***

Морозило. Электрические импульсы стройной прохлады поздней осени щекотали пальцы, резко и ритмично подергивавшиеся от этого, будто оные были подвешены на ниточки. И всякий раз, когда или большой, или безымянный, или какой иной подскакивал на месте, за окном раздавался стук разбивающейся о кровельную сталь капли — глухой, мертвенный, необычайный. С пару часов назад прошел послеполуденный дождь, по заведению порядка города N, ядовито-мерзкий, короткий и бесшумный, но оставляющий после себя наипоганейшее настроение, и, впридачу к нему, заполняющий каждый карниз стекающей и капающей точно на самые нервы треклятой водой. О том, чтобы солнечный луч заглянул в комнатку, где буйствовал сквозняк, не могло идти и речи. Но вовсе не оттого, что оно скрылось за тучами, а оттого, что съёмщик этой и еще одной комнатушки редко раздвигал толстые жаккардовые шторы геометрического узора — спасительный занавес, уберегающий его от самоличного лицезрения орошённой улицы. А иногда и сухой. Порою же и вовсе купающейся в благодати мягкого тепла приволжской глубинки. Человеком он был, по крайней мере, считал себя категоричным, и мнение свое изволил переменять хотя бы раз в день, а то и реже, и касалось это и штор.

Поспорить с этой твердой непреклонностью во всяком действии не могли и советы доктора, которого наш герой всем сердцем любил и почитал. Немаловажной деталью стоит счесть тот факт, что мало кому из имевших в своей медицинской карте направление в дом умалишенных по одной с ним причине, доводилось привязываться к врачам. Люди в халатах в их глазах воплощались целым спектром фантастических созданий со страниц книг Толкина, Лавкрафта и Иисуса из Назарета, и нечасто стрелка безумного колеса фортуны останавливалась на каком-нибудь безобидном существе. Еще реже на таком, какое, по мнению больного, находилось в нашем мире ради его спасения. Наш герой относился к последнему из представленных случаев, и оттого полученные перед выпиской из «дурки» наставления Константина Яковлевича — так по фамилии-отчеству величали его психиатра — считал библейской заповедью. Всего их было пять, и звучали они следующим образом:

«Авксентьюшка, каждый день делайте записи в своем дневнике»
«Авксентьюшка, не слушайте Егора Летова»
«Авксентьюшка, не пейте кофе»
«Авксентьюшка, не заводите домашних животных»
«Авксентьюшка, избегайте во время прогулок ювелирных магазинов»

Сидя на последнем приеме, он впитывал их, как губка, и это дало свои плоды. Спустя месяц после того, как Авксентий исполнил свою мечту, томившую его душу на протяжении года — с размаху хлопнул железную дверь психиатрического диспансера с изрытыми небесного цвета плесенью краями и залился после этого гиеньим смехом — заповеди доктора и его безграничное добросердечие остались единственным, что он помнил о том. Помимо, конечно, его преклонного возраста и широкой родинки на левой щеке. Голос Константина Яковлевича, лицо, повадки растворились в горькой эйфории и были замещены типичными представлениями о мудром старце.

И сейчас мерзнущие Авксентьевы пальцы, ревматические и неухоженные, постукивали по его бокам в ожидании, когда обладатель их отыщет глазами в комнате письменный стол. Несмотря на то, что убранство являло собой скромный набор из длинного дивана с низкими ручками, напоминавшими вафельные трубочки из-за коричневых узоров на бежевом жаккарде, ободранного «бабушкиного» платяного шкафа со снятой дверью, на которой обыкновенно помещается зеркало, пузатой тумбы, настенного телевизора в четырнадцать дюймов и того самого письменного стола, жилец нередко терялся и в ней. В такие мгновения внутри его черепа устанавливалась невесомость: мысли взмывали в небо и упорхали как воробушки, не оставляя и шанса на борьбу, а полость между костьми и непосредственно мозгом делалась болезненно ощутимой, отчего все внимание Авксентия переключалось на животное подавление этого специфического ощущения, оставляя тело своевольничать. До болезни ему в этом помогала чашка обжигающе горячего кофе без молока, но перечить третьей заповеди не хотелось, поэтому он героически перетерпел.

Наконец, он за рабочим местом закалывает челку-шторы, пушистые медно-рыжие пряди которой полезли в лицо. Перед возвращением они тянулись до самых плеч и не давали ему покоя, почему были срезаны самим Авксентием кухонными ножницами на третий день после переезда из палаты в советскую однушку. Остальные же волосы густой, слегка волнующейся гривой спускались по сутуловатой спине до ключиц и на концах закручивались в четко разделенные между собою локоны. Это вкупе с крупным вздернутым носом и смугловатой кожей делало его похожим на молодого Родомонта, но, разумеется, без боевой отваги и пылкого нрава сарацинского полководца. Авксентий с подростковых лет гордился этим сходством, хотя и никто из его окружения и не слыхал о таком замечательном персонаже средневекового эпоса, и считал ее своим единственным утешением при взгляде в зеркало. Не любил он то, каким уродился, и нелюбовь эта с годами приняла форму абсолютного отвращения к собственной внешности. А в студенческие годы, которые, впрочем, еще и не минули, поскольку хворь застигла Авксентия в самом расцвете сил — на третьем курсе политфака — им даже некоторая барышня, коей, увы, и след простыл после ухода в академический отпуск, что льстило еще меньше. На тот же месяц пришлась и трагическая гибель родителей Авксентия в автокатастрофе, безусловно оставившая след на его психике.

Немного помявшись и потянув шею, чтобы к голове прилила кровь, юноша взял с краю стола дневник, из которого торчала закладка с изображенным на ней в духе прерафаэлитов странствующим рыцарем. Ею он отмечал страницу, на которой делал последние заметки. Под книжечкой в стопку лежали зеркало и несколько журналов, а по другую сторону от них — посверкивала высокая фарфоровая кружка, из которой по утрам студент пил чай. В другой ладони Авксентия уже наготове была черная ручка, но молодой человек не спешил приступить к делу.

Последние две недели содержание его дневника варьировалось в крайнем случае от «Нахожу себя здоровым. Прогулялся до магазина под Алису, на лестничной клетке поговорил с соседкой и посмотрел по ТВ документалку» до «Нахожу себя здоровым. Полежал после обеда под Алису, почитал Вальтера Скотта, посмотрел по ТВ какой-то ментовской сериал. Когда молодой человек решит прервать заурядную последовательность механических действий, было лишь вопросом времени. Поэтому, собрав волю в кулак, Авксентий задался закономерным вопросом:

«А что, если Константин Яковлевич был неправ? Он снял траурную вуаль с мира многих мне подобных жалких букашек, из руин превратив в цветущие райские сады, но тоже поставил на конвейер свое занятие, перестав задумываться о его смысле, как случилось это со мной и жалким блокнотишкой, на который я попусту спускал время и силы?»

Так и не открыв записной книжки, он щелчком запустил ее обратно на край стола, а ручка без какого-либо усилия над нею укатилась на пол и осталась обрастать грязью у стены. Юноша захотел привстать, но был оборван новой мыслью, если можно дать это гордое имя поразившему его абсурду.

«Аксён, брось ты это! Каждодневная морось после обеда здесь в порядке вещей, вечерний телек стал твоей второй натурой, а еще по четным дням недели ты завел себе привычку перекидываться парой слов с молодой матерью из соседней квартиры. Неужто среди всей этой рутины не найдется место еще одной повадке? Я ни капельки не сомневаюсь, Константин Яковлевич посчитал бы ровным счетом так же. Не бреди и закончи начатое.»

Через несколько минут Авксентий снова подобрал дневник, но разразившаяся внутри него борьба так и не позволила написать и слова убористым косым почерком, потерявшим свою стать за время пребывания в лечебнице. На то, чтобы прийти к компромиссу, он потратил еще с четверть часа безынициативного и теперь точно лишившегося смысла горбления за столом, и, когда его все ж осенило, только порадовался тому, что ушло у него не полчаса и не час, а всего-навсего пятнадцать минут.

Однако, и этого хватило, чтобы позвоночник его затек и начал чудиться инородным телом, застрявшим внутри эдак заноза, и пускавшим по организму импульсы щемящих спазмов.

Неправильный рот юноши покривился, роняя небрежное «Свежий воздух точно дурь прогонит, и Авксентий метнулся к короткой прихожей, минуя коридор в пару летящих шагов. Набросив классическое бежевое пальто, которое он предпочитал всему дивному разнообразию предлагаемых модой 21 века цветов и фасонов, и запрыгнув в высокие кожаные сапоги, он провернул в скрипучем замке ключ и тотчас оказался уже на выходе из подъезда.

Звуки разбивающихся о крышу капель успел прекратиться, отчего невнятное, кислое выражение лица студента переменилось, а на его квадратных втянутых щеках зарозовел матовый румянец. Ноги повели его куда глаза глядят, чему юноша и не сопротивлялся. Единственным, что имело для него сейчас значение, было желание избавиться от остатков вины перед Константином Яковлевичем. И только после того, как позади остались несколько дворов с висящими на турниках коврами, стирающими себе до дыр об обветшалые горки штаны карапузами и шаткими качелями без спинок, Авксентий определился с пунктом назначения.

В получасе ходьбы от панельного серого дома, заключенного между такими же панельными многоэтажными домами, в непосредственной близости от которых располагалось кольцо еще десятка скучных панельных домов, располагался зеленый островок городского кладбища. Никакими примечательными особенностями, о которых можно было бы поведать, оно не обладало, помимо одной-единственной: прошлой осенью прогулка Авксентия там обернулась преждевременной встречей с санитарами. Мигалки, характерные всплески дрянной ноябрьской грязи под колесами, лязги «Хватай урода! Ну и осел, куда брыкаешься! Ты хоть понимаешь, что творишь?» замелькали перед глазами, как пестрая мозаика, растягивая улыбку молодого человека до ушей. Это символичное место как нельзя лучше подходило для финального противостояния между двумя позициями, неспособными ужиться в одной голове.

Оттого Родомонту нашего времени пришлось круто повернуть и еще через пару картинных провинциальных двориков войти в частный сектор и последовать по безлюдной скверной дороге, к которой прилегал не менее скверный тротуар из пестрой щебёнки, который его роскошная прическа жаловать не станет. Авксентий то и дело ворчал на ямы и на то, как плачут по оным дорожные службы, но и не гнушался признать, что погода ввечеру выдалась на славу. Спину его грела ласка ясного солнца, а бывший совсем недавно зловредным сквозняком ветерок игрался с рыжими локонами. От сердца отлегло, и, повязав пальто на поясе и оставшись в одной рубашке с длинными, просторными, как сам несоизмеримый лучезарный небосвод, рукавами-фонариками, юноша наслаждался поэзией природы, нашедшей место и в один из самых тоскливых и суровых месяцев календаря.

Расставание с этой благодатью всколыхнула его: вернуться в населенные, но неестественные и безрадостные каменные джунгли означало распрощаться и с отрадой от прогулки без верхней одежды. Глотая досаду от потери недолгого экстаза, Авксентий застыл и напоследок оглянулся. И этот миг, когда взгляд его устремился к горизонту, с молодым человеком произошло неожиданное приключение.

Упоенный и околдованный, он столкнулся с самым, что ни на есть, бесстыжим вторжением. Нечто крохотное, непонятной фактуры, толкнуло его собою в левую ногу. Одновременно с этим ушей Авксентия достигло горластое, скорее не кошачье, а птичье «Ряв!», и, отскочив от удивления, он обнаружил подле себя крохотного, как ему казалось, едва в этом мире присутствовавшего и бог весть каким образом вырвавшего из себя этот вопль котенка. Настырное создание, очевидно, изголодалось и намеревалось выбить у студента какие-никакие крохи еды, и было более, чем уверено в себе: когда юноша опустился на корточки, чтобы прикоснуться к тощему животному, ушастый резво полез по его руке, оставляя за собой шлейф из затяжек на пальто. Дымчато-пепельные глазенки, каждый по пять копеек, черного, как вороново крыло, котенка жадно впивались в растерянные, нервно задергавшиеся глаза Авксентия, да так, что тот не успел и заикнуться о заветах Константина Павловича.

Решение приютить малыша было принято бесповоротно, когда вокруг не обнаружилось ни чего-либо похожего на листовку о пропаже домашнего любимца, ни мамы-кошки.

Авксентий бережно оттянул котёнка, которому на скорую руку придумал кличку Каркуша, и усадил в глубокий карман пальто, шутливо веля сидеть тихо. Две буйные головы двинулись домой под тихо напеваемую юношей для новоиспеченного четвероногого друга «Колыбельную» Летова. Никакой другой студент не знал, и уж тем более не знал, как так вышло, а Каркуше пришлось по душе аккомпанировать своим мурлыканием и идущим по кругу строчкам о каких-то каторгах и каналах и уничтожении половины Европы. Лившаяся ручьем песня изредка прерывалась вздохами перешедшего на торопливый шаг юноши.

Он загорелся патетической идеей попробовать себя в качестве спасителя. Никакой иной не могло родиться в голове Авксентия после испытанного душевного подъёма. Вместе с ней пришло и убеждение, что Константин Павлович запретил ему заводить питомцев из-за недоверия, недооценив ответственность своего бывшего пациента. Предрассудки ранят, но людям тщеславным они будто надрезают струны души, заставляя сомневаться в достигнутом, по их мнению, совершенстве, ввергают в мрачные и настойчивые споры с собой и вынуждают искать все больше способов доказать свою значимость. Для Авксентия сделанный вывод о двуличии наставнической фигуры, которую он боготворил, сделалась как раз таким шагом к достижению безупречности и очищения от сумасшествия.

Голос молодого кошачьего отца зазвучал громче. Если поначалу юношу едва мог кто услышать помимо Каркуши, то, когда частный сектор скрылся из виду, его переходивший на высоких нотах в фальцет бархатный баритон начал приобретать все более раскатистое и яркое звучание, наполняясь силой и страстью. Сказалась, должно быть, детская мечта сиять на сцене мировых рок-фестивалей. Признаться, Авксентий и сейчас был готов зажечь публику под громогласный рев тяжелой музыки, подарите только возможность.

По всем законам хорошего произведения талантливого юношу, чье сердце билось в унисон с отзывавшейся прекрасным эхом в его груди мелодией, должен был заприметить вышедший на променад во время кофе-брейка менеджер именитого продюсера, пригласить на прослушивание и после предложить перспективный контракт. Он и сам вообразил себе это, и даже вынул из кармана Каркушу, репетируя перед ним как перед будущим покровителем свой выход. Но действительность, порою неприглядная, не терпит чересчур много витающих в эмпиреях, и уже изобрела для Авксентия наказание.

—-Эй, певец, ты откуда такой взялся?

Остановил молодого человека, откуда ни возьмись, женский оклик. С крыльца с отличительной вывеской «Золотой 585» на него наставляла корявый частокол зубов, треть из которых составляли золотые, испитая старуха в желтом льняном платочке и покрашенными в ядовитый бордовый космами, торчащими из-под него во все стороны. Не успела голова непризнанного артиста повернуться на ее голос, как Каркуша был помещен обратно в свое убежище, а сам он от удивления стал ни с того ни с сего жадно заглатывать всем ртом воздух.

—Ты чего людей пугаешь, а? Тебя ведь за сумасшедшего примут! Еще и патлы какие, чего хуже случится, господи помилуй!

И дальше захрипела женщина, шустро спускаясь по пологим ступенькам и приближаясь к Авксентию. Встав вплотную к нему, она двумя пальцами дернула его за одну из задних прядей, не прекращая своих нравоучений.

—Знаешь, что в наше время за такое было? А ведь тоже носили, и тоже нефоры существовали! Но только вот пропорционально волосам у них росли и фингалы! И тепереча найдется кто с тебя за них спросить! Головой думай!

У юноши побежал мороз по коже. Он быстрым движением выдернул из костлявых пальцев чудаковатой бабки-морализаторши свой локон, ненароком при этом оттолкнув ее локтем. Ноги ее подкосились, и, зашатавшись, она упала бы, не окажись подхвачена позади тоже немолодым усатым прохожим в фетровой федоре и шерстяном двубортном пальто. Старуха, принявшая тычок близко к сердцу, зарычала и плюнула под ноги Авксентию, вызывая у того еще больший приступ растерянности.

Человек в шляпе погладил ее по плечу и присоединился к ней, заодно прибавив:

—Как тебе не стыдно так с бабушкой обращаться! Ты бы со своей так поступил? А вот представь ее на месте этой несчастной женщины! Сумасшедший!

Развернувшаяся сцена стала привлекать к себе внимание зевак, и, прежде чем Авксентий смог бы услышать еще одну нелестную фразу в свой адрес, юноша поспешил сделать ноги оттуда. Никто за ним не последовал, но он мчался так, будто его в самое негаданное место ужалила оса. Каркуша жалобно замяукал, почуяв, что хозяина обидели. Это и привело его в чувство. Авксентию вспомнилось: надо бы купить тому корма. Осматривая котенка еще тогда, он дал ему приблизительно месяца два-три, и был уверен, что тот уже достаточно взрослый, чтобы есть пакетированный корм, и Каркушу не придется поить молочком из шприца. Переведя дух, он заскочил в ближайший круглосуточный, где заодно решил и купить продуктов.

Пока руки горемыки были заняты возней с продуктами, голова его произвела на свет еще одно грандиозное умозаключение, за которым оставшаяся дорога домой пролетела в мгновение ока. Ему незачем сторониться ювелирных магазинов, поскольку перепалка со старухой не имела никакого отношения к причине, по которой Константин Павлович приказал ему не приближаться к ним. Лежал Авксентий в сумасшедшем доме из-за мании слежки, из-за которой ему в каждом ювелирном изделии чудились установленные негодяями из правительства камеры. Но, проходя мимо «Золотого 585», он не придал ни малейшего значения тому, что лежало на его прилавках, прекрасно видимых через стеклянные панели стен.

Возвратившись в свое жилище, сбросив с себя верхнюю одежду и бросив обувь прямо на коврике у порога, юноша с Каркушей за пазухой направился на кухню. Вытащив из круглой жестяной подставки, которую он смастерил недавно со скуки из кучки консервных банок, чайную ложку, Авксентий положил в чайное блюдце несколько ложек кошачьего влажного корма. Ушастый заоблизывался, так и предвкушая момент, когда он будет смаковать еду, источавшую для него, судя по восторженному виду мордочки Каркуши, аромат небесной амброзии. Опустив на пол тарелочку и поставив перед ней пушистого друга, юноша растерялся в нежных чувстах, прильнувших теплой волной к сердцу, когда он уселся подле того. Котенок набросился на еду, да так жадно, что, когда почти все блюдце было варварски опустошено, издал сдавленное «Ик!», и оторвался от трапезы.

—Набил пузо, все? —Отрезал Авксентий, расплываясь в той же улыбке, каковая была у него во время прогулки. —Иди сюда, поглажу!

Но Каркуша остался на месте. Помимо того, животик его, в моменте и вправду набухший, будто капля, которая вот-вот сорвется с высоты, судорожно затрепетал

—Чего с тобой, дружище? Переел?

Понял Авксентий, что происходит, когда взял его в руки. Каркуша заикал еще сильнее, но зато стало заметно, что конвульсии сильнее всего проявлялись у котенка в области шеи. Не оставалось сомнений: тот так жадно ел, что подавился.

Студент испугался и вскрикнул: у него не было ни малейшего понятия, что делать с малышом. Где-то на подкорке отпечатался старый мамин совет поступать по спине, чтобы вытрясти застрявший в трахее кусок еды, и он попытался это сделать. Каркуша неистово закричал сквозь преграду в горле, отчего Авксентий только впадал в панику. Именно она и сгубила котенка, когда юноша почти спас своего нового друга и завидел в его пасти тот заветный комок, у него промелькнула в уме задумка посильнее тряхнуть Каркушу, чтобы кусочек взял и разом вылетел. Не рассчитав силы, Авксентий затолкнул его обратно. Через несколько секунд после этого ушастый умер.

Взор Авксентия остекленел. От изумления с юношей сделался приступ, но куда более страшный, чем то было за столом. Кожа головы словно надулась, а из груди стали вырываться лихорадочные рыдания. Ударившись в необузданную надежду его остановить, он заварил себе кофе, но успокоительный напиток не возымел над ним действия. В беспрестанном ощущении зноя и пустоты он свернулся калачиком вокруг покинувшего котенка, а вскоре его веки стал оттягивать вниз тяжелый сон.

В беспамятстве он бормотал слова колыбельной, под которую успокаивал разгалдевшегося Каркушу, перепутавшиеся и сбившиеся в единый хоровод галиматьи сраженной горем неизлечимой души.

Разлепив глаза, Авксентий обнаружил себя в своей кровати. Голова его нестерпимо болела, а изо рта вылетали бессвязные обрывки предложений. Ему привиделся кошмар, поистине хаотичный и мрачный. Самым запоминающимся моментом во всей этой фантасмагории умопомрачения было явление Константина Павловича, в сердцах попрекавшего нарушением пяти заповедей. Но откатило Авксентия до того состояния, в котором он прибыл, затолканный медиками насилу в смирительную рубашку еще в машине психиатрической бригады, в дурдом, вовсе не оно, а экзистенциальное разочарование. Незыблемые правила, установленные достопочтенным доктором, ввергали его в несчастье, а нарушение их обернулось только большим горем!

Сорвавшись с постели, он импульсивно, не задумываясь, взял в руки зеркало и принялся изъедать расширившимися вдвое зрачками собственные черты: оскаленную верхнюю челюсть, сдвинувшиеся брови, образовавшие на лбу грозную перекладину, взъерошенные волосы, сбившиеся в воронье гнездо. Еще больше, чем на несправедливую судьбу он разъярился на себя, просто за то, что появился на свет.

—Гнил бы ты в чертовой психушке, ничего бы не поменялось! Пропади, пропади, пропади! Все пропади, ненавижу!Не-на-ви-жу! — нараспев завыл он и собирался было вышвырнуть зеркало в распахнутое им впервые за неделю окно, не прирасти оно к его руке, пусть и липкой от пота, но не настолько, чтобы намертво пригвоздить к себе пластик. Не сумев избавиться от зеркала, Авксентий с истошными всхлипами, подхлестываемый по спине невидимым бичом беспощадного, ужасного и бесцельного стремления, он рухнул на пол, закрывая лицо свободной ладонью.

Теперь он обречен постоянно созерцать себя — самый ненавистный с этих пор объект, нет, он не заслужил называться даже так! во всем обозримом мире! Нет, он не может позволить этому случится. С горячки Авксентий снова завалился спать, чтобы «на свежую голову разработать план» по уничтожению зеркала.

На второй день Авксентий задумал расплавить зеркало в духовке, раскалив ее до предела. Но оно вынесло и испытание и огнем, целым и невредимым вытащенное после получасу измывательств, во время которых только сам бедолага натерпелся катящегося в лицо раскаленного пара. Кроме того, зеркало после этого стало двухсторонним.

На третий день он пытал зеркало декоративным топором, который хозяин квартиры забыл вывезти с остальними своими вещами, прежде чем передать студенту ключи. Но под надсадными ударами Авксентия оно приобрело новое волшебное свойство: когда юноша в очередной раз проверял его состояния, на его отражении, бездушно пялящемся с той стороны, образовались чёрные очки в толстой круглой оправе, которые носил Егор Летов на одной из своих знаменитых фотографий. Ассоциация с не блиставшим здравым умом музыкантом не заставила себя ждать, и студент в обмороке рухнул навзничь.

Последующие три дня Авксентий так же усердно тужился сломить дух зеркала, но галлюцинации, которые только и успевали, что обзаводиться все новыми ипостасями, испытывали на прочность его собственный. То на его языке слюна оборачивалась терпким кофе, то нос его начинал расти в длину как на дрожжах, точно у Пиноккио, в общем, отголоски старой шизофрении поднимались со дна колодца его подсознания и принимались мутить воду. Желание не видеть себя, свалившуюся в пропасть ничтожную букашку, потерявшую свое счастье, было исполнено чудовищным образом.

Так наступил седьмой день его напрасных изысканий, всё уходивших коту под хвост. Не сумев расправиться с зеркалом, Авксентий решил уничтожить все свидетельства своего преступления против заветов Константина Павловича, чего бы то ему ни стоило.

Первым под руку попал Каркуша. Бездыханное тельце, убого гнившее на полу, было схвачено за шкирку и уже через долю секунды валялось на тротуаре в позе эмбриона.

В момент, когда сумасброд занес руку, чтобы это совершить, в нем что-то повернулось, затасовав в голове мысли и вернув ему ненадолго человечность, и он зажмурил превратившиеся в два пылающих огонька глаза. Но когда настал черёд недопитой чашки кофе, в висках снова забилось неистовство, и, прежде чем превратить ее в тысячи осколков, разбросанных посреди улицы, юноша проделал несколько нелепых пируэтов с нею, крепко сжатой в вытянутой здоровой руке, на которой набухали, синея, пульсирующие вены. Сгинувший в забытье Авксентий вслед за тем переключился на дневник, которому досталась самая кошмарная участь. Взяв с кухни острый нож, предназначавшийся для мяса, он раз за разом вонзал в него заточенное острие, после чего дергал из стороны в сторону, отчего от превратившегося в его руках в беспощадное оружие кары прибора отлетали крошки бумаги. Когда на записной книжке не осталось и живого места, она встретилась с Каркушей и кружкой.

Чудеса нерукотворные, творившиеся в сумерках в обыкновенном спальном районе города N, мигом произвели фурор среди их свидетелей. А Авксентий тем временем вошел в азарт и продолжил метать наружу вещи. Когда на голову одной из собравшихся под его окном любознательных местных энтузиастов прилетела шкатулка, терпение их лопнуло. Произошел звонок в «02».

Полчаса дожидались прибытия полицейских. Снятая с петель дверь упала в прихожую. Шагая прямо по ней, наряд оперов, при одном из которых на случай буйства дебошира имелся пистолет, принялся искать наверняка засевшего в шкафу тише воды ниже травы Авксентия. Не успели гости и моргнуть, как тот был обнаружен без сознания в углу своей спальни. Он сидел, весь обмякший, как тряпичная кукла, раскинув в стороны ноги и положив руки одна на другую между ник. Теплые струи крови сочились с его иссеченного и так, и эдак лица, из которого торчало с дюжину крупных осколки стекла. Левый глаз юноши почти что выскочил из орбиты, едва-едва держась, чтобы не упасть на расколотое зеркало, а с него — не перекатиться куда-то еще. На покривленной шее багровело еще несколько несколько неглубоких порезов, а голова никла к левому плечу. Многострадальное зеркало отошло от его ладони после того, как Авксентий разможил его о себя, а обратная сторона оного приобрела свой нормальной вид.

—Трупак, кажись! Смотри, взгляд какой. Но скорую вызвать надо..

Откашлявшись в кулак после омерзительного зрелища кровавой бани, которое встретило их в этой квартире, имейся она раком! воскликнул один из полицейских, мужчина лет тридцати с колючей щетиной, окаймляющей мясистый округлый подбородок. Его товарищи по службе, отличавшиеся большим хладнокровием, все же решили удостовериться, что юноша отправился в мир иной. В этом они искренне сомневались, поскольку на их опыте никто не умирал от ран, вызванных от удара о зеркало, в первые часы после их получения. И предчувствие не подведо: пульс у Авксентия еще стучал, поэтому было определено вызывать скорую не на труп, а на тяжкие увечья.

Доставленному в реанимацию Авксентию дали удовлетворительный прогноз, но и здесь Фортуна посвоевольничала и сыграла злую шутку. У психа началось заражение крови, от которого он и скончался еще спустя неделю.