Фотограф. Часть 2
Был уже одиннадцатый час вечера, когда в комнату фотографа снова постучали – робко и тихо, будто спрашивая: «Есть кто дома? Если нет, то я, пожалуй, пойду».
Скрикс медленно перевел взгляд со стены на дверь, вытер о себя вспотевшие ладони и пошел открывать.
На пороге стояла Лиза Комарова. Девушка нерешительно переминалась с ноги на ногу. Те же сандалии, джинсы, та же льняная туника и плетеные браслеты на тонких запястьях, вот только на голове появилась безразмерная кепка, одетая задом наперед, и выражение лица тоже изменилось – стало настороженным, как у маленького лесного зверька, почуявшего запах лисьей норы.
– Извините, что так поздно. Это вы Николай?
Скрикс посторонился, но входить гостья не спешила, продолжая мяться у входа.
– Мне звонил какой-то человек…
– Да, Валерий Николаевич, мой знакомый.
– Он сказал, что вы нашли пакет с документами. Это, видимо, тот самый пакет, который я потеряла на Галерной улице.
– Вы не узнаете меня, Елизавета? – спросил Скрикс, пристально глядя ей в глаза. – Это ведь я фотографировал вас, когда вы бросили пакет и бежали от убийцы.
– Убийцы? Какого еще убийцы? – Лиза напряглась и сразу как-то вся сжалась, в глазах ее читалось недоверие. – Какой-то дегенерат просто хотел меня напугать, сунул в лицо вонючую куриную лапу… Что ж, у него это отлично получилось. Орала я громко, бежала быстро.
– Хорошо, пусть будет куриная лапа, – кивнул фотограф. – Может, вы все-таки войдете?
– А может, вы просто отдадите мне мой пакет? – попросила Лиза. – Времени много, а мне домой. Если начальник узнает, что я его потеряла, то мне конец. Одним увольнением не отделаюсь. Отдайте мне пакет, Николай, пожалуйста.
– Держите, – Скрикс взял с кровати бандероль и протянул девушке.
– Спасибо, – Лиза сразу же прижала пакет к груди, словно боясь снова его потерять. – Я пойду. Извините, но мне нечем вас отблагодарить.
– Вы можете войти, – сказал Скрикс.
Развернувшись, она заспешила по коридору. Фотограф закрыл дверь и в течение часа снова смотрел на стену.
Потом он бросил взгляд на часы, решил, что времени прошло достаточно, и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Скрикс прошел один пустой коридор, затем второй и третий… Девушку он нашел в туалете. Лиза Комарова забралась с ногами на подоконник: она сидела, обхватив колени руками, и плакала. Вся ломкая, тоненькая фигурка ее при этом дрожала как осиновый лист. Окно было забрано решеткой. Там, в фиолетовом сумраке, словно гигантские синие киты, медленно проплывали облака.
Услышав стук шагов по кафельной плитке, Лиза повернула голову.
– Я не могу найти выход, – сказала она, проведя кулаком по мокрой щеке, и большие глаза ее смотрели по-детски жалобно. – Я заблудилась. Лифт не вызывается, телефон не ловит… Что это за место?
– Пойдем, Лиза, – тихо произнес фотограф. – Не надо меня бояться. Здесь ты в безопасности. Это всего лишь общежитие, и здесь живут… люди.
Скрикс не сказал, что, сколько ни броди по коридорам, никого из так называемых «людей» не встретишь. Стучать в запертые двери номеров, дергать дверные ручки и даже кричать, пусть даже и на разрыв голосовых связок, – бессмысленно и бесполезно. Нет здесь никаких других жильцов, нет здесь никаких других комнат; вернее, они есть, но сейчас они так же далеко, как Венера, Марс или Плутон. Весь этот мрачный, унылый, с облезлыми стенами лабиринт, с коридорами, лестницами, бутафорскими дверями и аварийным санузлом, на плане общежития выглядит как стандартная комната под таким-то номером и расположенная на таком-то этаже, и то, что внутри она больше, чем снаружи, – так этим в Старой Общаге никого не удивишь. Все здесь умело приспосабливалось под вкусы и потребности постояльцев, а Скрикс любил темноту, обожал сырость, как будто в прошлой жизни он был мокрицей и шевелил усищами среди сочащихся влагой труб и ржавых вентилей.
Убаюкивающе-мирно журчала вода в протекающих унитазах. Рыжие разводы на потолке казались полотном художника-абстракциониста или причудливой картой края озер и рек, закольцованного горными хребтами.
– Я тот, кто хочет тебя спасти. Я твой друг.
– Я не понимаю вас. Выпустите меня! – взмолилась она, а затем произнесла одними губами: – По-жа-луй-ста…
– Нельзя, – покачал головой фотограф. – Я выведу тебя отсюда, Лиза, но завтра.
Девушка едва заметно вздрогнула. Скрикс помолчал, покусал задумчиво губы, потом добавил:
– Быть может, ты голодная? Я попрошу, чтобы принесли ужин.
Лиза медленно, одну за другой, спустила ноги вниз и подняла с пола многострадальный курьерский пакет.
– Я так устала, что мне уже все равно… – пробормотала она.
– Я постелю тебе матрас, – сказал Скрикс. – Но для начала ты выслушаешь от меня много странных вещей. И выслушаешь очень внимательно.
Елизавета Комарова равнодушно пожала плечами и отправилась за своим проводником. Несколько раз она останавливалась, бегло, с отчаянием в глазах оглядывалась по сторонам, потом нервно сглатывала и, ускорив шаг, догоняла ушедшего вперед фотографа.
Блуждания по коридорам Старой Общаги в какой-то степени подготовили девушку ко всему, даже самому невероятному, размазав границу между реальностью и фантасмагорией, подобно напитанной влагой губке, если провести ею по тонко написанной акварели. Для начала Скрикс показал Лизе фотографии на стене. Пока девушка приходила в себя, фотограф сидел рядом с ней на кровати и монотонным голосом рассказывал о своей работе, картах, Потайном клубе, чудовище Хорсе и мессире Гольденбрунере, который не успокоится до тех пор, пока не прикончит Лизу, чтобы заполучить в свою коллекцию фотографию ее последнего вздоха. Не поверить ему было уже невозможно – фотографии Скрикса были более чем убедительны: ни один обычный фотограф такое никогда в жизни не снимет.
Лиза встала с кровати и еще раз посмотрела на стену. Мертвецы на снимках: спокойные и кривляющиеся, с глазами выпученными и полузакрытыми, мужчины и женщины, старики и дети – словно приглашали ее к себе, зазывая в свой жуткий потусторонний клуб.
– Почему вы меня спасли… там, на Галерной? Почему теперь заманили сюда? Только не говорите, что из жалости. Я не поверю.
– Даже рыбак может иногда отпустить пойманную рыбу, – Скрикс говорил медленно, с расстановкой, словно пробуя каждое произнесенное слово на вес. – Думай не о том, хочу я тебя спасти или нет, и не о том, испытываю ли я жалость. Ты лучше вообще ни о чем не думай, Лиза, просто знай – я тебя спасаю, и совершенно не важно зачем.
Мотнув головой, словно вытряхивая из нее назойливые образы или мысли, Лиза отвернулась от стены и обратила взгляд на Скрикса:
– И все-таки вы подлец, Николай.
– Я фотограф, – безэмоционально ответствовал Скрикс.
– Нет, – Лиза сдула в сторону выбившуюся из прически прядь волос. – Вы подлец. В первую очередь подлец, а уж потом фотограф.
В дверь постучали. Старушка в белом чепчике прикатила на тележке ужин. Молча удалилась.
– Скажите, Николай… – произнесла Лиза, критически осматривая лежащую на тарелке говядину, – что это за странное свечение в верхнем правом углу на каждой из фотографий? Брак, засветка?
– Нет, – Скрикс отложил в сторону надкушенный кекс. – Это называется асфоделус. Я говорил тебе, что карты одного вида имеют разную категорию?
– В обычных игральных картах такого нет. Например, король пик равен королю червей, а дама бубен равна даме крестей. В нашей игре, Лиза, все по-другому. Победит тот король или та дама, у кого выше уровень асфоделуса. Асфоделус определяет количество баллов или же, если говорить проще, силу данный карты. По количеству баллов карты для удобства разделены на десять категорий, и максимальный балл, который может получить карта, – шестьсот шестьдесят шесть.
– Красивая цифра… – заметила Лиза. – Какое-то сборище сатанистов этот ваш Потайный клуб. Но я не совсем поняла, что такое асфоделус? Можете объяснить на пальцах?
– Ну… – Скрикс задумался, как простыми словами выразить то, что и ему самому не было до конца понятно. – Это что-то вроде эмоционального выброса энергии. Любое событие в жизни человека сопровождается таким выбросом. Чем ярче событие, тем сильнее выброс, тем больше очков асфоделуса.
– Ясно, – Лиза безнадежно вздохнула над истерзанной ножом и вилкой говядиной, поняв, что еда в горло совершенно не лезет да и само это место мало способствует появлению аппетита. – Если человек мирно окочурится во сне, у него маленький асфоделус, если же его перед смертью долго и затейливо мучает десяток дипломированных садистов – большой… А какой асфоделус должен был быть у меня, Николай?
– Об этом спроси у Хорса, – сухость ответа отбивала всякое желание уточнять. – Не мучь себя едой. Не хочешь – не ешь. Пойдем, лучше покажу тебе агрегат.
И фотограф провел гостью за занавеску, где громоздилась затейливая машина, похожая на сильно уменьшенную копию раритетного паровоза. Спящие стрелки манометров, рычаги и тумблеры, обшитый латунными листами цилиндрический корпус, заклепки – все это, казалось, куда больше связано с профессией машиниста, нежели фотографа.
Скриксу было важно, чтобы девушка доверяла ему – полностью и безоговорочно, в противном случае ничего не получится. Ради этого он готов был показать ей все что угодно, достать с полки любую вещицу, на которую только укажет ее любопытный взгляд, и говорить, говорить, говорить… Ведь чем больше говоришь, тем легче недоговаривать.
Агрегат девушку не заинтересовал, в отличие от уходящих в потолок стеллажей, которые были доверху забиты диковинными предметами. Здесь было много всего такого, что хотелось потрогать и посмотреть. Многие из вещей казались безумно древними, но Лизе почему-то в первую очередь бросился на глаза изящный, оправленный серебром пузырек из синего стекла – наверное, потому что совсем недавно с пузырька заботливо стерли пыль и поставили на видное место.
– Забавная вещица, – сказала Лиза, взяв пузырек с полки и любуясь, как красиво и таинственно преломляются в нем лучи красной лампы. – А что бултыхается внутри? Дайте угадаю! Какой-нибудь средневековый яд? Верно?
– Нет, – ответил Скрикс. – Это асфоделус.
– Да, причем в чистом виде. Раньше, много веков назад, не было технологии, способной перенести его на фотопластину, – начал объяснять Скрикс. – Поэтому эссенции человеческих эмоций помещали в такие вот емкости. Как бы нелепо это ни звучало, но в те далекие времена игроки не перекидывались в карты, а… мерились склянками асфоделусов.
– Значит, Потайный клуб существовал уже тогда? – задумчиво прикусила губу Лиза.
– Нет, – ответил фотограф. – Но какие-то его аналоги, разумеется, были.
– И чей асфоделус запечатан в этом пузырьке?
– Яна Гуса. Его сожгли на костре в пятнадцатом веке, обвинив в ереси. Хорошая смерть. Асфоделус первой категории, большая редкость…
Фотограф взял у Лизы пузырек и осторожно поставил его обратно на полку.
– Шестьсот шестьдесят шесть из шестисот шестидесяти шести… – пробормотала девушка. – Бедный Ян Гус.
Перед сном, разворачивая на полу матрас, Лиза внезапно разговорилась. Ни с того ни с сего ей вдруг захотелось рассказать всю свою жизнь, провести хоть кого-то по заросшим чертополохом тропинкам собственной памяти. Забредать туда – все равно что идти по стеклам, но вдвоем не так страшно и не так больно. Скрикс как нельзя лучше подходил для такой прогулки. Он был слишком никакой, чтобы можно было его стыдиться, а потом упрекать себя за излишнюю откровенность.
Она ошибалась. Скрикс лежал на кровати, отвернувшись к стене, и слушал. Чем дольше он слушал, тем сильнее его знобило. Какой же все-таки шельмец этот мессир Гольденбрунер, ловкач из ловкачей! Лиза еще не кончила рассказывать, а стиснувший зубы фотограф весь уже дрожал от нетерпения, ничем его, правда, не выдавая. Скрикс не помнил, чтобы хоть раз в жизни его обуревали эмоции такой силы. Если бы в темном углу комнаты притаился сейчас фотограф, чья специализация карты экстаза, то асфоделус Скрикса был бы в районе четырехсот баллов, а это чертовски много!
Кто бы мог подумать, что эта скромная улыбчивая девушка успела так много повидать на своем коротком веку? В десять лет она похоронила мать, в тринадцать – отца, в девятнадцать – разбившуюся на мотоцикле сестру. Сама Елизавета тоже однажды побывала на границе жизни и смерти – какие-то подонки подловили ее, шестнадцатилетнюю девчонку, на озере, избили железными прутьями и бросили умирать. Нашли Лизу только через день – окровавленную, с переломанными костями, обезвоженную, но живую… Ничего, восстановилась, остались только шрамы… Любовь у нее тоже была, большая, сильная, закончившаяся преждевременными родами и полугодовым курсом реабилитации в психиатрической клинике. Ребенка, разумеется, у нее отобрали. И только в прошлом году девушке удалось наконец хоть за что-то зацепиться, поступив на первый курс Института искусств. Казалось, жизнь худо-бедно налаживается. Самое светлое воспоминание, которым Елизавета поделилась со Скриксом, многим показалось бы странным, но фотограф с удовлетворением поставил у себя в уме еще одну, последнюю галочку: Эрмитаж, Франсиско Гойя, «Портрет Антонии Сарате»…
«Итак, – мысленно резюмировал Скрикс, – девятнадцать карт… Жизнь ее настолько богата эмоциональными потрясениями, что составляется колода из девятнадцати карт! От «Рождения» до «Катарсиса»!.. И почти каждая тянет на первую категорию… Если Гольденбрунеру удалось каким-то образом их собрать, то… Господи, да этот мессир просто гений! Получив карту смерти, он пустит по ветру каждого, с кем схлестнет его судьба за игорным столом…»
Лиза уже давно спала, а фотограф все думал, и опасные, кощунственные мысли мельтешили в его голове толпою крикливых еретиков.
Утром через день на кровати фотографа снова сидел Хорс, и вид у него был болезненно-нездоровый. Бедняга явно нервничал.
– Готово, – подтвердил Скрикс и протянул гостю теплый конверт, в котором лежала фотография, не успевшая еще остыть после извлечения из раскаленного до двух тысяч градусов агрегата.
– Вы меня извините, но я должен проверить… – с этими словами Хорс аккуратно надорвал конверт и, вытащив дрожащими пальцами снимок, принялся его внимательно разглядывать через особое стеклышко, которое, видимо, было дано ему Гольденбрунером.
– Да, конечно, – в ожидании вердикта Скрикс отошел к занавеске и скучающе замер со скрещенными на груди руками.
– Ого! – поднял голову Хорс, и глаза его сияли. – Я, конечно, не самый сильный специалист, господин Скрикс, но, черт возьми, это же первая категория! Первая!
– Шестьсот десять баллов, – уточнил фотограф. – Я проверял по таблице. Видите, Хорс, я вас ничуть не обманывал. Девчонке в самом деле оставалось жить меньше суток. А смерть-то какая! Просто подарок! Выпала ночью из окна, и никто этого даже не заметил, а когда заметили, оставалось лишь отскрести тело от асфальта и увезти в морг.
– Должно быть, она долго мучилась, – заметил Хорс, любуясь снимком с таким умилением, будто это была фотография его самого в грудничковом возрасте, когда он еще и представить не мог, каким станет чудовищем.
– Да уж, да уж… – согласился Скрикс.
– Вот ваши деньги, господин фотограф, можете не пересчитывать.
Всего минуту назад Скрикс и думать не думал, что Хорс умеет так широко улыбаться.
Потайный клуб открывал свои двери по пятницам, но только в последнюю пятницу месяца во всех его помещениях, начиная от парадной лестницы и заканчивая курительными комнатами, царила особая атмосфера праздника и вместе с тем было нечто, от чего одни гости таинственно переглядывались и перешептывались, другие, напротив, полностью уходили в себя, третьи травили байки и сами же над ними хихикали, а четвертые так вообще прятались неизвестно где, чтобы появиться в самый последний момент – аккурат к ударам большого гонга и поднятию занавеса.
Да, это был день игры. Скрикс вместе со своим сопровождающим явился в Клуб заранее и сразу же попросил лакея принести им плащи и маски.
– Извините, господин Скрикс, но плащи с масками выдаются только игрокам и их секундантам… – лакей вежливо поклонился.
– Я игрок, а это мой секундант.
– В таком случае пройдемте за мной.
Лакей отвел их в особую комнату, куда через пять минут прибежал толстенький губастый человечек в изумрудном костюме, представившийся распорядителем игры.
– Вы ведь фотограф, господин Скрикс.
– Тогда позвольте напомнить вам правила…
– Простите, господин Рисницкий, но правила мне хорошо известны.
– Просто фотографы так редко участвуют в игре, что я подумал…
– Ничего-ничего, – Скрикс взял лежащую на диване маску и примерил ее перед зеркалом.
– То есть вы знаете, что вам как фотографу запрещено иметь в колоде карты, сделанные вами самолично?
– Минимальная ставка сегодня равняется пятистам калигулам. Не сочтите за дерзость, господин Скрикс, но правила требуют, чтобы я удостоверился в наличии у вас такой суммы.
Секундант фотографа, уже успевший натянуть на себя как плащ, так и маску, раскрыл перед администратором кожаный саквояж, содержимое которого было настолько финансово убедительным, что толстый человечек сразу же поднял руки в жесте, означающем: «Извините, господа, вопросы исчерпаны! Удачной игры!»
На внутренних разворотах плаща находились карманы, около сорока, куда игроки помещали карты, сортируя их по своему усмотрению. У Скрикса была золотая маска, у его секунданта – серебряная. Плащи были черными, одинаковыми, разве что у секундантского отсутствовали внутренние карманы.
– Подождем начала игры здесь, – сказал Скрикс. – Игрокам после переодевания запрещено расхаживать среди гостей.
– Через полтора часа прозвучит гонг, и мы сойдем вниз.
– Что мне все-таки нужно будет делать?
– Ничего, просто стоять за моей спиной.
Оставшееся до игры время они сидели молча и смотрели, как танцует в камине огонь. Из-за опущенных барочных портьер доносился шум улицы, а за высокими дверьми вовсю веселились гости и хлопали бутылки шампанского.
Но вот наконец прозвучали первые удары гонга. Под аккорды до минорной пассакалии Баха в банкетном зале медленно поднялся занавес, открывающий темный проход с уходящими вниз ступенями. Все сразу же смолкли и один за другим, тоненькой струйкой потекли в эту щель. Особенно тяжело приходилось дамам – пышные с кринолином платья и туфли на каблуках мало подходили для прогулок по узким и темным лестницам, но, к счастью, у любой дамы на этом празднике поблизости обнаруживался кавалер, готовый прийти на помощь: взять под руку, ну или, на худой конец, – помочь подняться.
Спустившись, гости размещались между колонн просторного подземного зала круглой формы со стенами из ракушечника и внушительных размеров бронзовой люстрой под кессонированным потолком. Центральную часть занимал большой игровой стол. Он был овальной формы и, согласно правилам, расчерчен на сектора. Двадцать игроков в плащах и масках стояли вокруг стола на равных расстояниях друг от друга, каждому из них соответствовал свой сектор. За их спинами находились секунданты, держащие в руках ларцы с игровыми фишками. Одна фишка равнялась пятистам калигулам.
Интересно было рассматривать замерших за колоннами гостей. Лица большинства из них были либо удивительно, до какого-то жуткого неправдоподобного совершенства красивы, либо напротив – омерзительно уродливы. Казалось, что середины просто не существует. Казалось, надев фраки и платья, сюда одновременно спустились как боги Олимпа, так и приспешники самого Гадеса. Пахло дорогим парфюмом, дамы – о, эти чарующие волшебные цветы! – шуршали платьями, кто-то чихал, цокот шагов по мраморному полу поглощался пористой фактурой стен, звук становился глухим, и казалось, что все это происходит в полусне; гости чаще предпочитали общаться жестами и мимикой, чем словами, натужно скрипели кресла в ложах для особо важных персон, хотя большинство мест в игровом зале все-таки были стоячими.
И вот появился Крупье – человек огромного роста, облаченный в красную мантию; на нем была маска и, по-видимому, очень тяжелая, поскольку представляла собой целиковую бычью голову, к тому же еще покрытую сусальным золотом (а может, она и была отлита из золота? Кто знает!), и только рога этой твари были черными.
Крупье поднялся на подиум и, опустившись в массивное кресло, объявил о начале игры. Быстро провели жеребьевку, дающую право первого вызова. Маски на игроках были для того, чтобы никто из них не знал, против кого играет. Раунды проходили достаточно живо и по-деловому. Игрок, являющийся хозяином раунда, делал вызов, выкладывая на стол некоторое количество фишек. Вызов доставался тому, кто предложит ставку наибольшего размера. После этого противники рубашками вверх раскладывали на столе карты, а потом открывали их одну за другой. У каждого была своя тактика – кто-то уповал на силу своих карт, кто-то выстраивал комбинации, а кто-то просто надеялся на Бога или на черта, но ни тот ни другой обычно не помогал. Победитель не только забирал себе выигрыш, но и колоду противника. Проигравший снимал маску и уходил в зал.
Несмотря на то что все игроки были в масках, Скрикс сразу же узнал мессира Гольденбрунера. К счастью, других фотографов смерти в зале не было, и никто, кроме Скрикса, не видел, как над одним из игроков внезапно возникло и прямо на глазах стало разбухать большое черное пятно.
Когда выпал его черед быть хозяином раунда, человек этот выложил на стол сразу двадцать игровых фишек. И только пятеро посмели ему ответить, выложив двадцать пять. Недолго думая, Скрикс предложил свою ставку – тридцать. Хозяин раунда внезапно захотел утроить сумму. Фотограф благоразумно отказался, и, поскольку желающих перебить ставку не было, человек со знаком смерти над головой вынужден был играть против Скрикса.
Открывать карты можно было в любом порядке. С каждой стороны в поединке участвовало сорок карт. Двадцать из карт его противника, как предполагал Скрикс, должны были составлять комбинацию кадров из жизни Елизаветы Комаровой.
Раунд получался достаточно упорным (колода фотографа оказалась на удивление сильной, и даже пара карт работы Виртюка пришлась к месту), но чем дальше – тем больше Лизиных фотографий ложилось рубашками вниз, обнажая комбинацию, против которой уже ничего нельзя было поделать. Вот окаменевшая Лиза получает известие о смерти сестры, вот она сливается в любовном экстазе с тем, кто уже через месяц бросит ее и назовет сопливой дохлячкой, вот капля ее крови повисла и замерла на самом кончике травинки – там, у лесного озера, а вот и Эрмитаж… Франсиско Гойя… портрет Антонии Сарате… Что бы она ни делала в этой жизни, рядом всегда оказывался фотограф.
И вот наконец открылась та самая карта – смерть на асфальте, шестьсот десять баллов, первая категория. По залу словно пронесся ветер, публика – вернее, та ее часть, которая знала толк в игре, – была покорена красотой комбинации. Если бы не запрет, наверняка послышались бы аплодисменты и крики «браво».
«Сейчас или никогда, сейчас или никогда…» Скрикс провел рукой по игровому столу – фишки рассыпались, карты смешались. Обычно это означало, что игрок признает поражение. Фотограф снял с себя маску и передал ее своему секунданту. Краем глаза он заметил, что противник его, мессир Гольденбрунер, испуганно вздрогнул, видимо ожидая увидеть под маской кого угодно, но только не Скрикса.
– Раунд завершен, – громовым голосом протрубил Крупье. – Проигравший, выйдите из-за стола.
Но тут Скрикс поднял руку и произнес:
– Я подаю протест. Я обвиняю своего противника в жульничестве. Карта смерти является подделкой, и я могу это доказать!
По залу снова пронесся ветер, на этот раз холодный.
– Подайте мне эту карту, – невозмутимо произнес Крупье.
Секундант мессира Гольденбрунера (по-видимому, это был Хорс, кто же еще?) взял со стола фотографию и, поднявшись на подиум, передал ее в руки человека с бычьей головой.
Тот взглянул на нее, медленно обвел взглядом молчащий зал и объявил:
– Нет! – закричал фотограф, хотя, по сравнению с голосом Крупье, крик его казался еле слышным повизгиванием. – Карта фальшивая! Смотрите!
Под дружный вздох всего зала Скрикс сорвал маску со своего секунданта, и все увидели, что это девушка.
– Вот она, живая Елизавета Комарова! – надрывался Скрикс, чувствуя, что еще чуть-чуть – и его голосовые связки лопнут, словно струны скрипки, по которым вместо смычка внезапно провели железной кочергой. – Она жива! Она не умирала! У нее не может быть карты смерти! Этот игрок обманщик!
Дальнейшее произошло очень быстро. Люстра под потолком моргнула и погасла, зато зажглась другая, кроваво-красного свечения, находящаяся за спиной Крупье.
– Согласно Кодексу, тот, кто умышленно нарушил правила игры, никогда не выйдет из этих стен, – возгласил Крупье, поднимаясь с кресла, и его гигантская рогатая тень упала на игровой стол.
Мессир Гольденбрунер скинул маску и, рвя на себе волосы, начал что-то кричать и доказывать. Но тщетно! Крупье махнул рукой, и в то же мгновение с потолка ударила молния. Все, что осталось от мессира, – так это горстка черного пепла…
– На сегодня игра закончена! – Крупье трижды ударил в гонг и покинул зал.
Следом начали расходиться и все остальные. Некоторые из игроков снимали маски с досадой и раздражением, поскольку вступить в игру им так и не удалось. Кое-кто из гостей, лично знавших Скрикса, подходил к фотографу и поздравлял его с такой неожиданной счастливой концовкой. Карты и фишки покойного были переданы ему как победителю.
Изготовить такую фальшивку, чтобы провести сначала Хорса, потом Гольденбрунера, а под конец и
самого Крупье, – искусство особое. Если подумать, то не так уж сложно сварганить постановочный кадр чьей-либо мучительной смерти, но вот подделка асфоделуса… – нет, это решительно невозможно! И тем не менее Скрикс придумал, как изготовить фальшивку, которую не раскусит ни один эксперт и которую даже такие, как Крупье, обладающие сверхъестественным чутьем на ложь, как бы ни приглядывались и ни принюхивались, примут за подлинник.
Фотография со смертью Лизы Комаровой была, конечно же, постановочной. Девушка красиво растянулась на асфальте в луже томатного сока, выпучила глаза, сдвинула набок челюсть, и Скрикс все это красиво сфотографировал. Однако секрет феноменальной по качеству фальсификации заключался в том, что одновременно с нажатием на спуск фотограф разбил об асфальт тот самый пузырек из синего стекла, который недавно так заинтересовал Лизу и в котором хранился асфоделус погибшего на костре Яна Гуса. Высвобожденная из разбившегося пузырька энергия смерти, смешанная с невыносимой физической болью, мгновенно и четко зафиксировалась на фотопластине. Шестьсот десять баллов из шестисот шестидесяти шести…
– Береги себя, – произнес Скрикс, когда в четыре часа они с Лизой стояли на набережной канала, и вокруг было пусто, сумрачно и тихо.
– Спасибо вам, – сказала Лиза.
– Теперь тебе ничто не угрожает.
– Хорс прагматик, он занят поисками нового хозяина. Ему не до тебя.
– Спасибо вам еще раз. Прощайте, Николай.
Девушка ушла, а фотограф еще какое-то время стоял, смотря на черную воду и отражающиеся в ней фонари. А потом и он отправился домой.
В кармане у Скрикса лежали все девятнадцать карт. Когда Лиза умрет – а это рано или поздно случится, – фотограф будет рядом, и тогда он один станет обладателем уникальной колоды. Картами необязательно играть – их можно просто вставить в альбом и, перелистывая страницы, любоваться ими под светом потолочной лампы. Из всех альбомов, которые Скрикс хранил в кованом сундуке, этот будет самым ценным.
Он ведь не только фотограф – он еще и коллекционер…
