!
– Не сложно? – спросил пространно, выдохнув сизый кучерявый дым.
– Сложно, – не стал юлить Жандос. – А куда деваться? У меня вон, в Караозене, семьи и с шестью детьми есть. И ничего, живут. Кто одежду подкинет, кто понянчит, кто молоко принесёт. Кен киим тозбайды, кенисши ел азбайды, ага.
– А?
– Да пословица наша, – Жандос усмехнулся. – Грубо говоря, о единстве народа. Всегда друг другу поможем, если что. Так что не парься, бауырым, всё нормально будет. Ладно, пошли спать, завтра на объект рано ехать.
Жандос встал, потянулся, зевнул и скрылся за дверью бытовки. Москвин ещё раз окинул взглядом строительный городок, бескрайние степи, сине-чёрное, в крапинку, небо – и пошёл следом.
Ночью Москвину не спалось. В голове крутились события последних лет – он, ещё совсем зелёный, считай, не успевший пожить жизнь, приударил за однокурсницей. Слишком быстро симпатия оказалась взаимной, слишком быстро она переросла в отношения (а он ведь просто хотел ограничиться редкими встречами, но что-то затрепетало внутри – или внушил себе, что затрепетало?), слишком быстро съехались, слишком быстро зачали ребёнка. Как итог – академ, шабашки, то мельче, то крупнее, планы на жизнь, ипотека. Небось, ещё и Солярис в кредит вместе с отпуском раз в год в душной Анапе… И всё это в его двадцать с небольшим, в самый юный возраст, в котором походы по барам, пьяные выходки, прогулки до рассвета по проспекту, свобода. Во всё то, что он так и не успел на себе прочувствовать – и не прочувствует, скорее всего, никогда.
Уснул Москвин под утро. Снилась Рита с округлым животом, присевшая на уши и рассказывающая о том, какие обои следует поклеить в детской. После обоев начала рассуждать, стоит вешать светлые или тёмные занавески. Во сне чёрным пятном вклинилась глупая, мёртвая мысль, что вместо занавесок Артём с удовольствием повесился бы сам.
Под утро проснулся совершенно разбитым. Еле продрал заспанные глаза, наскоро выпил чаю, уселся в автобус, едущий до стройки. Жандос, видя его состояние, не стал шутить – лишь молча похлопал по плечу. Терпи, бауырым, мол.
К августу объект почти сдали. Работы стало гораздо меньше, чая в бытовке пили больше, Жандос созванивался со своими, по громкой связи кричал что-то на казахском, показывал в кадре Артёма – тот махал руками детям, старикам, старухам, смуглой женщине (судя по “жаным” от Жандоса, это была жена), каким-то парням.
– Ассалам уалейкум, – бросал коротко и улыбался. По ту сторону сразу расплывались в ответной улыбке (Уалейкум ассалам!), начинали что-то спрашивать на незнакомом языке, но Жандос уводил камеру вновь на себя – и продолжал общаться со своими о своём.
До возвращения домой оставалось недолго – но на душе у Москвина было тоскливо.
В один из последних дней, отклонив звонок Риты и сославшись на плохую связь, Москвин закурил очередную сигарету и застыл. Сидел так на ступеньке бытовки минут пять, десять, тридцать – смотрел на Ритину аватарку в телеге, выискивая в этих знакомых чертах лица то, за что он её полюбил (полюбил ведь?), за что собирается строить с ней настоящую семью, стать отцом её… их ребёнку, ни в коем случае не став как собственный папаша, сваливший, когда Москвину был всего год. Так и сидел, сжав меж средним и указательным пальцами уже давно истлевший бычок, пока не тряхнули за плечо. Поднял немигающий взгляд – Жандос, как всегда, улыбался.
– Чего завис, бауырым? Совсем работа доконала? Ничё, скоро домой поедем.
– Да я не… – Москвин попытался придумать что ответить. В голове словно была сухая многокилометровая казахская степь. – Не знаю.
– Ай, сайпал, – Жандос рассмеялся и сел рядом. – Короче. Погнали в Караозен ко мне в гости? Дней на пять. Как родного приму, не бойся. Олл инклюзив, хлев, кокпар, шведский стол, деп. Ну? Соглашайся, бауырым! Своей скажешь, что по плану задержка, ещё поработать надо. У нас там той как раз будет, свадьба, вся родня соберётся, со всеми познакомлю. Скажу: “вот, бул орыс по имени Артём с которым я кирпичи таскал”. Поехали?
– А давай, – неожиданно легко согласился Москвин. – Поехали.
– Жарайсын! – усмехнулся Жандос по-доброму. – Добро, до аула отсюда недалеко, дорога там есть, обратно посажу, в дорогу дам, так что не парься. Всё, пойду своим наберу, скажу чтоб гостей ждали.
– Огонь, – улыбнулся Москвин. Внутри сразу потеплело – словно закатное солнце, сейчас обжигающее горизонт, оказалось в груди.
Жандос весело стрельнул глазами и скрылся в бытовке. Почти сразу оттуда послышался громкий казахский говор.
Москвин закурил ещё одну сигарету, кинул взгляд на аватарку Риты в телеге, затем заблокировал телефон.
Ничего, подождёт. Он заслужил отдых. Хотя бы недолгий.
До Караозена добирались почти весь день – сначала на автобусе до Акжолы, затем оттуда на такси. Машину трясло на колдобинах, мопс на панели тряс головой-пружиной, водила о чём-то общался с Жандосом, постоянно переключая рычаг скоростей, и в какой-то момент Москвина сморило. За окном был бескрайний жёлтый, зелёный, песчаный. Всё это обрамлялось бесконечным небом, накрывающим эту длинную, извилистую казахстанскую дорогу в степь, до незнакомого аула, куда Москвин поехал, почему-то не захотев так скоро возвращаться домой.
Очнулся Москвин от толчка – машина встала, заехав на гравийку.
– Приехали, бауырым, – бросил Жандос через плечо. – Рахмет, ага. Менен канша? – уже обратился к водителю, доставая из кошелька купюры.
Москвин вышел из машины, разогнулся, размял затёкшие ноги. Смеркалось. Вдалеке виднелись одноэтажные домики, калитки и сетки рабица, покосившиеся заборы. Где-то залаяла собака – и, кажется, фыркнула лошадь.
– А воздух-то какой, а? – улыбнулся подошедший Жандос. Обернулся, помахал водителю – тот уже выехал на основную дорогу и умчал вдаль. – Добро пожаловать в Караозен, бауырым. Пошли, – и, поправив на плече лямку рюкзака, устремился к аулу.
Москвин шумно вдохнул – воздух действительно был свежим, лёгким. Свободным.
Жандос не обманул – приняли действительно как родного. Жена его – та, которую он называл “жаным”, хотя звали её Гаухар – покорно кивала, здоровалась на слабом русском, улыбалась, налила чаю с дороги. Бегали по дому дети, тыкали в Москвина пальцем, тарабарили что-то на своём и, смеясь, под шиканье Жандоса скрывались в одной из комнат. Ужинали бешем. Жандос показывал, как правильно есть (конечно же, руками!), набирая в тесто побольше мяса и лука, шутил, смеялся, налил себе и Москвину за приезд, а затем долго общался с ним о жизни, будущем, политике, семье и ещё раз о жизни.
Засыпал Москвин слегка пьяным, с глупой полуулыбкой, укрывшись лёгким одеялом и отвернувшись к красивому ковру, висящему на стене. В орнаментах виднелась его линия судьбы, вся изогнутая и извилистая; подумалось, что именно такой жизни Москвин и хочет – без ипотеки, без машины в кредит, без головной боли и больших забот, но интересной и закрученной; он и сам не заметил, как уснул – не ворочаясь, легко и без опостылевших мыслей.
Проснулся под крики петуха. Продрал глаза, поднялся на кровати – за окном уже светало, с улицы слышался чей-то смех и разговоры.
На кухне сидел Жандос. Жадно хлебал чай из пиалы, залипал в телефон. Увидев Москвина, кивнул на соседний стул:
– Садись, бауырым. Тебе с молоком?
– Да.
– Отлично. Сегодня на кокпар поедем. Пока можешь пойти погулять, в полдень выедем. У нас тут красиво, заценишь наше жайляу. Как спал? Ничего не беспокоило?
– Я… – ещё не до конца проснувшийся Москвин смутился от череды вопросов. – Да нормально всё. Что за копкар?
– Кокпар. Сам всё увидишь, – улыбнулся Жандос заговорщицки, наливая чай в пиалу. – Держи.
После завтрака – Гаухар приготовила те самые баурсаки! – Москвин действительно решил прогуляться по аулу. Солнце светило высоко и начинало напекать, и он, нахлобучив кепку и постаравшись идти в тени, отправился покорять пыльные улочки с маленькими домишками.
Караозен, с виду казавшийся натуральной жопой если не мира, то хотя бы Казахстана, на деле оказался вполне цивилизованным аулом. Москвин успел заметить двухэтажное здание больницы с ещё не осыпавшимся фасадом и странным названием “АУРУХАНА” (кому хана?); местную школу, во дворе которой смуглый казах усердно перегонял пыль от ступенек к воротам и обратно, смоля сморщенный бычок; небольшой магазинчик, притаившийся в тени большого дерева на конце одной из улиц – рядом мальчуган лет двенадцати поливал себя из бутылки, смешно фыркая.
Москвин решил зайти за сигаретами. Пацан проводил его удивлённым взглядом, затем сел на велосипед и помчался вглубь аула.
Внутри царила долгожданная прохлада. Москвин долго рассматривал местные конфеты, лепёшки, овощи с непривычными ценниками, пока его наконец не окликнули:
– Брать будете что-нибудь?
Он повернулся – за прилавком стояла грузная тётка с недовольным лицом.
– Здравствуйте. Мне, пожалуйста, Мальбо…
– Мальборо жок. Ротманс есть, есть Винстон красный. Берёшь? – перебила тётка. – Ну?
– Давайте.
– Что давайте?
– Винстон.
Она достала откуда-то пачку, положила перед ним. Москвин вытащил смятую тысячу, протянул – та чуть ли не вырвала её вместе с рукой.
– Ал, солай, а к нам чего приехал? – внезапно спросила тётка, отсчитывая сдачу. – Невесту ищешь поди? – подмигнула, усмехнулась.
– К другу. Жандос позвал.
– А-а-а, – сразу потеряла та интерес. – А я думала невесту. А то смотри – у меня дочь в девках ещё ходит, тут нечего ловить, глядишь понравится тебе, а? Номерок дать? У нас в Караозене самые красивые девушки, солай!
– Да я это, – Москвин смутился от такого напора. – Женат почти.
– Ничего, деп, жена не шкаф, подвинется! Ты смотри, парень статный, заворожат тебя, не отвертишься потом! – тётка закаркала вороной. – Ладно, иди уже, – и прошла куда-то в подсобку.
К Жандосу Москвин вернулся к полудню. Тот курил, стоя перед открытым капотом своей потрёпанной “Гранты”.
– Вернулся, бауырым? Ну, как тебе Караозен?
– Красиво, – скупо ответил Москвин. – Жарко только.
– Да-а-а, – протянул Жандос. – Ну ничё, жара спадёт уже скоро, на кокпаре навесы есть, не растаем. Щас только кое-что доделаю, детей соберём, и поедем. Можешь пока отдохнуть.
Москвин успел сходить в душ, позалипать в телефон – тот светился непрочитанными сообщениями от Риты – и спустя несколько часов уже ехал под аккомпанемент из казахских песен и шуток Жандоса куда-то за аул, сидя на пассажирском.
Приехали спустя минут двадцать – Москвин ещё из окна разглядел большое поле с трибунами, кучу народа, огромные колонки, высокие горы на фоне.
– Футбол, что ли? – тихо пробормотал.
– Лучше, бауырым, лучше! – Жандос рассмеялся. – Тебе понравится.
Пока Жандос о чём-то общался с детьми, Москвин осматривался – заметил с десяток казахов, которые вели за узды коней в сторону поля.
– Эу! Сен кымсын? – внезапно окликнул его один из парней. Подбежал к нему, нахмурившись, схватил за футболку. – Санырау? Сенымен сойлеменым! Эу, орыс шошка!
– Я не понима… – залепетал Москвин, пока между ними не влез Жандос и начал о чём-то ругаться с казахом.
Москвин выдернул себя из рук незнакомца, поправил футболку, отошёл в сторону. Жандос продолжал что-то доказывать казаху, тот тыкал пальцем в Москвина и кричал непонятное.
Внезапно к ним подошла девушка – и тут же насела на парня.
– Алдияр, кетш, – выговорила спокойно. – Бул быздын конагымыз.
Алдияр попытался возмутиться – но та сверкнула холодным, тяжёлым взглядом. Он стушевался и, ещё раз злобно посмотрев на Москвина, вернулся обратно к своей компании.
– Рахмет, Айгуль, – улыбнулся Жандос, обратившись к девушке. – Совсем сдурел уже.
– Не за что, агай, – кивнула девушка а стрельнула в Москвина глазами. – Айгуль. Приятно познакомиться. Я пойду, – и легко упорхнула в сторону толпы.
В тот момент внутри Москвина что-то ухнуло вниз, растворившись, осев вместе с Караозенской пылью на каждой клеточке его внутренностей, его себя. Он, опомнившись, жадно завертел глазами, выискивая Айгуль среди местных – но та уже растворилась в толпе, оставив после себя лишь терпкое послевкусие тёмной прохлады посреди знойного дня.
– Не обращай внимания, – похлопал его по спине Жандос. – Есть у нас идиоты, которые чужаков не любят. А так мы гостеприимный народ. Пошли, уже все собираются, – и направился к полю.
Москвин молча последовал за ним.
Когда все расселись на трибунах, в центр поля вышел старик. Следом за ним на верёвке вывели козла – тот встревал копытами в песок и тянул обратно. Старик перехватил верёвку, громко что-то крикнул, а затем достал из-за пазухи большой нож.
– Какого… – шепнул себе под нос Москвин, но не успел закончить. Старик с ловкостью перерезал козлу горло и, держа брыкающееся тело, начал перепиливать шею.
Стадион застыл, наблюдая за этим кровавым зрелищем. Москвин повернул голову – Жандос вместе с детьми завороженно смотрел на действо.
Козёл булькал, ревел, но, спустя минуту, наконец затих. Старик, поднажав, отпилил ему голову, подхватил её, сунул подмышку. Снова что-то крикнул толпе – после чего та взревела, заорала сотней радостных голосов – и двинулся с поля прочь.
И тут к обезглавленной туше козла с разных сторон подъехали всадники.
Грохнула музыка из колонок по бокам от трибун. Местные закричали ещё сильнее – Москвин успел разглядеть разные платки, повязанные на плечах у всадников. А затем один из них, наклонившись с коня, подхватил козлиную тушу – и игра началась.
Ни разу до этого в своей жизни Москвин не наблюдал столь кровавого, жестокого, но вместе с тем завораживающего спорта – всадники стегали чужих коней, толкались, повисали на сёдлах, только чтобы забрать обезглавленного козла у соперника и закинуть его в круг чужой команды. Слышались крики, удары, ржание лошадей. Пахло железом, пóтом и болью.
Один из всадников схватил козлиную тушу и, пришпорив коня, добрался с ним до вражеского круга. Закинул тушу, раскинул руки, наслаждаясь криками толпы, а затем внезапно посмотрел прямиком на Москвина и провёл себе по горлу большим пальцем.
Алдияр. Москвин сразу узнал его.
Тот усмехнулся ему и вновь помчался в конное сражение.
На исходе двадцати минут игры Алдияр вновь выхватил козла, уже было помчался с ним на вражескую половину, но внезапно его конь споткнулся и полетел на землю. Раздался громкий, пронизанный болью, крик. Из ниоткуда засвистели.
Москвин привстал, чтоб разглядеть что случилось за спинами впереди себя – и ужаснулся: Алдияр лежал на земле, а из ноги его, вывернутой под неправильным углом, торчала розово-жёлтая кость. Песок уже окропился кровью. Алдияр, белый, как мел, кричал и пытался рукой зажать открытый перелом, пока к нему бежали местные врачи.
– Ой-бай… – услышал Москвин справа от себя. – Мессаган, – то сокрушался Жандос.
Что-то заставило Москвина перевести взгляд от истекающего кровью Алдияра выше, на трибуну напротив – и он тут же встретился глазами с Айгуль. Та безмятежно улыбалась, словно недалеко от неё не страдал сейчас её знакомый, и лишь хитро подмигнула Москвину, а затем встала со своего места и затерялась в толпе.
Увозили Алдияра на машине, кое-как перевязав ногу. Местные довольно быстро начали расходиться. Жандос кивнул – поехали, мол.
Уже в машине начал громко обсуждать случившееся:
– Ты прости, бауырым, у нас вообще травм обычно не бывает. Кто ж знал, что так будет? Ну ничё, сегодня ещё на той поедем, Ескали женится.
– А мне можно?
– Ты про Алдияра что ли? Не бойся, у нас таких, как он, нет почти. Никто тебя не тронет, базар. Гостем будешь! Так что щас приедем, собирайся, веселиться будем.
Той устраивали в здании бывшего ДК. На застолье, кажется, собрался почти весь аул. Москвин ёрзал на неудобном стуле, ловил на себе заинтересованные взгляды, здоровался с незнакомыми людьми. За главным столом сидели молодожёны. По ушам снова била музыка.
– Ты как, бауырым? – перекрикивая её, спросил Жандос. – Всё нормально?
– Да.
– Жаксы.
Когда очередной гость вновь начал тост длиною в вечность, Москвин всерьёз задумался о том, как бы по-тихому уйти с мероприятия. Просто так встать было бы невежливо, поэтому оставалось досиживать празднество до конца, выпивая рюмку за рюмкой.
– Смотри, сейчас Кара Жорга будет! – отвлёк его Жандос и кивнул на центр зала. Москвин поднял захмелевший взгляд – и замер.
В центр комнаты, под аккомпанемент домбры, одна за другой выходили девушки в нарядах. Музыканты ловко дёргали за струны, пока казашки завораживающе, гипнотически двигались, будто сплетаясь меж собой и расплываясь подобно песчаным волнам среди барханов. Москвин позабыл, как дышать, наблюдая за танцем.
А потом в центре появилась она.
Айгуль, утончённая, лёгкая как ветер, яркая, как закатное солнце над верхушками рассыпчатых облаков, завертелась, закружилась в танце песчаным смерчем, поглотив Москвина полностью, утащив его всего, без остатка.
Растворился в её игривой полуулыбке, в остроте её скул и черноте её глаз; растворился в белизне её одежды и линиях орнамента; растворился в её движениях, в её красоте, в её идеальности.
– Красиво, да? – прозвучал над ухом Жандос. – Айгуль, узнал? Внучка аксакала нашего. Далеко пойдёт! – но Москвин не слушал.
Он боялся пропустить хоть одно мгновение, хоть один броский взгляд, подаренный ему, хоть одно движение тонкой девичьей руки, рассекающей воздух; боялся, что разгоревшаяся внутри искра прогорит слишком быстро.
В тот момент всё остальное было неважно. Танец пьянил его сильнее алкоголя.
Москвин не помнил, когда закончился танец. Помнил лишь, как Айгуль смотрела на него, а он, сославшись на опьянение и прогулку перед сном, остался ждать её перед дверьми ДК, пока Жандос ушёл домой; помнил лишь, как Айгуль вышла из здания и усмехнулась, увидев его, но затем схватила за руку и потащила куда-то, неважно куда, шепча на ухо знакомые и незнакомые слова; помнил лишь, как сверкали её глаза, бликуя звёздами на широком ночном небе, раскинувшемся над степью, словно небо и было степью, только с чёрным песком и россыпью алмазов среди них.
– Хочешь увидеть небо? Настоящее небо, – прошептала Айгуль. – Я покажу тебе.
– Покажи, – тихо ответил Москвин, обхватив её пальцы своими. – Покажи мне его.
И она, захихикав, повела его дальше, на край аула, к старой, полувыжженной юрте.
– Аже, бабушка, приводила меня сюда в детстве. Она говорила – это самое сильное место в ауле. Самое чистое, самое честное. Входи, – кивнула она, пропуская его в темноту.
Москвин, боясь потерять её, всё-таки рискнул и вошёл первым. Обгоревшие стены сгущали темноту, тут и там торчали остовы юрты, обугленные и истрескавшиеся. Москвин прошёл в центр, под шанырак – деревянный обод вверху – чёрный, как сама ночь, и взглянул наверх.
По нему, как по полю, где сегодня играли в кокпар, скакали сотканные из созвездий кони; громко рыча, откусывал кусок от луны страшный одноглазый дэв; следами от комет, словно волосами, закрывала своё страшное лицо Мыстан-Кемпир; наверху разгорались битвы с джунгарами и воплощались легенды о батырах. Москвин не понимал – знал ли он всё это раньше, или Айгуль шепчет ему на ухо о бедах и радостях казахского народа?
– Ты будешь со мной? – прошелестело мягко. – Навсегда.
– Навсегда, – эхом повторил Москвин.
– Обманешь – нам конец. Я доверяюсь тебе. Не смей предать меня.
– Не посмею.
– Хорошо, – тёплые руки залезли под его футболку. – Я верю тебе. Навсегда вместе. Даже после смерти.
– Даже после смерти, – завороженно кивнул Москвин и развернулся к Айгуль. – Навсегда.
Жутко хотелось пить. Ужасно болела голова.
Москвин приподнялся на локтях – земля уже остыла и была твёрдой, холодной. Айгуль лежала рядом, обнажённая, невесомая, едва прикрытая одеждой. Мерно дышала.
Москвин осмотрел себя – а затем тихо встал и начал одеваться. На душе было противно.
Он ощущал, что совершил жуткую подлость, такой проступок, который не отмоется ничем. Хотелось не верить в события вчерашней ночи, хотелось просто вернуть время назад, отказаться от поездки в аул, от знакомства с Жандосом, от казахстанского неба с его легендами, от томного взгляда Айгуль.
Москвин наскоро оделся, бросил последний взгляд на Айгуль, мирно спящую под шаныраком – и вышел из юрты.
Аул ещё не проснулся – солнце только-только занималось на горизонте, и улицы были пусты. Москвин с трудом нашёл знакомый дом, прошёл внутрь, дёрнул дверь – открыто. Жандос не закрывался – зачем, все же свои. Тем проще.
Он тихо прошёл внутрь, прокравшись мимо комнаты, из которой доносился громогласный храп, пробрался к себе, накидал вещи в рюкзак и, так же тихо, покинул дом.
Проверил заряд телефона – ещё половина. До вокзала хватит.
До дороги дошёл минут за пятнадцать – а дальше просто пошёл вдоль неё в сторону Акжолы. Спустя полчаса аул потерялся среди степей, оставшись далеко позади.
Завибрировал телефон. Звонил Жандос. Москвин сбросил вызов и заблокировал номер.
Через пару часов рядом остановился старый жигуль. Дед на водительском согласился подбросить до города за пятёрку.
– Ты смотри, вот так ранним утром по степи не гуляй. Шайтана встретишь, – предупредил он.
Москвину лишь подумалось, что он сам и есть шайтан, с позором изгнанный из степей.
Рита, конечно, закатила скандал, но отошла довольно быстро. Москвин наплёл про то, что в дороге не было связи, на объекте задержали, сел телефон, а поезд отправили на техосмотр, и поэтому поездка продлилась дольше обычного – Рита поверила. Она всегда ему верила.
До родов оставалось совсем ничего – УЗИ показало, что будет мальчик. Рита радостно выбирала игрушки и одежду, спорила с Москвиным насчёт имени, выбрала голубые обои для детской и даже подыскивала секции, в которые записать повзрослевшего сына.
Москвин тоже проникся духом скорого отцовства – воспоминания о Казахстане выветрились из головы сухим потоком, и только ночное небо нет-нет, но вызывало какую-то тревожность внутри. Москвин докуривал сигарету и шёл спать – думать о случившемся не хотелось.
В палату Риту положили заранее – на последнем УЗИ врач долго хмурился и предложил лечь на сохранение.
Из роддома позвонили в три ночи.
– Приезжайте, – безразлично бросили по ту сторону.
Что-то было не так. Москвин сразу почувствовал противный кислый привкус утраты во рту – быстро собравшись, он нашёл такси и добрался до роддома.
Встретил его в коридоре седой врач – сморщившись, как от зубной боли, он начал объяснять, что иногда бывают случаи, когда запланированные роды могут пойти не по плану, и пускай таких случаев мало, но они всё-таки есть, но наши врачи попытались сделать всё возможное для спасения ребёнка, но, к сожалению, тот родился мёртвым, но не переживайте, жена у вас молодая, и всё впереди, ведь неудачные роды не гарантируют, что в будущем не получится, и…
Москвин слушал, и слушал, и слушал, и руки его дрожали, пока он пытался осознать всё сказанное. Его сын, Рома, ребёнок, которому уже купили коляску и игрушки, которого собирались записать на карате, которого он бы научил кататься на велосипеде и делать лук из дерева, он…
– Вы в порядке? – из мокрой пелены показалось лицо врача. – Нашатырчика?
– Я… – Москвин захрипел. – Не нужно. Где Рита? Как она?
– С вашей женой всё в порядке в плане здоровья, но есть другая проблема.
– Ч-что с ней?
– Вы курите? Пойдёмте выйдем, курить хочу невыносимо, – и, не дожидаясь ответа, врач направился к лифту. Москвин на негнущихся ногах пошёл за ним.
Перед роддомом врач присел на лавочку, достал из кармана пачку, закурил.
– Видите ли, Маргарита тяжело перенесла смерть ребёнка. Психика от подобного стресса пострадала, в результате чего она, как бы это сказать… Начала бредить. Кричала, что ребёнок жив, но вместо человеческой головы у него конская, а на руках и ногах – копыта. Страшное дело, само собой. Потеря ребёнка – ужас.
– Мы вкололи ей успокоительное, сейчас она спит. Думаю, проблем в физическом состоянии не будет, и мы довольно скоро сможем её выписать. Вы понаблюдайте за ней, поддержите её – сейчас ей как никогда важна ваша поддержка. Высок риск депрессии – если заметите суицидальные наклонности, лучше обратитесь к специалисту, не пренебрегайте этим. Хорошо?
– Х-хорошо, – Москвин с трудом сглотнул. – Спасибо.
– Езжайте домой, – изрёк врач, бросив бычок в урну. – Отдохните. И примите мои соболезнования. Мы правда сделали всё, что было в наших силах.
Москвин ехал домой, а горло словно сдавило в тиски. Он не помнил, как вернулся, поднялся по лестнице в квартиру, открыв дрожащими руками дверь.
Он помнил только болезненный сон, в котором Айгуль, бледная, лежала на родильном столе и рожала ему ребёнка с головой коня – а затем, сипло смеясь, умирала, и душа её, белесая и тонкая, сизой дымкой от врачебных сигарет утекала вверх, сквозь чёрный шанырак, в темнейшее беззвёздное небо.
Риту выписали спустя неделю. Москвин забирал её, бледную и безжизненную, из роддома, пытался разговорить, успокоить, обнять – но та лишь безучастно смотрела пустым взглядом мимо него, мимо всего, просто мимо.
– Я знаю, он живой. Он был живой. Не такой, как остальные, но был, – прошептала она под ночь, лёжа в кровати. – Он проржал мне “мама”. Он стучал по столу копытцами, – и заплакала тихо, поскуливая и подвывая.
Москвин обнял её – Рита была холоднее ночи. Холоднее звёзд.
Трупик сына они похоронили тихо. Москвин старался не смотреть в маленький гробик, не понимая, чего боится больше – увидеть своего мёртвого ребёнка, или разглядеть вместо головы лошадиную.
Потянулись один за другим серые полумёртвые недели – Рита с трудом ела, почти не говорила, и просто целыми днями лежала на кровати, из разу в раз повторяя, что ребёнок был жив.
Москвина душила вина. Он с трудом засыпал, боясь опять очутиться во сне с Айгуль, тонкой и холодной, что будет напоминать ему об обмане, рожать ему детей с головой коня и смеяться над ним, жалким и беспомощным.
– Отрежь мне голову, – прошептала в одну ночь Рита. – Как тому козлу. Вскрой горло, перепили позвоночник. Отдай моё тело на растерзание. Оно не нужно мне. Слышишь?
Москвин, леденея, не отвечал, притворившись спящим. Она не знала. Не могла знать.
– Отрежь. Отрежь. Отрежь-отрежь-отрежь-отрежь-отрежь! – бесконечно шептала Рита, не останавливаясь.
А затем рассмеялась – булькающе, глухо. Не своим голосом.
– Отрежь, Артём. Сыграй мной в кокпар. Зачем ещё нужно моё тело? Зачем нужна я? Воспользуйся мной, как воспользовался ей. Давай же.
Москвин изо всех сил зажмурился, боясь открыть глаза. Жаркое дыхание раздавалось сверху – Рита нависла над ним и продолжала шептать своё безумное.
– Обманщик! Ты убил своего ребёнка! Ты обманщик! Отрежь мою голову! Отрежь!
Это “отрежь” ввинтилось в голову шурупами, не отпуская его ни на миг. Рита обезумела, переходила с шёпота на хохот, скакала по кровати, хватала его за руки, царапаясь. Москвин позабыл, как дышать.
– Отрежь! Отрежь! Отрежь! – уже кричала Рита ему в лицо.
В октябре Риту пришлось сдать в психбольницу – вернувшись из магазина, Москвин застал её на кухне, порезавшую себе руки и разрисовавшую стены кровью в попытках изобразить орнаменты. Увидев его, она рассмеялась и начала заламывать руки, танцуя неправильный, жуткий танец, выворачивая суставы и напевая себе под нос знакомый мотив.
Теперь Москвин видел Айгуль не только во сне. Она встречалась везде – в незнакомых девушках на улице, в объявлениях и рекламах с билбордов, в случайных видеороликах на Ютубе и телепрограммах, в которых ведущие молча смотрели на него, забыв о новостях; голос Айгуль напевал ему в сливе труб, мурлыкал во время звонка матери, слышался из колонок со двора; следы от её тонких пальцев оставались разводами на окне и появлялись на зеркале, когда он принимал душ.
Москвин сходил с ума. Он больше так не мог. Пытался сходить в церковь, покаяться – но когда поп с головой коня развернулся к нему, сбежал. Вдогонку неслись крики и смех.
До Караозена он добирался в полубреду – из головы выветрились судорожная покупка билетов, горячечная поездка в душном плацкарте, случайные лица вокзала, незнакомцы-таксисты. Всё смешалось, завертелось в чёрном круге, нависшем над Москвиным чёрным нимбом и перекрещивающимся посередине. В ушах звучали незнакомые слова на непонятном языке, кто-то словно хватал его холодными руками за шею, стараясь не дать вдохнуть, не дать исправить, не вернуться туда, откуда всё началось.
Степь за окном такси казалась вымершей, безжизненной: сухие растения тянули к нему свои крючья-ветки, жёлтая пыль оседала на стекле, тучи вдалеке кучерявились и чернели, грозясь разразиться проливным ливнем.
Только бы успеть. Успеть извиниться. Она простит, точно простит!
Москвин внезапно понял, что безумно соскучился по Айгуль. По её лёгкой полуулыбке, по тонким пальцам, по глубоким глазам… Дыхание спёрло.
Аул встретил тишиной. В уже сгустившихся сумерках Москвин искал знакомую улицу, ориентируясь по почти одинаковым заборам и косым домам. Плутая по перекрёсткам и переулкам, он всё громче слышал в голове звонкий смех, сводивший с ума.
Айгуль была здесь! Она пряталась за деревьями, укрывалась в тенях домов, пригибалась за заборами, водя его по кругу, чтобы поиздеваться над ним!
– Айгуль! – закричал Москвин хрипло, встав наконец на середине дороги. – Выходи, Айгуль! Нам… Мне нужно поговорить с тобой! Про…
– Э, щещен! – послышалось сзади грозное.
Москвин не успел развернуться полностью, как по лицу прилетел тяжёлый удар.
– Ма-а-а, котакбас. Эу, Айдар! Кара, бул сол орыс! – нависнув над ним, кричал кому-то высокий казах. Тут же в домах по соседству зажёгся свет, где-то залаяли собаки, послышался гомон и топот шагов.
– Где… Ай… – приподнявшись на локте, спросил Москвин, но ему не дали договорить – резкий пинок под рёбра выбил из него дух. Жадно хватая ртом воздух, он свалился набок, с трудом пытаясь рассмотреть толпу, собравшуюся вокруг.
Аул гудел как ветер на степной сопке. Женщины причитали и охали, мужчины ругались о чём-то и злобно смотрели на Москвина. Внезапно из толпы вышел Жандос.
– Жандос, – прохрипел Москвин. – Жандос, где Айгуль? Айгуль…
– Она мертва, – сухо отрезал Жандос, с ненавистью глядя на него. – По твоей вине. Зря ты вернулся, Артём.
Москвина затошнило. Он отказывался верить в происходящее – Айгуль виднелась ему за плечами собравшихся, высматривалась в размытых темнотой лицах, пряталась в одном из домов… Она не могла быть мертва! Она ведь…
– Она повесилась. Там, где вы с ней были. Ты использовал её – воспользовался её доверием и обманул. Если тебе захотят отрезать голову – я не стану мешать. Ты – мразь, каких ещё нужно поискать, Артём, – и, договорив, Жандос харкнул ему в лицо, а затем вышел из круга, затерявшись в толпе.
Люди вокруг уже кричали. Кто-то подхватил Москвина под руки, поднял, потащил куда-то. Он попытался упереться ногами в землю, но тут же получил удар в живот и обмяк. Блеснуло в чьих-то руках лезвие ножа.
– Токта! – громко закаркали откуда-то сбоку. Москвин с трудом повернул голову – старая, как степь, старуха, обёрнутая в чёрные одежды, указывала тростью прямо на него. – Токта! Оны жибериниз! Ол оны алады!
– Бирак, аже… – встрял кто-то.
– Мен не дедим? – старуха стукнула тростью. – Отпустите, говорю! Пускай живёт со своим грехом сам! Ну!
Москвина и впрямь тут же перестали держать – и он мешком грохнулся на землю. Кто-то не удержался, и пнул ещё раз – а затем, ворча, отошёл. Москвин получил ещё пару пинков, пока наконец не осмелился поднять глаза – народ расходился, а старуха провожала людей взглядом. Когда последний из местных, сыпя проклятиями в его сторону, скрылся за забором, старуха посмотрела на Москвина.
Он бежал, прихрамывая на одну ногу и рыдая от распирающей изнутри вины, пока Караозен – тёмный, враждебный, злой – не остался за спиной, размытый в ночи. Бежал, пока не споткнулся и не упал, понимая, что не хочет и не может встать. Бежал, пока не услышал тихое пение за ближайшим барханом.
С трудом поднялся и пошёл на звук.
Айгуль стояла там – безумно красивая, бледная в слабом лунном свете, она заплетала себе косы и напевала заунывную мелодию. Москвин, робея, подошёл к ней как можно ближе – а Айгуль, словно почувствовав его спиной, побежала вперёд. Вдалеке обернулась, поманив рукой – догоняй!
Едва живой, Москвин припустил за ней – за один бархан, потом за второй, пытаясь ухватить её за тонкую белую руку, прошептать на ухо самое важное, уговорить остановиться, задержаться, выслушать… Айгуль с ловкостью сайгака прыгала по сопкам, смеялась и дразнила его, крича “Ну же!”, “Давай”.
Уже выдохшийся, чуть ли не скатившийся кубарем с очередного возвышения, Москвин наконец понял, что ему не догнать Айгуль.
Ведь только сейчас он заметил, что вместо ступней у неё были копыта.
Айгуль обернулась, наконец, показав ему своё лицо – сине-белое, мёртвое, с рогами, выросшими изо лба. А затем засмеялась страшно, громко, раскатисто, показывая на него своим скрюченным пальцем.
– Обманщик! Обманщик! Обманщик!
И, опустившись на четвереньки, побежала к нему.
Москвин закричал. Споткнулся, но что есть силы рванул прочь от неё. Сзади слышалось хриплое дыхание и жуткий смех, ночь стала невыносимо тёмной, и Москвин, подняв слезящиеся глаза к небу, увидел, что на нём нет ни луны, ни звёзд – лишь чёрный шанырак возвышался над степью, рассеивая вокруг липкую, непроницаемую тьму.
Москвин падал и поднимался, цеплялся руками за сухие растения, раздирая пальцы, отбил колени и рассёк лоб – взгляд теперь застилала чёрная кровь. Он рыдал, сбивая ноги в безумной погоне, напоминающей страшный танец, но не мог остановиться, так как над ухом свистело-хрипело-рычало. Что-то, что притворялось Айгуль, играло с ним, как уже с загнанной добычей, не давало отдохнуть, но и не хватало своими когтистыми лапами, роняя на землю и раздирая в клочья. Москвин мысленно молился всем известным богам и лишь надеялся, что скоро это всё закончится.
Впереди из черноты выплыл Караозен. Москвин сделал последний рывок – и понял, что больше не сможет сделать ни шагу. Он грохнулся лицом вперёд, закрылся руками и замер, поскуливая.
Рычание прекратилось. Завывал ветер. А затем в нём сухо прошелестело:
– Вставай.
Москвин, дрожа, поднял голову. Та самая старуха стояла над ним, смотря исступленно, но как-то сквозь него. Только сейчас, видя вблизи её белесые бельмы на месте глаз, Москвин понял – старуха слепа.
– Загоняла тебя Айгуль, да? – заскрежетала старуха. – Сам виноват. Хочешь всё исправить?
– Х-хочу… – глухо ответил Москвин и зашёлся в рыданиях. – П-помогите п-пожал-луйста…
– Идём, – ответила старуха, и, не дожидаясь, пошла по дороге вглубь аула.
Москвин в который раз нашёл в себе силы подняться и зашагал следом, нервно озираясь по сторонам. Никого вокруг не было.
– В-вы же её б-бабушка, да? Айгуль г-говорила…
– Помолчи, – перебила его аже. – Молись, чтоб она простила тебя за содеянное. Сейчас всё зависит только от тебя – меня она уже не послушает. Нечисть её приняла. Ты сядешь там, в юрте, под чёрным шаныраком, и будешь вымаливать у неё прощение. Только так её душу спасти можно. Понятно?
– П-понятно.
До обгоревшей юрты дошли быстро – та будто впитывала в себя ночь, пропуская сквозь обожжённый остов черноту. Москвин подошёл ко входу, обернулся на старуху.
– Иди. Если тебе повезёт – она простит тебя, и всё закончится.
– А если нет?
Та не ответила – лишь указала тростью на вход.
Москвин вздохнул и вошёл внутрь. В юрте было зябко – сверху просачивался холодный лунный свет, едва разгоняя темноту, и Москвин, усевшись на колени прямо под чёрный шанырак, сложил руки в молитве и закрыл глаза.
– Айгуль… – к горлу подкатило, на глаза навернулись слёзы. – Мне очень жаль, Айгуль. Я был неправ, я должен был остаться, я должен был предупредить тебя… Айгуль, я…
Снаружи захихикали. Затопали быстро чьи-то шаги вокруг юрты, поскребли по тканевым стенам когти, затрещало дерево.
– Айгуль, прости меня. Я долго думал, что почувствовал тогда, когда увидел тебя впервые, там, на кокпаре. Твой взгляд, твоя улыбка… Айгуль, я…
Послышались гулкие шаги. Заревел снаружи одноглазый дэв. Москвин не видел, но знал – он заглядывает сейчас в прорехи юрты, пытаясь найти его, попасть внутрь. Смеялась ржавой пилой Мыстан-Кемпир. Царапала стены снаружи Жезтырнак. Москвин плакал. Плакал, но продолжал.
– Айгуль, прости меня. Я знаю, такое невозможно простить, и… И я н-не могу никак ис-справить случившееся, но я… Я люблю тебя, Айгуль. Я влюбился в тебя тогда. Я влюбился в твой танец, в твои волосы, в твои глаза. Я понял, что похорон-нил в себе это чувство, понял, что должен был бросить всё, и остаться тут, с тобой, ведь я никогда никого не любил так, как…
Снаружи выли и метались – юрта ходила ходуном, ветер кричал и рыдал тысячами голосов, дрожала вместе с голосом Москвина, пока он, слыша позади себя тяжёлые шаги и чувствуя жар чужого дыхания, не закончил:
– Как люблю тебя, Айгуль. Я правда люблю тебя. Люблю больше жизни.
Вмиг всё стихло. Москвин разлепил глаза – небо над шаныраком было сине-голубым, светилось яркой ночью, разгоралось тысячами звёзд. Те жгли белым, расширялись – и он вдруг понял, что это не звёзды становятся больше, а он приближается к ним, взлетая над землёй и просачиваясь сквозь чёрный шанырак прочь из юрты, наверх, куда ему и нужно.
– Я прощаю тебя, – услышал он тихое. А затем увидел Айгуль – всё такая же прекрасная, она, невесомая, в платье, словно сотканном из созвездий, подала ему свою руку. – Я тоже люблю тебя. Теперь ты можешь быть вместе со мной.
И Москвин, полный тёплых, словно солнце, спрятавшееся за горизонтом, чувств, подал ей свою руку, улыбаясь.
– Я люблю тебя, – прошептал он. – Безумно сильно люблю, – и побежал с ней по дороге из звёзд и ветра выше, выше к луне, туда, где никто наконец не помешает быть вместе, где в его жизни нет никаких обязательств, а сам он может наконец быть честен с собой и любить, любить с первого взгляда.
Там, на земле, в юрте, остывало его тело с разрезанным горлом.
– Отмучилась, бала. Освободилась. Не обманул он, – тихо прошептала старуха. – Позвать кого помочь с телом?
– Жок, – отрезал аксакал, дедушка Айгуль, вытирая кровь с лезвия кинжала. – Сам управлюсь. Иди.
Аже послушно вышла из юрты, взглянула в уже светающее небо. Где-то там, на горизонте, мигали две соседние звезды. Старуха утёрла скатившуюся по щеке слезу и пошла прочь.
А на небе, держа за руку Айгуль, искренне смеялся Москвин.
Он впервые любил по-настоящему – и был счастлив.
