Ржавчина
Витя поскрёб отбитым ногтем рыжую полоску на кафеле раковины и загоревал. Мама ещё в том месяце просила, чтобы он почистил раковину, а ему всё было некогда. Теперь уж, наверное, мама о ней не вспомнит. Болезнь сожгла последние воспоминания у дряхлой седой женщины. Вторую неделю мама не вставала с постели, глядела на пыльный ковер на стене и косилась на треснувшую дверцу лакированной стенки. Раньше она мечтала о новом шкафе и комоде, а ещё постоянно упрашивала Витю собрать все половики и сходить на площадку, выбить всю грязь. Но сейчас мама смотрела на комнату с полным безразличием. Ей было не до того. Земля тянула её к себе, держа за душу крепкой хваткой.
Перед выходом расстроенный Витя поцеловал маму в лоб. Та даже не пошевелилась. Витя пошёл в коридор, сбросил рваные тапки и обул берцы. Уходя, не стал глядеть в зеркало. Боялся снова увидеть седину на своих висках.
На улице было также жутко. Спускалась ночь. У соседнего подъезда стоял чёрный мерседес. Из окна, положив одну руку на дверь, выглядывал суровый браток в кошенке. Витя тревожился, когда видел таких ребят. Стояла середина девяностых, и даже закосой взгляд на группировщика бывало прилетало с кошмарной силой. О подобном случае всегда напоминал вечно забитый нос — последствия давнего перелома.
Витя обошёл дом с другой стороны и двинул к остановке. Купил в ларке бутылку дешёвого шампанского, потрясся в троллейбусе полчаса и вышел неподалёку от места работы. Трудился он ночным сторожем в местном НИИ — таком пугающем с виду, особенно по вечерам. 20-этажное здание в стиле хрущёвского брутализма, с массивными бетонными выступами между окнами по всей длине, широким фундаментом с опорами, похожими на хвост ракеты, и с десятком кривых чёрных антенн на крыше.
На проходной и у гардероба всегда разило кислым потом, а в комарке у сторожа — пылью. Уборщица редко туда заходила, а сам Витя ненавидел прибираться. К запахам он со временем привык — они не портили ему настроение. Более того, с каждым приходом на смену ему становилось лучше. Ведь после работы к нему спускалась его любимая Даша — молодая рыжая лаборантка. У них не было ничего, кроме неловких и робких поцелуев в комарке и двух свиданий в парке. Но Витя уже любил её и только ради Даши ежедневно топал на смену. Да и день сегодня был удачный — среда. Значит, любимая сможет задержаться у него подольше, а там глядишь, что и получится.
Не успел он разложиться, как в комарку зашёл Пашка — знакомый из отдела кадров.
— Слышь, Витюлей, здорова! — Он протянул руку. — Новость знаешь? Да ты что, тут же такая колгота была! Василий Данилович-то наш, Дашки твоей бывший руководитель, помер! Царствие небесное! Прикинь, полчаса как труповозка уехала!
— Да хрен его знает, возраст, наверное! — Пашка шмыгнул носом. — Прям на работе захрепел! Упал и всё слюнями забрызгал!
— Что ты за человек, Паш? — поморщился Витя. — Мужик умер, а ты...
— Ну-ну! — перебил тот. — Мужик умер! Он скотиной был! Скотиной и подох! Сам рассказывал, он твою пастью лапал! Я ему хотел рыло расквасить! А ещё, короче, лаборантки рассказали! Он уже на полу лежал и причитал! Мол, ух, сволочи! Потравлю вас всех! Ух, потравлю! Вот те и мужик! Отходит, а всё проклятие ими сыплет! Скатерть у дорога, земля стеклом!
Витя отмахнулся, и Пашка вскоре ушёл. Через несколько минут спустилась Даша, сияющая и накрашенная. Витя учуял цветочный запах её духов и обернулся. Сразу показал бутылку шампанского, предложил найти в институте пару фужеров и посидеть вдвоём, но та отказалась.
«Витюша, ты извини меня, пожалуйста, но сегодня никак. У меня же такая радость! Вчера с Маринкой сидели у нас в ласточке, пели караоке, и нас продюсер заметил, представляешь? Потом отвёл меня в сторонку, говорит, будем песни записывать. Голос у меня хороший. Сегодня вот надо встретиться, на студию поедем».
Витя нахмурился. «А что за тип? Из братков, что ли?»
«Нет, нет», — успокоила Даша, помахав руками. «Известный, московский, с комбинацией работал, а у нас с проездом, ищет таланта в утренней почте выступать. А от меня аж челюсть уронил, сказал, что будет продвигать».
«Дашка, может, это... Не надо оно?» — смутился Витя.
«Милый мой!» — улыбнулась она и сказала с такой нежностью, что у Вити потеплело на сердце. «Не бойся, чего ты? Я без тебя уже никуда не уеду. А так, глядишь, денег заработаем, в столице будем жить. И тебя, и маму твою перевезём».
«Там же специалиста, профессора вытащит её, ещё бегать начнёт, как раньше. Как она там сейчас?»
«Да так, лежит. Плохо ей, лечиться надо».
«Не переживай, хороший мой!» — Даша взяла его за руку. «А у нас там болтали, что её уже нет. Кошмар какой-то. Ничего, мы справимся».
«Ладно, беги!» — растаял Витя и робко поцеловал Дашу в её влажные губы. Но стоило ей скрыться за дверью, как в сердце вернулась печаль. Он покосился на шампанское, подумал выпить, успокоился, но быстро перехотел. Решил приберечь бутылку до следующего вечера.
Когда из здания ушли последние сотрудники, Витя закрыл центральный вход и взглянул на часы. Обход полагалось проводить каждые два часа. В каморке он завёл красный настольный будильник, лёг на продавленный диван и задремал.
Опять снилась война. Палящее солнце Афганистана и проклятый Гешлаг, рядом с которым убили половину их отряда. Вот и верный друг Мишка лежит рядышком с распоротым животом и дыркой от пули во лбу. Его бледное лицо искажено посмертным ужасом. Рот слегка приоткрыт, видно осколки зубов, выбитых от взрыва.
С другой стороны на корточках сидит перепуганный Саня. Одной грязной рукой он сжимает цевьё в автомат, а второй, дрожащий, как бумажка на ветру, пытается вставить магазин в горловину. Воздух густой от горя и пыли. Уши у Вити заложены от грохота. Пули летят неслышно, плюхаются рядом, с песчаными брызгами входят в землю.
Он поднимается на локтях, переворачивается, ползёт как змея к подбитому БМП. Сердце колотится где-то в горле, перекрывает дыхание. А на БМП сидит Боря, вымазанный в крови. Он злится, сжимая зубы, палит по врагу из пистолета и кричит. Витя оборачивается, в последний раз глядит на Саню.
Того ранит в шею, кровь брызгает фонтаном. Ещё одна пуля пронзает глаз, и Саня тут же падает костяным мешком. В этом сне у Вити не оказывается патронов, а автомат лежит слишком далеко. Всё заканчивается одинаково. Невыносимая боль от попавшего осколка пронзает спину. Слышатся чьи-то быстрые шаги, и последний выстрел раздаётся перед самой смертью. Но в этот раз сон оборвался раньше, шаги были слишком быстрыми.
Витя качнул головой, обнаружив себя на диване в каморке. Афган пропал, как и трупы убитых товарищей. Но топот остался. Кто-то бежал по коридору на первом этаже. Он уже проскользнул мимо Вити, и теперь, отдаляясь, мчался к лестницам. Витя похолодел, подскочил с дивана, схватился за руку. В глазах на мгновение потемнело от резкого подъёма. В затылок сизой молнией ударил спазм. Витя качнулся, едва не упав, но вовремя опёрся рукой о дверной косяк.
Сделав глубокий вдох и, сорвавшись с места, он побежал в догонку за нарушителем. «Стой!» — сказал Витя. «Не надо!» — повторил он. Сделав ещё один глубокий вдох, Витя рванулся вперёд. «Стой!» — крикнул он снова. «Стрелять буду!» — добавил с усилием, но голос сорвался на втором слове, и Витя закашлялся. «По-хорошему давай!» — крикнул он чуть тише.
Но в ответ ничего, лишь шарканье на лестнице. По прикидкам, некто был уже на уровне третьего этажа. Витя побоялся, что проникший затаится, и его будет уже не найти. Он бежал дальше, изредка замедляясь, чтобы прислушиваться. На десятом этаже шаги остановились, а потом с эхом понеслись по коридору. Витя обрадовался и перевёл дух.
«Я тебе ничего не сделаю!» — крикнул он и обдал светом обшарпанную стену. «Обещаю! Только уходи отсюда! Нечего здесь шастать!» И вдруг из коридора прилетел отчетливый злобный шепот: «Я тебя потравлю, сука!»
Витя окаменел от неожиданности. Испуганно хлопнул себя по поясу в поисках кобуры, но не нащупал её. «Ох, мать моя!» — тихо выругался он. «Забыл!» Оружие, должно быть, осталось лежать в каморке. Но как он мог его не прихватить?
Вывод был один, и напрашивался сам собой. Тот, кто проник в НИИ, стащил кобуру со стола, пока Витя дремал. И следом, как вражеская разрывная пуля, в мозг прилетело кошмарное осознание: «Потравлю!» — отпечаталось раскалённым клеймом. Руки у Вити задрожали. Он сделал шаг назад, попятился обратно к лестнице, положил взмокшую ладонь на широкое перило и прислушался.
Неужели Пашка решил так по-злому разыграть? Сперва наплёл про смерть Василия Даниловича и его жуткие последние слова, а затем пришёл, чтобы пошутить?
Только Витю начало отпускать, как в памяти всплыл вечер перед дежурством, когда он своими же руками закрыл на замок главный вход — не только двери, но и железную решетку у проходной. Значит, этот шутник просто не покидал здания.
«Пашка!» — закричал Витя. «Выходи, козлина! Кого-то наколоть хочешь! Потравит он! Сейчас сам тебя потравлю!» Эхо осело в коридоре, и никто не ответил. Витя стало не по себе. Он повторил просьбу: «Вылезай, дурень! Пошли, у меня бутылка шампуня в комарке! Раздавим!» Снова тихо. Фонарь в руках замерцал, его свет потускнел. Витя стукнул корпусом об ладонь в надежде, что это поможет. Но сделал только хуже и оставил себя в темноте.
Мигом из дальнего угла коридора донесся шорох. Потом кто-то издал странный звук — точно цокнул языком в сухом рту и тихо захрипел. За окном в другом конце из-за тучи вылезла луна, и её слабого бледного света хватило, чтобы Витя мог разглядеть сгорбленный силуэт. Делать было нечего, сердце колотилось как бешеное, отзываясь болью в средостенье. Витя отступил и ринулся вниз по ступинкам. Кто бы там ни был во мраке, с украденным пистолетом, сражаться с ним без оружия было бы подобно самоубийству.
Витя прибежал на первый этаж и опрометью кинулся к комарке. Вслед за ним уже несся громкий топот. Не помня себя от ужаса, Витя залетел в комарку и с изумлением обнаружил кобуру на диване. Выхватив из неё пистолет, он дернул затвор, схватил со стола ключи и, выставив руку с оружием вперёд, стал в темпе отступать к выходу. Держа коридор на прицеле, он пытался открыть навесной замок, но из-за тряски в руке уронил ключи. Те звонко ударились о пол и отскочили за железную решетку.
Витя закричал: «Стой, падла! Стой! Убью! Потравлю, падла!» Хрипло прилетело в ответ. Витя вздрогнул и сделал один выстрел. Вся проходная загудела. Звук, похожий на резкий удар кнута, отразился от стен и завис в воздухе. Гильза отлетела в сторону, из ствола потянулся белый пар, сильно запахло порохом. Когда всё затихло, он испугался: вдруг действительно пристрелил Пашку? Но идти проверять струхнул. Тревога гремела внутри, пошатывая измученный рассудок.
Витя быстро просунул руку между прутьев, подцепил дрожащим пальцем связку ключей за колечко и потянул её к себе. Только с третьего раза он смог вогнать ключ в скважину, а когда оказался за решеткой, снова навесил на неё замок. Потом вышел на улицу, встал в нескольких метрах от двери и нервно закурил. В голове ничего не укладывалось, дышать было тяжело, и каждая затяжка давалась с трудом через кашель.
С беспокоенным сердцем он поднял глаза в темное сентябрьское небо. И вдруг его взгляд зацепился за ярко-желтое пятно окна на десятом этаже. В одном из кабинетов горел свет. Витя с ужасом представил, что сейчас увидит чей-нибудь силуэт. Но того не было. Много странных мыслей крутилось в голове. Неужели он мог не заметить, что где-то на этаже включен свет? Ведь в коридоре на десятом была такая колючая темнота.
Остаток смены Витя провел на улице. Он замерз, но досидел до 7 утра, когда ему на смену пришёл дневной сторож.
Не дожидаясь возможных вопросов про следы от пуль в коридоре, Витя быстро собрался и слинял домой. В квартире стояла духота. Мама дышала прерывисто, хрипя что-то бессвязное. От одного её вида у Вити враз накатывались слёзы. Он утер глаза рукавом, сел на стол на кухне, прокатил порванной клеёнке замызганный дисковый телефон и накрутил Дашкин номер.
Когда на том конце провода он услышал заплаканный голос её матери, что-то внутри него натломилось. Уши заложило, и страшную новость он расслышал с трудом.
— Ты издеваешься, что ли? Сколько можно названивать? — голосила в трубке женщина.
Оказалось, Дашу убили. Тело нашли какие-то бабки. Оно лежало сбоку дома, в ракушке перед подвалом. Белая блузка была залита кровью, а в груди зияла дырка от пули. Витя бросил трубку и силой ударил кулаком по столу. Он проклинал себя за то, что отпустил Дашу к неизвестному продюсеру. К горлу подкатил ком, глаза защипало.
Мама в комнате застонула громче. Витя кинулся к ней. Старушка лежала, прижимая к груди иконку в деревянной рамочке. В её мутных глазах, подернутых желтым, уже отражалась смерть.
Он сел рядом с мамой, взял её за руку и сказал:
— Родная, давай покаемся, пожалуйста. Повторяй за мной, ладно? Слышишь? Господи, прости меня. Я люблю тебя. Я признаю тебя как единственного своего Бога. Спаси мою душу.
Но мать не ответила. Её морщинистое лицо побледнело, губы затряслись, как у маленького ребёнка. Ей было страшно. Она чувствовала холодное прикосновение. И вдруг мама поменялась в лице. Она стала очень спокойной, будто приняла всё и обрадовалась своему облегчению. С последним выдохом из неё вылетела лёгкая душа.
Витя всхлипнул и схватился за голову.
— Мамуля, проснись! — запричитал он. — Боженька, не забирай, я же хотел вылечить!
Он не звонил в скорую, не рассказывал соседям, не говорил родственникам. Последние силы покинули его, упорхнули вслед за маминой душой. Витя ушёл к себе в спальню, лег на кровать и закрыл глаза.
На следующий день на смене он выглядел очень подавленно. Тосковал о чём-то и ни с кем не разговаривал. Всё выглядывал из каморки, будто ждал кого-то. Сидел на диване, тихонько вслух размышляя, почему с ним всё обходится так несправедливо.
А под конец работы откупорил шампанское и выпил всю бутылку. Дома тоже всё было неспокойно. Мама лежала, задрав голову. Вите было её страшно жалко, но ничего поделать с этим он не мог. Ещё и по Дашиному номеру никто не брал трубку. Витя сильно расстроился.
Зашёл к маме, укрыл её пледом, а затем протопал к себе в комнату и лег отдохнуть. Из липкой дремоты его выдернул звонок в дверь.
В помутнении Витя поднялся на ноги и, подшатываясь, поковырялся ко входной двери. Даже не спросив, кто пришел, он открыл. На пороге стоял его ровесник. Витя сощурился, рассматривая его лицо.
— Борька, ты? — ахнул он в удивлении, узнав своего давнего боевого товарища.
— Я? — засмеялся тот и полез обниматься. — Ты чего так осунулся, братан? Не кормит, что ли?
— Да откуда ты взялся-то? — Витя расплылся в улыбке. — Мы ж с тобой последний раз когда виделись-то?
— Занесло побутным ветром, — объяснил Боря и прошел в квартиру. Сразу завернул на кухню. — Я же серьезный человек сейчас. В Москве с нашими сбились в бригаду. Все афганцы. Рынок держим, автосервисы, кабаки.
— Ты извини, что не разуваюсь. Портянки два дня не менял. Хотя... что у тебя тут за смырот стоит? Хоть бы окна открыл, проветрил.
— Да у меня же мама болеет. Нельзя, а то просквозит её. Ещё и ведра с работы натаскал. Тоже попахивают тут.
— Да, плохо, что мама болеет, да? Слушай, я же по делу. Слышал, горе у тебя?
— Какое горе? — изумился Витя.
— Да вот, заходил сейчас в твой НИИ. С дневным сторожем. Пару слов обменялся. Узнавал, где ты живешь. Он-то мне и рассказал, как ты тоскуешь и в комарке бурчишься с собой. Скажи мне, друг мой, кого ты там ночью в коридоре завалил? Еле-еле отмазал.
И тут же что-то щелкнуло у него в голове. Точно какая-то мысль, спрятанная глубоко в паутине разума, робко пошевелилась. Или там... академик был этот. Мертвый.
— Убил Академика? — загоготал Боря. — Правильно. Не будет лапу свои распускать. А вот за девушку надо мстить, Витек. Не дело так. Знали они, не знали. А в этот раз надо закончить, чтобы всё по справедливости.
— Кому мстить-то? Академик ведь мертвый уже. Ты чего? — неловко улыбнулся Витя и быстро осекся.
Из глубины квартиры послышался скрип дивана. И тут же последовало два несильных удара, будто кто-то поставил ноги на пол.
— Это кто у тебя там? — нахмурился Боря.
И только Витя хотел сказать, что это мама, как вдруг обухом по голове его ошпарило страшное осознание. Он даже не смог открыть рот. Его крепко сковал ужас. По телу холодными иголками побежали мурашки.
— Слышишь меня? — пуще прежнего хмурил брови Боря. — Не шевелись. Сиди спокойно. Сейчас всё закончится. Она, как и я, да?
— В каком смысле? — прошептал Витя.
— Болеет, говоришь? Как будто бы что-то не так, да?
Шаги стали приближаться. Из комнаты они переместились в коридор.
— Витя, на меня смотри, — приказал Боря. — Сейчас пойдем мстить за твою Дашу. Понял меня? Не смотри туда. Не слушай ничего. Только меня. Мы же не к академику пойдем, а к тем, кто её убил.
Витя похолодел и зажмурился. Смерть мамы вытревала из памяти шокирующую новость о гибели любимой девушки.
— Господи, — проскулил он, — я же позабыл совсем, Борька. Дашку мою ведь убили.
— Не страшно, братан. Всё хорошо, — успокоил тот. — Я понимаю. Тяжело жить, когда мозги плавятся. Очень тяжело. Ты цепляйся за любую ниточку и карабкайся по ней. Я же и не сомневался, что ты про Дашу забыл. Как ты радостно меня встретил-то, а? А сейчас потерпи и пойдем разбираться. Хорошо?
«Все, собирайся, бегом!» — скомандовал Боря и потащил Витю за руку к двери.
«С мамой давно случилось?» — ошеломленный Витя еле-еле подбирал слова.
«Ясно все. Сегодня так сегодня», — кивнул Боря. — «Похоронить надо, да побыстрее. Соседи на вонь жалуются. Если бы не прошлое твое, уже давно бы ментов вызвали. Глянь, вся одежда пропахла. Почему не стираешь?»
«Я с работы, наверное, переношу это», — заикаясь, объяснил Витя и натягивал на ноги берцы.
«Там пыльно очень в комарке. Грязно. Еще я банку с клеем тащил, ацетон там и еще что-то».
Витя закивал и похлопал себя по кабуре в кармане куртки. Он шел следом за товарищем, как завороженный. В голове все смешалось, а перед глазами все плыло. Что-то было нечисто. Витя не чувствовал землю под ногами и будто летел над ней. Навстречу шли люди, в их лицах он видел презрение.
«Почему они так смотрят?» — с ужасом спрашивал он у Боря, но тот был немногословен.
«Погоди, сейчас дойдем и все решится».
Возле ресторана «Ласточка» Боря остановился.
«Ствол вытащи из кабуры, перезаряди сразу, с предохранителя сними. Я тебя здесь подожду, вон там на бордюре присяду», — сказал Боря и отошел в сторону.
Витя отдышался, пытался привести мысли в порядок, но ничего не вышло. Разум точно чем-то отравили. Из недр памяти наружу рвалось какое-то очень важное осознание, но нечто более сильное оттягивало его, не давало обрести ему форму.
Охраннику на входе Витя пригрозил пистолетом, приказал ему отвернуться к стене и поднять руки, а сам быстро прошел в зал, завернул к комнатам за занавесками и ворвался в самую дальнюю. Там сидели трое, выпивали. Завидев оружие, они засуетились.
— Ты чего? — хрипло, подавившись бутербродом с икрой, спросил тот, кто сидел посередине.
— Кто продюсер? — сквозь зубы прошепел Витя. — Кто мою Дашу убил?
Троица переглянулась. Хрипло ответил один из них:
— Брат, клянусь, мы не знали, что твоя. Она же тут скандалить начала, как я ее за собой повел. Говорила, что мужик у нее — афганец. Прости за ради Бога, если сможешь. В натуре никогда бы так не поступили, если б знали, Витя.
— Откуда ты меня знаешь? — удивился тот.
Тогда один, что сидел слева, сказал остальным:
— Да он же тронутый, не помнит ничего. Снова мозги поплыли. Полгода уже сюда бегает. Мститель Горенов.
— Пасть закрой! — оборвал его Хриплый.
— Витя, вспомни меня, брат! Очнись!
Витя дернулся, будто вынырнул из воды и жадно глотнул воздуха.
— Ты мне приказал Дашку убить. Это я в нее стрелял? — проскулил он, опуская пистолет.
— Нет, нет! Ты чё? — Хриплый выскочил из-за стола и подошел к Вите. Тихо, почти на ухо, он сказал: — Ты Академика убирал, помнишь, который твою бабу лапал? Она же от него всё убежать хотела, вот и пришла к нам.
— Я не убивал. — Витя покрутил головой. — Я в стену стрелял, там никого не было.
— Ты его травил, братуха, помни! — настаивал Хриплый.
Витя стиснул зубы, развернулся и быстро пошел на улицу. Боря сидел через дорогу на бордюре, курил. Витя спрятал пистолет в карман, огляделся по сторонам и сел рядом. Тоже достал сигарету.
— Слушай, Борька,— протянул он, черкая зажигалкой,— ты же в БМП сгорел.
— А как же ты сейчас здесь? — прошептал Витя с комком в горле.
— А я не здесь, родной,— усмехнулся Боря.— Я вот тот.
И он трижды ткнул Витю пальцем в лоб.
— Многие после Афгана другими вернулись. Это тебе не в летний лагерь съездить. Она смеется, а там, как прежде, идет война.
— Ясно, — выдохнул Боря. — Не затягивай только. Сейчас они с тобой посисюкали, а завтра людей пришлют. Раньше мы с тобой просто разбираться бегали, а сегодня с оружием пришли. Такого они прощать не будут. Не нужны им проблемы, понимаешь? Ты же их чуть не завалил.
— Зачем ты меня сюда опять привел? — едва не плача выдавил из себя Витя.
— Я не приводил, братан, — улыбнулся Боря. — Ты сам сюда пришел. Тебе после смерти Дашки и без того было туго, а потом еще и мама. Похорони ее, ладно? Нечего ей второй месяц мертвой лежать. Хорошо, хоть лето холодное было. Смрад по подъезду не разлетается. И не звони никому, сам порешай. На кладбище договорись, с батюшкой там. И сделай хоть что-то, чтобы мозги поправить. Они заржавели у тебя совсем. Через раз работают, скрипят.
Витя кивнул, встал, отряхнул штаны и медленно поплелся домой. Дома он поцеловал маму в щеку, сказал, что обязательно ее вылечат. А сам оставил входную дверь открытой.
Зашел в ванную, прижался головой к холодному кафелю и поднес пистолет к подбородку.
«Родненький!» — закричала мама из комнаты.
Витя затрясся. Взгляд упал на рыжую полоску ржавчины в раковине. Так и не почистил, — прошептал он. — «Не успею. Надо в здравом рассудке умереть».
«Не печалься, мой хороший», — ласково пропела Даша откуда-то из коридора. — «Они же еще в Ласточке».
Тоска обуяла Витину душу. Мысли о смерти растворились.
«Братан, ты всем отомстил за Дашку», — подхватил Боря из-под ванной. — «И академику».
Витя вздохнул и поставил оружие на предохранитель. В груди вспыхнула ярость.
«Дорогие мои, я скоро приду», — бросил он и двинулся в прихожую. Там Витя быстро обулся, натянул куртку и вышел за дверь.
