потерянные
Я уже длительное время находился в бункере. За этот срок я лишь углубился в его тайны, которые он не спешил раскрывать, что только усилило мои догадки о его природе. Каждый день в этой мёртвой тишине был лишь доказательством, что бункер D-9 — это нечто большее, чем просто заброшенное убежище.
Сам же Первый день стал временем вынужденного застоя. Я просто отдыхал, постоянно нанося горькую мазь на синяки, чтобы восстановить этот драгоценный ресурс — здоровье. Я лежал на голом бетоне; его грубая, ледяная крошка впивалась в кожу, а воздух был пропитан запахом сырой земли, ржавчины и застоявшейся, мёртвой воды. Холод проникал в кости, но я не позволял ему отвлекать. Даже в состоянии покоя, ушибленная плоть пульсировала с тупым, ритмичным постоянством. Я также заставил себя пересилить ноющую волну и начал выверенное, медленное исследование своей каморки.
Во время этого первичного осмотра я быстро обнаружил в потолке ржавый люк, но лестница, ведущая к нему, была демонтирована снизу. Люк оставался закрытым, но этот факт — что пути наверх нет — сразу поставил меня перед суровым выбором: либо вперёд, либо смерть. Без света продвижение было муторным и бессмысленным, к тому же, я не мог отмахнуться от ощущения, что тьма впереди слишком тяжела. К счастью, я нащупал рядом что-то мягкое — пачку истлевшей бумаги. Я достал зажигательный стержень. Крохотное, вспыхнувшее пламя стало хрупким щитом против вековой тьмы, которая лишь отступила на шаг.
В дрожащем оранжевом свете я увидел полки, заваленные пыльными коробками и той же самой бумагой. А в углу, где мрак был особенно густым, лежали консервы; не зная их срока и качества, я всё же ощутил в этой находке проблеск надежды.
В последний момент я увидел дверь. Это была обычная железная дверь, но она была наглухо завалена всякими вещами: полками, коробками, кусками бетона. Это была удача, чистый, незаслуженный дар. Однако я тут же одернул себя. В этом мире, где каждый выживший день куплен кровью, удача — не милость, а лишь вре́менная задержка неизбежного, и я ненавидел этот слепой механизм. В моей нынешней слабости, когда каждый вдох отдается болью, единственный путь от потенциальной угрозы оказался наглухо перекрыт. Лишь после этого мгновенного облегчения я понял: эта баррикада была кричащим свидетельством паники. Ясно было, что здесь не просто прятались; они либо пытались удержать нечто внутри, либо, уходя, не желали позволить этому нечто выбраться наружу.
После того как огонь погас, я продолжил сидеть и восстанавливаться. Мой Компаньон все это время был возле меня. Он сидел не просто спокойно, а испуганно и настороженно. Его перья были взъерошены, а взгляд не отрывался от заваленной двери, словно он видел то, что было мне недоступно. Я медленно протянул руку и осторожно погладил его по спине. От этого нежного прикосновения птица расслабилась, ее перья немного пригладились, и она перестала напряженно смотреть на завал.
Шел второй день, и я посвятил его полному бездействию: желал, ел и пил, давая телу шанс на скорейшее восстановление. Боль отступила от острого пика к постоянному, низкочастотному гулу, который я научился игнорировать. Я постоянно ощупывал ушибленные места, следя, чтобы мазь не стиралась, и замечал, как Компаньон вздрагивает от малейшего звука, исходящего из бункера.
В те короткие минуты, когда я чувствовал себя совсем подавленным, Компаньон подлетал к моей шее и осторожно прижимался крохотной головкой. Эта белая птица была единственной, кто в этом бункере вызывал у меня улыбку. Мы умудрялись даже играть в полной темноте: я протягивал палец, а он осторожно хватал его клювом. Он успокаивал меня своей близостью, а моё прикосновение, в свою очередь, передавало ему чувство безопасности, снимая напряжение с его взъерошенных перьев.
На третий день я уже чувствовал себя немного лучше, хотя ноющая боль ещё не уходила. Птица сидела тихо, а я ощупывал плоть, следя за тем, как сходит опухоль. Я решил развести мини-костёр из коробок, что я видел ранее, чтобы обеспечить себя более стабильным светом и теплом. Однако при быстром, расчетливом анализе, это оказалось сложно. Затевать шумную, сложную работу, когда ты не полностью восстановлен и не знаешь, что скрывается за завалом, было бы глупо. Я решил отсрочить эту идею на будущее, когда обрету полную силу.
С четвертого по восьмой день ничего особого не происходило, если не считать резкие и приглушённые звуки за дверью. Все эти дни я жил в режиме минимальной активности, концентрируясь на том, чтобы не давать боли отвлекать внимание от звуков за стеной. Каждый раз, когда скрежет усиливался, я успокаивал вздрагивающего Компаньона. Я услышал знакомый мне рык зомби, но он был перемешан с инородным, тревожным шумом: скрежет по бетону и тяжёлые, отсчитывающие шаги. В догадках я перебирал множество вариантов, пытаясь классифицировать угрозу по звуку. На столе оставалось лишь два логически обоснованных варианта: это был либо Броненосец — медленный, но невероятно крепкий мутант, либо Человек-Оружие (Крим), — мутант, чьи ладони, вместо привычных рук, были покрыты кожей, из-под которой вылезали очень острые кости, способные формировать любое подходящее оружие.
Я изо всех сил надеялся, что за дверью окажется Человек-Оружие (Крим), потому что столкновение с Броненосцем было бы критической тратой ресурса: с ним я смогу справиться только с помощью единственной гранаты, и то при удачных обстоятельствах, когда сумею закинуть эту гранату ему в уязвимое горло.
На девятый день всё изменилось. Зомби и кое-кто ещё начали двигаться с какой-то неизвестной мне интенсивностью. Постоянные звуки шагов и истошный скрежет по бетонным стенам бункера резали барабанные перепонки. Мой Компаньон был в сильнейшей настороженности из-за этого грохота, его тревога была почти физически ощутима. Спустя час хаотичные звуки вовсе пропали, словно орда куда-то двинулась и разом перешла в другой сектор. Последующий день я посвятил тщетной попытке понять, куда именно они ушли. Это было крайне нелогично для зомби, но я допускал, что, возможно, это была миграция — единственное объяснение, не требующее вмешательства чужого, разумного фактора.
На десятый день боль почти полностью ушла. Только иногда, при очень резких движениях, я чувствовал остаточную, тупую боль в глубине мышц. В этот момент я понял: время восстановления закончилось. Завал снаружи не вечен, и тишина — лишь временная передышка. Я принял решение двигаться вперёд. Предстояло демонтировать завал и войти в совершенно неизвестное пространство бункера.
