Расплата • (PAYBACK) • Возмездие
Мне сказали, что придётся жить в новом месте, но я не возражал. Наоборот, я даже обрадовался, что съехал от Юн Джея. Там было просторно, уютно, комфортно. Так что даже если бы пришлось вернуться в общежитие для экзаменующихся, меня бы это не смутило. Возможно, из-за такого моего отношения мне и определили жильё похуже, хоть и не такое убогое, как-то общежитие.
— Я и подумать не мог, что здесь кто-то будет жить, так что пришлось наспех всё убрать...
Жена директора, которую я видел на корпоративной вечеринке, с виноватым видом снова и снова спрашивала:
— Тебе точно здесь нормально? Здесь же тесно, холодно, да и раньше это был склад.
Я и представить не мог, что моим новым жильём окажется мансарда в доме директора, поначалу я растерялся, но хозяйка выглядела даже более смущённой, чем я.
— Не понимаю, зачем ему это нужно, дом же большой, а он настоял, чтобы ты жил именно здесь. Прости, я сколько раз говорила, что это совершенно не вариант, но он упёрся, сказал, что только тут.
Я говорил искренне. По сравнению с общежитием, где я жил раньше, здесь даже маленькая ванная и довольно большая комната были настоящим дворцом. Похоже, ради меня быстро всё убрали и даже принесли мебель — на матрасе кровати всё ещё была плёнка. Я заметил книжный шкаф у одной из стен, доверху заполненный книгами. Видимо, когда убирали, шкаф решили не трогать. В основном там были мужские боевики и комиксы, а также книги в жанре уся. Заметив мой взгляд, хозяйка сказала.
— Раз вы актёр, то, может, книги и пригодятся, — сказал он, чтобы я их не выбрасывала. Так что смотри что хочешь, не стесняйся.
— Ах да, раз книгам не нужен запах табака, здесь курить запрещено.
— Можешь читать любые книги, но изменять — запрещено.
Я послушно кивнул, но на последних словах застыл и уставился на неё.
— Муж сказал, что женщин можно приводить только с восемьюдесятью восемью годами и старше, а мужчин — в любом возрасте, но категорически нельзя.
Она перечислила ещё несколько правил и пристально посмотрела на меня. Мне показалось, что я знаю, что она хочет сказать, и я решил опередить её:
— Если не хочешь умереть от ножа, это само собой разумеется, — улыбнувшись, согласилась она.
Я совсем не мог улыбнуться в ответ, а госпожа, похоже, всё ещё колебалась, не решаясь сказать что-то ещё.
— Отец нашего ребёнка действительно очень любит Джей.
Я лишь кивнул, подумав, что раз это известно всему миру, то у неё должна быть причина сообщать об этом так, будто это новость.
— Иногда мне кажется, что, если бы в воде оказались наш ребёнок и Джей, он спас бы Джей.
— Ну, если бы это случилось на самом деле, я бы заживо закопала отца ребёнка в цемент.
— Это просто означает, что он настолько дорожит Джей. Вы понимаете?
— Я беспокоюсь, что с Джей может что-то случиться. Отец ребёнка, вне всяких сомнений, бросится мстить за Джей, не оглядываясь по сторонам. Конечно, Джей очень способный и прекрасно справляется со своей работой, так что проблем быть не должно, но в этом деле меня что-то настораживает. Отец ребёнка твёрдо убеждён, что Тхэмин перешёл из компании в безымянное место только потому, что Джей хотел поручить ему следить за собой. Следить за изменами.
— Я знаю. Звучит немного нелепо.
— Мне кажется, что Тхэмин ушёл из «Дрима» не просто так, а потому что у Джей возникли проблемы. Ведь всем известно, что Тхэмин — человек Джей. Если с Джей что-то случится, Тхэмин уволят в первую очередь. Я права?
Когда я коротко добавил пояснение, лицо госпожи помрачнело.
— У меня к вам просьба. Пожалуйста, не дайте отцу ребёнка узнать о положении Джей. Если он узнает, то, возможно, бросит бомбу в «Дрим».
Её беспокойство, хоть и было преувеличенным, в какой-то мере казалось понятным. Вряд ли бомбу, но камень он мог бы и бросить. Всё-таки он тот ещё дядя, обожающий своего племянника. «Джею повезло», — пробормотал я про себя и лёг на кровать, пахнущую новой мебелью.
Усталость навалилась с опозданием. Весь день меня допрашивал президент под видом расследования, и я вымотался так, словно снимался несколько ночей подряд. Внезапно меня выгнали из агентства, вряд ли теперь я получу нормальную работу, и теперь придётся жить в мансарде, пропахшей книгами.
В этой ситуации нет ничего страшного. Скорее, головная боль — новый менеджер, который, словно свекровь, будет торчать рядом. Но если особых причин для беспокойства нет, почему я не могу уснуть? Сейчас всё идёт так, как я хотел. Я временно лишился работы, которую люблю, потерял удобное место для сна, расстался с дорогим человеком.
Неужели этого мало? Может, нужно бросить всё окончательно, упасть на самое дно, чтобы наконец заснуть? Леденящий страх окутал меня туманом. Когда я один, я не вижу дороги. Мне тяжело сделать даже шаг, но при этом я отчаянно цепляюсь за то, что не хочу выпускать из рук. Я, который должен страдать от чувства вины, но жадность к жизни держит меня за ноги.
Сейчас я растерян. Правильно ли я поступаю, не отказываясь от своих желаний? Что, если мне придётся бросить даже Юн Джея? В темноте мелькнул маленький огонёк. В тесной мансарде, отрезанной от мира, будто открылась дверь наружу — это засветился экран телефона. Как всегда, это был он. С экрана размером с ладонь он заговорил со мной, вытаскивая наружу.
Ах ты, придурок. Внутри вырвалось ругательство, но губы сами растянулись в улыбку. Я представил, как этот парень, внешне сохраняя бесстрастное лицо, внутри злится от голода.
Я снова рассмеялся. Сотрудники, которые сейчас работают допоздна вместе с ним, и представить себе не могли бы, что великий директор Юн, прославленный своим совершенством, может так не хотеть работать. Впрочем, он ведь тоже человек. Из-за того, что он вёл себя несвойственно ему, мне захотелось его утешить, но прежде я должен был кое-что выяснить.
— Что ты задумал? Почему президент стал моим менеджером?
— Угадай. Подсказка: сегодня у меня настроение — полная жопа.
Что за чушь? Какое отношение имеет то, что у этого типа настроение растянутое, как жвачка, к тому, что президент стал моим менеджером? Пока я не успел допечатать ругательство, на экране снова появились слова:
— Как ты собираешься меня разрядить?
С чего это я должен тебя разряжать? Я снова вспылил, но тут меня осенило. Подожди-ка, я уже чувствовал что-то подобное раньше. Тогда я, кажется, ходил в «Элис» к НайнТину… Бля, значит, он сегодня всё слышал. Президент уже успел ему рассказать. Мне стало по-настоящему обидно. Я не мог выразить всё медленным набором текста и сразу нажал кнопку вызова. И как только услышал голос собеседника, собирался быстро выпалить всё, что накипело, но гудки шли долго. В тот момент, когда я уже хотел сбросить, раздалось моё имя:
В тот миг, когда я услышал своё имя, слова вдруг застряли в горле. Говорит, что настроение — полная жопа, но почему моё имя произносит так нежно?
— Ты, почему… ответил так поздно?
Я прицепился к нему без причины, и в ответ услышал долгий выдох, будто он расслаблялся от напряжения.
[Пока я смотрел на твоё имя, высветившееся на экране. Ведь ты редко пишешь мне первым.]
— Ах, правда? Ну да, всегда в основном Юн Джей писал первым.
— Ты вечно занят. И если бы я написал без особой причины, ты бы точно разозлился.
[Если ты напишешь, я не разозлюсь.]
Пробормотал я про себя и провёл рукой по волосам. Почему так жарко?
— Ты же вроде был в плохом настроении?
[Раз ты позвонил без особой причины, настроение поднялось.]
Я встрепенулся и быстро выпалил с обидой в голосе:
— Не знаю, что там сказал начальник, но этого типа, то ли Гэвина, то ли Гэбаба, обругали и выгнали.
Я резко вскочил и сел прямо, скрипя зубами.
— Начальник тебе что, не рассказывал? После того как выгнали Гэбаба, он несколько часов допрашивал меня, как преступника. Блин, если бы я хоть тысячу вон получил от Гэбаба, мне бы не было так обидно.
— Я сегодня чуть кровью из ушей не пошёл, а какое мне дело до имени этого ублюдка?
[Важно. Потому что мне не нравится, когда ты называешь прозвищем того, кто не взял у тебя ни тысячи вон.]
Я отнял телефон от уха и с недоумением уставился на него. И только спустя долгое время ответил:
Раздался короткий смешок. После этого я снова лёг на кровать и ещё немного послушал его бредовые речи. Так этот бессмысленный разговор затянулся. Но ни он, ни я не предлагали первыми повесить трубку. Когда уже начала наваливаться сонливость, я закрыл глаза и слушал его голос. Но уснуть не мог. Мне было немного жаль, что это бессмысленное время проходит.
[Директор Элис — твой менеджер?!]
— Какое там повезло. Она в нашей работе ничего не смыслит. И мне кажется, он пришёл не менеджером, а следить за мной.
[Ха-ха, тогда тем более повезло! Если бы менеджер работал лучше меня, тебя бы у меня увели — а так хорошо!]
[Хм-хм… Кстати, ты слышал новости о директоре Юне?!]
Он резко сменил тему и повысил голос. Я на мгновение отодвинул трубку от уха и нахмурился:
[Говорят, окончательно решено, что директор Юн уходит с поста директора. Прямо с сегодняшнего дня в кабинет директора никто не выходит на работу.]
— Разве это уже не было решено раньше?
Когда я переспросил, менеджер ответил серьёзно.
[Ты что, не слышал, куда уезжает директор Юн?]
[Пошли слухи, что он возвращается обратно в Америку, где работал раньше.]
[Говорят, что команда директора Юна и начальник Пак уже полностью уехали в Америку. Так что все считают, что директор Юн тоже скоро поедет следом. Ты с ним связывался? Он не намекал, что уезжает далеко?]
Послушав ещё пару слов беспокойства от менеджера, я повесил трубку. И на мгновение уставился на телефон. Америка. Может, даже лучше, если этот парень спокойно уедет в Америку. Если останется в Корее, он же начнёт вытворять глупости, пытаясь отомстить.
— Что делаешь? Пора бы уже собираться выходить?
Как только голос бывшего менеджера стих, послышался голос нынешнего менеджера. Опять поход в горы? Последние несколько дней он только и делал, что водила меня в горы, говоря, что нужно закалять тело и дух. Я поднялся, надеясь, что сегодня не будет Бухансана, и замер. Выражения лиц у двух человек были разными. Нет, даже одежда различалась. На костюме — стрелки, как лезвия, ботинки блестели, как зеркало.
— У меня сегодня нет расписания.
— Похоже, ты удивлён. Ну да, ведь я уже притащил тебе работу — теперь ты, наверное, проникся ко мне уважением.
Я чуть не испугался, но при слове «уважение» сразу успокоился.
— Что тут может быть нового в уважении?
— Скажите мне, в чём дело. Чтобы я мог заранее подготовиться.
— Тебе готовиться нечего. Просто поедешь, улыбнёшься, поздравишь — и всё.
— Ага. Один мой знакомый открыл магазин в том районе. Я сказал, что приведу тебя. Чего у тебя лицо такое?
— Ну, будто ты растроган. Ладно, хватит. Мне тоже неловко, когда ты каждый раз восхищаешься моими способностями.
Выходя за ним из кабинета, я спросил себя: небесная ли это кара для того, кому не суждено умереть?
Бывший менеджер всегда повторял: «Остерегайся журналистов. Никогда не расслабляйся перед ними, не говори лишнего. Даже если сойдёшься лично — никогда не выкладывай всё, что на душе. Общаться с прессой буду я, так что по возможности вообще избегай контактов с журналистами». До сих пор у меня не было повода привлекать их внимание, и слова менеджера не казались мне реальностью.
Но когда впервые пришлось попасть в объективы камер перед журналистами, даже я невольно напрягся. Говорили — открытие магазина в квартале, а за пресс-линией толпились репортёры, которые вовсю щёлкали знаменитостей. Я припарковал машину неподалёку и обернулся. Менеджер и стилист, взбудораженные первым мероприятием, с восторгом глазели по сторонам.
— Журналистов очень много… хм-хм, сколько же их пришло.
— Шеф, это разве не та знаменитая айдол-группа вон там?
— Вон там, рядом с местом, где фотографируются, ждут своей очереди.
— О-о — вон там стоят в очереди, а потом по очереди подходят к той стене и позируют.
Мне самому хотелось раздать им номерки и отправить восвояси. Неужели сейчас самое время этим двоим прилипнуть к маленькому окошку и ворковать между собой?
— Это точно тот самый магазин в квартале, который открыл ваш знакомый?
Даже на мой вопрос они не оторвали взгляда от окна.
— Ага, точно. Дизайнер этого места раньше поставлял одежду для нашего магазина. Ого, кто бы мог подумать, что Хабон так крупно выбьется.
— А я знал, что Хабон добьётся успеха. Редко встретишь такого старательного и надёжного парня. И к тому же застенчивого.
— Да, он был очень застенчивым.
Они только и делали, что хвалили его, но выходить из машины даже не думали. К счастью, нас вытащили снаружи.
Ко мне подошёл охранник, который наводил порядок вокруг площадки, и крикнул это. Водительские обязанности они переложили на меня, сказав, что управление машиной — это дело роуд-менеджера, а не их. Я опустил стекло и попросил:
— Мы тоже собираемся войти, так что откройте, пожалуйста, въезд на парковку.
Я повернул голову и посмотрел на шефа. А приглашение?
— Нет такого. Хабон сказал просто прийти.
Ну, значит, так и есть. Я обернулся к охраннику. Тот бесстрастно открыл рот:
— Уберите машину, пока я не вызвал полицию.
Час спустя нам наконец удалось дозвониться до Хабона, и мы с трудом попали внутрь. К тому моменту прошло уже довольно много времени, журналисты почти все разошлись, и, к счастью, нас никто не снимал. Да и если бы остались — кому интересно фотографировать тех, на кого нет спроса. Однако нашёлся тот, кто пожалел, что мы не попали в объективы.
— Снаружи ещё остались репортёры, а мы просто так заходим? Это же неуважение к прессе!
Шеф спросил меня. Я уже собрался подойти ко входу в зал, но остановился и обернулся. Двое мужчин в строгих костюмах навострили уши, ожидая моего ответа.
— Нам не в том положении, чтобы соблюдать этикет с журналистами. Да и вообще, мы зашли через чёрный ход.
Верно, мы вошли через заднюю дверь, пробрались мимо штабелей коробок с одеждой в подсобке и как раз добрались до входа в зал. Но войти туда всё ещё не могли.
— Надо подготовиться, прежде чем входить.
Спрашивать было не нужно. Управляющий достал из сумки какие-то вещи. Затем они вдвоём надели солнцезащитные очки, по очереди посмотрелись в большое ручное зеркало, расческой привели в порядок волосы и даже нанесли бальзам для губ. После этого уставились на меня, стоящего с отсутствующим видом, и спросили:
— Моральная подготовка. Твёрдое обещание — что бы ты ни увидел внутри, даже если там будут толпы красивых и шикарных мужчин, ни за что не изменять. Иначе в твоём животе появится дыра, похожая на созвездие Большой Медведицы.
— Ха-ха, шучу. Чего ты так нахмурился?
— Это звучало слишком похоже на правду.
— Не может быть. Подумаешь, продырявить кому-то живот. Это же так сложно. От силы можно сделать три дырочки. Правда, стилист?
— Именно. Мне тоже больше трёх уже трудно.
Управляющий мягко улыбнулся. Иногда этот дядя пугал меня даже больше.
— Ну что, подготовка закончена, заходим?
Какая подготовка? Подготовка шампура, который проткнёт мой живот? Я хотел ответить, но развернулся. Однако, сделав шаг вперёд, я не услышал, чтобы кто-то шёл за мной следом. Оглянувшись, увидел, что оба стоят как вкопанные. Почему не идёте? От моего взгляда шеф кашлянул в кулак:
— Да, кстати, говорят, сегодня приходит новый роуд-менеджер. Хорошо бы, если это был старый, некрасивый и бесплодный мужик.
— ...И такой человек, надо полагать, отлично водит машину.
— А ты ведь сам хорошо водишь, так какая разница?
Тогда зачем вообще роуд-менеджер? Чтобы возить вас и устраивать экскурсии?
— Я вообще ничего не слышал о новом роуд-менеджере.
— И я нет. И, шеф, если вы нервничаете, просто подождите снаружи. Хватит задавать бессмысленные вопросы.
— Бессмысленные?! И кто, по-твоему, нервничает? Я просто хотел тебя подбодрить, чтобы ты не волновался. Раз уж зашла речь — внутри будет много известных знаменитостей, но ты не робей и не бойся.
Сейчас это говорил человек, у которого тряслись руки. Мне хотелось много чего сказать, но, чтобы не напрягать ещё больше этих двоих взволнованных дядек, я шагнул внутрь. К счастью, на этот раз мы легко прошли. Я впервые был в таком месте, но подумал: «Ну и что тут особенного?» Знаменитых актёров я и раньше видел на съёмках, так что ничего нового меня не поразит. На самом деле поразиться было чему — но совсем другому. Я отцепил от себя двух дядек, глазеющих по сторонам, поднялся на второй этаж, нашёл тихий уголок и отправил сообщение психованному:
— Это правда, что ты уезжаешь в Америку?
Как только я отправил сообщение, тишина исчезла.
От этого бойкого голоса я поднял глаза. Это был Чхэ Досан — человек, который всего за две встречи умудрялся вызывать во мне желание выругаться.
— Ты чего сюда пришёл? Деньги выбивать? Кто-то занял у тебя?
Я посмотрел на него и вспомнил самый распространённый вопрос, который корейцы задают во время ссоры: «Почему этот ублюдок говорит мне на „ты“?»
— Ага, сейчас ты подумал: «Почему этот ублюдок говорит мне на „ты“?» Но мы уже третий раз встречаемся, так что вполне можно на «ты».
— О, сейчас ты сказал мне «ты».
— Мы не настолько близки, но ты меня бесишь настолько, что я перешёл на «ты».
— Тогда и я буду так же. Буду говорить на «ты», потому что ты меня бесишь. Договорились?
Что значит «договорились»? Я не хотел с ним разговаривать и попытался уйти, но он не отпускал меня.
— Говорят, Юн Джей тоже уходит из агентства. А ты не уйдёшь?
Я же не рядовой сотрудник, куда мне уходить?
— Ты ведь всё равно не горишь желанием заниматься актёрством. Тот, кто мог бы прикрыть тебя, потерял влияние — зачем же держаться?
— Что ты вообще обо мне знаешь, чтобы так разглагольствовать?
— Одно знаю точно: ты реально плохо играешь. Настолько, что зрителям становится стыдно.
Правда это или нет — я проигнорировал, потому что он явно пытался меня задеть. Но следующие его слова оказались неожиданными:
— Если ты действительно хочешь играть, иди сейчас же в нормальную школу и получай образование. Телевизор — не тренировочная площадка, разве не бессовестно выходить с таким уровнем? Хотя, если подготовишься года три, может, тебя и можно будет терпеть.
Слова были наглыми, но совет был дельным. К тому же он во многом совпадал с моими собственными мыслями. Хотя это не значит, что я испытываю к этому парню благодарность.
— Но если у тебя нет даже такой страсти — уходи. Мне тошно смотреть, как такой тип, как ты, появляется на телеэкране в роли праведника и отмывает своё прошлое. Ты ведь всё равно не ради денег это делаешь. Ты уже достиг своей цели.
— Что за вопрос. Ты же выспрашивал у директора Юна. Он был настолько влюблён в тебя, что готов был на любые жертвы. Благодаря этому мы легко получили то, что хотели.
Легко получили — вот как он это видит.
— Вы так и не поверили моим словам.
— Я же говорил: тот ублюдок — псих.
Внезапно он громко расхохотался. Он смеялся так, что согнулся до пояса, и все вокруг обратили на нас внимание. Один из них подошёл и положил руку на плечо Чхэ Досана. Я тоже узнал это лицо. Не суперзвезда, но время от времени исполнял главные роли — мужчина-актёр лет тридцати.
— Что случилось? Рассказываешь что-то смешное?
— Ха-ха. Хён, ты знаешь этого человека? Это Ли Тхэмин.
Ли Тхэмин? Мужчина-актёр пробормотал моё имя, пристально посмотрел на меня и, видимо, вспомнив, спросил:
— А, ты, случайно, не связан с директором Юном из Dream?
— Да. Он любовник Юн Джея, бывшего теперь уже директора.
Его голос был негромким, но, видимо, это была тема, привлекающая внимание. Несколько человек уже открыто смотрели в нашу сторону, глазея на нас.
— Из-за неправильного выбора любовника он потерял своё место. Я думал, в Dream его будут до конца удерживать, но, видимо, нет.
Мужчина-актёр, похоже, заинтересовался предысторией, но уточнил только одно:
— То есть из-за этого парня директор Юн из Dream ушёл с должности?
Он указал на меня большим пальцем и, словно вспомнив, спросил:
— Кстати, о нём недавно не выходила какая-то статья?
— Да, хён. Вы видели ту статью? О том, как он, занимаясь бандитскими делами и работая на ростовщика, стал актёром. Впрочем, он настолько ноунейм, что реакции почти не было — мало кто его знает. Вот чему я действительно завидую. Правда ведь?
С этими словами Чхэ Досан снова хихикнул. Моё прошлое кому-то доставляет удовольствие — значит, я жил не так уж плохо.
— Ну, если только не убийство, трудно стать громкой темой. Кстати, а директор Юн случайно не брал у него деньги? Может, он его просто подкупил. Ха-ха.
Плевать я хотел на их перешёптывания за моей спиной и уставился в телефон. Пришло сообщение. От бывшего менеджера.
— Ты говорил, что директор Юн расследовал Хан Рён? Я тоже кое-что разузнал. Есть один человек, который хорошо знает Хан Рён, так вот он говорит, что та никогда не изменяла мужу во время брака. Это информация от очень близкого окружения, так что должно быть правдой. Он сказал, что если бы она изменяла, он бы знал — они же каждый день были вместе. И ещё: Хан Рён очень гордилась своим браком, и даже из-за чувства собственного достоинства она бы не стала изменять.
Если это не измена, значит, та записка действительно была адресована мужу. Я вспомнил новости о судебном процессе, которые передавал мне Юн Джей, когда приезжал из Америки. Он говорил, что она так старалась скрыть ту записку в тяжбе за наследство с детьми покойного мужа. Какой же секрет она пыталась утаить? Я снова вспомнил содержание записки:
«Я хочу каждый день пить золото, которое ты даёшь. Так что если любишь меня…»
— Может, и так. Человек, который бегал выбивать долги у ростовщиков, а потом ещё и брат у него умер.
Я остановил свои мысли и поднял глаза. Чхэ Досан, который продолжал смеяться, встретился со мной взглядом и перестал улыбаться.
— Ты же меня преследовал. Хочешь, чтобы я тебя трахнул?
Вокруг внезапно стало тихо. Чхэ Досан, в отличие от своего прежнего лёгкого тона, напрягся и, похоже, разозлился:
— Я знал о тебе ещё с тех пор, как ты раздвигал ноги перед директором компании, но ты реально жуткий тип. С чего бы мне тебя преследовать?
— А иначе откуда тебе знать моё прошлое, если о нём не было статей?
— Не смеши. Думаешь, твоё прошлое — государственная тайна?
— Тогда скажи, от кого ты слышал?
— Не знаю. Разве я запоминаю, что услышал где-то мимоходом? Твой менеджер или кто-то из твоего окружения распускал слухи...
— Никто из моего окружения не знает.
— Кто это был? Кто сказал тебе, что моего брата убили?
Глаза Чхэ Досана широко раскрылись.
— Убили? Я не знаю про убийство. Я слышал только, что из-за тебя брат погиб...
— Да, моего брата зарезали ножом из-за меня. Убили.
— Хочешь, расскажу подробно, как он истекал кровью и умирал?
Я сделал ещё шаг вперёд, и он отступил. Я посмотрел ему прямо в глаза и снова шагнул. Он знал, что на этот раз не сможет двинуться. Испуганные твари всегда так делают.
— Досан, ты ведь ещё не поздоровался с дизайнером?
Актёр, стоявший рядом с Чхэ Досаном, внезапно дёрнул его за плечо. Тот отступил, и будто чары рассеялись — его глаза вернулись в норму. Но лицо раскраснелось, он сглотнул слюну. Ему, видимо, стало стыдно, что он только что испугался меня, и, отходя, он бросил на меня хмурый взгляд.
Я почувствовал на себе взгляды и огляделся. Те, кто наблюдал за этой сценой, при моём взгляде резко отвернулись и поспешили уйти. Я остался один посреди зала, как островок, и вдруг рассмеялся. Ничего смешного не было — просто смех сам вырвался. Я направился к аварийному выходу, который увидел в поле зрения.
План был такой: посидеть около тридцати минут в узком коридоре аварийной лестницы, а потом найти шефа и увести его. Но с самого начала возникла проблема. Ещё до того, как я успел сесть, сверху послышался чей-то звук, и я снова выпрямился.
— ...Возьми себя в руки. ...Дурак, идиот. Если ты продолжишь здесь так сидеть, ты действительно станешь идиотом.
Сверху донёсся тихий бормочущий голос. Что это? Кто кому это говорит? Если это чей-то разговор, я не хотел мешать и собрался выйти. Я тихо направился к двери, но человек, сидевший на верхней лестнице, вздрогнул и узнал меня.
— Ох! Вы... вы сейчас уйдёте?!
Что за ерунда? Я поднял голову и увидел худого мужчину лет тридцати в очках, который смотрел на меня сверху через перила лестницы. С первого взгляда было видно, что он в плохом состоянии. Лицо белое как мел, лоб мокрый от холодного пота — чёлка прилипла ко лбу. И главное — он был один. Значит, он говорил это сам себе?
— Ещё пять минут, всего пять минут — и я выйду. Передайте им, пожалуйста.
Видимо, он подумал, что меня послали за ним. Что бы там ни было, судя по его состоянию, пять минут — это нереально.
— Я просто зашёл сюда передохнуть. Не обращайте на меня внимания.
— Так они не послали вас за мной?
Клянусь, я не считал свой вопрос странным. Но худой мужчина в очках, услышав мой вопрос, схватился за голову обеими руками и рухнул на пол.
— У-ух, я... кто я вообще такой?
Этого я не знал, но то, что он сумасшедший, — понял. Я снова взялся за дверную ручку, чтобы дать ему время насладиться безумием в одиночестве. Но тут до меня донеслось его мучительное бормотание:
— Я не могу выйти к людям. Я не знал, что соберётся столько народу. В голове пусто, я не знаю, что говорить...
В этот момент я вспомнил Хансу и не смог просто уйти. Тот парень, который превращался в каменную статую и трясся перед камерой, наложился на этого мужчину.
— Хотите, расскажу, как снять напряжение?
От моего неожиданного вопроса он моргнул.
— Да. Забудьте о нём, думая о другом.
Вариантов много. Но самый эффективный — вот этот. Я подошёл к нему и протянул руку. Он вздрогнул и отдёрнул плечо назад.
Но он, видимо, был недоверчивым — наоборот, сжал руку в кулак. Если ждать, пока он сам её протянет, можно провести здесь весь день, так что я вытянул руку и крепко схватил его за кисть.
— Ах, ах, что вы собираетесь делать с моей рукой?!
— Теперь запомните только это ощущение.
Какое ощущение? Я посмотрел ему прямо в глаза, в которых читался вопрос, и сильно сжал его руку.
Он сам вскрикнул, сам испугался и зажал себе рот рукой. Видимо, было очень больно — лицо и шея покраснели, а на глазах выступили слёзы. Я отпустил его руку и отступил, но он ещё долго не убирал ладонь ото рта. Наконец он ответил на мой вопрос:
— Очень... очень больно! Я думал, кости сломаются!
— Да ладно. Я не настолько сильно сжал.
— Нет, я серьёзно, мне показалось, что кости сломались!
Он поднял свою руку и принялся ею трясти, словно безжизненной костью без суставов. Я спокойно спросил:
— Кроме боли, ничего не чувствуете?
— А что ещё я должен чувствовать?!
— А, ну конечно, нервнич... Что?
Он перестал трясти рукой, посмотрел на неё, потом снова на меня. Так несколько раз повторил, и его глаза медленно расширились.
— Если почувствуете, что снова начинаете дрожать, просто вспомните боль в руке.
И вот человек, который ещё минуту назад был на грани смерти, выбежал прочь, словно самый воодушевлённый человек на свете. Как послушно он слушается. Подумав это, я опустился на лестницу, и тут на экране телефона загорелось имя психованного. Он без предисловий спросил:
— А я первый спросил в сообщении.
От неожиданного ответа я просто тупо уставился на телефон. Он дважды переспросил, где я, прежде чем я наконец разомкнул рот:
— Мероприятие в квартальном магазине, который открыл знакомый шефа «Алисы». Ты когда уезжаешь и когда вернёшься?
— Перед собой? Лестницу и аварийную дверь. Так ты когда вернёшься из Америк...
Я не успел договорить, как железная дверь с грохотом распахнулась. Тот самый мужчина в очках, который вышел недавно, просунул голову и крикнул:
— Кстати! Я забыл сказать спасибо!
С двух сторон доносились голоса — голова шла кругом. Я махнул мужчине в очках, мол, всё нормально, но он, всё ещё взволнованный, громко спросил:
— Вы разговариваете по телефону... А можно узнать ваше имя?
На этот раз я ответил собеседнику:
— А, он просто хочет узнать моё имя. У него нет плохих намерений!
— Нет-нет, я это ему говорил...
— А, тогда скажите мне ваше имя!
— У меня правда нет никаких плохих намерений!
С обеих сторон шум, голова кругом, и всё это до абсурда нелепо. Из-за того, что кто-то спросил имя, сразу обзываться? В пику психованному я открыл рот и ответил мужчине в очках:
Услышав имя, он покраснел и тут же исчез. Наконец-то один шумный исчез, и я обрушил на оставшегося всё невысказанное недовольство:
— То, что тот человек спросил имя у того, с кем я говорю по телефону, уже странно, но ты-то чего так прячешь своё имя? Оно что, государственная тайна?
[Иногда ты ведёшь себя настолько глупо, что мне становится спокойно.]
Бах — трубку положили. Я с недоумением уставился на телефон. Он не знает, где я, но по телефону приказывает, а я должен слушаться? Так я просидел пять минут. Подождал ещё около двух, а потом встал. Ладно, хватит. Вряд ли он сейчас распахнёт дверь и проверит, двигался я или нет...! Скрип — дверь открылась.
— О? Мне сказали, что здесь Юн Джей, но я вижу кое-кого, кому рад даже больше.
Это был Чон Ыйчхоль. Совсем не рад. Сначала Чхэ Досан ушёл, теперь этот. Что за открытие магазина — все нежеланные люди собрались? Так и покойный председатель Ким может явиться живой.
— Вы кого-то ждали? У вас удивлённое лицо при виде меня.
Он усмехнулся и встал передо мной, скрестив руки на груди. Загородил проход — и что дальше?
— Давайте будем дружить. Тогда сможем делиться интересными историями. У нас есть общие темы для разговора.
— Ничего такого нет, так что идите.
— О? Вам разве не интересно, что я хочу узнать о Юн Джее? Или почему я им интересуюсь?
От моего решительного ответа он не смог сдержать улыбку — губы широко растянулись.
— Вам правда не интересно, насколько ниже может упасть Юн Джей, теперь, когда он ушёл с поста директора?
Этот человек умел смеяться так же, как тот псих. Оба смеялись ненастоящим смехом, но этот был противнее.
Я посмотрел ему прямо в глаза и спросил:
— Почему? Ревнуете, потому что я проявляю интерес к Юн Джею?
— Если вы только при мысли о том, чтобы раздвинуть ноги перед Юн Джеем, уже обтекаете, тогда, наверное, да, я бы приревновал.
— Ха-ха, я об этом ещё не думал, но может, попробовать?
— Даже не смей. Не думал он. Наверное, каждую ночь представляешь, как сосёшь член Юн Джея, и дрочишь на это. Ах, да, он же слишком маленький, так что даже дрочить не на что?
— Ха-ха, не такой уж он и маленький. Хотя я никогда не использовал Юн Джея как материал для мастурбации, но раз уж вы так говорите, Ли Тхэмин, мне вдруг стало интересно.
Ха-ха, ха-ха. Он всё так же бодро смеялся. Когда я не отреагировал, он наконец перестал смеяться.
— Почему вы так на меня смотрите?
— Не знаю, в чём ваша цель, но одно мне кажется ясным.
— Вы хорошо подготовились. Выглядите как человек, который давно готовился делать вид, что ему всё равно, что бы ни услышал. Я знаю одного такого. Он завидовал тем, кто лучше него, но при этом хотел стать таким же, как они — ходячий комплекс неполноценности. Сейчас он в положении хуже собаки.
Он впервые не ответил, только улыбнулся. Я улыбнулся в ответ и охарактеризовал его одной фразой:
— Нужно прояснить недоразумение. Я просто случайно получил возможность появиться перед Юн Джеем.
— У Юн Джея появилась слабость. Это вы.
— Вы — слабость Юн Джея. Даже если это не любовь, вы всё равно его слабость. Вы наверняка заметили: Юн Джей не способен любить кого-то по-настоящему. То, что другим кажется любовью, на самом деле — просто собственничество. Навязчивость, которую принимают за любовь. Поэтому если вы умрёте, он, возможно, даже сделает из вас чучело.
— Вам противно? Или вы уже ожидали этого и чувствуете опустошение? Почему вы улыбаетесь?
Я улыбнулся? Ну конечно, потому что это смешно.
— Может, вы и хорошо знаете Юн Джея, но обо мне вы не знаете ничего.
— Мне плевать, какие чувства Юн Джей испытывает ко мне. Я считаю его чувства любовью. Важно то, что чувствую я. Так что мне не может быть противно или пусто от ваших слов.
— Ах, вы сейчас совершили ошибку.
— Вы только что показали на лице ревность. Так, будто вас бесит, что кто-то так сильно любит такого типа, как Юн Джей.
Из-за моего замечания он на мгновение стал бесстрастным, но затем снова улыбнулся:
— Теперь я понимаю, почему Юн Джей запал на Ли Тхэмина. Вы обаятельны. Может, бросите Юн Джея и встретитесь со мной? С вами я бы даже мужчину рассмотрел.
— Лучше приставайте к тому, за кем вы сами следите — к Юн Джею.
— К Юн Джею я испытываю интерес, но сексуального влечения нет совершенно. А вот в вас есть что-то.
— У вас, Ли Тхэмин, сексуальный взгляд. В нём есть что-то, от чего сердце начинает биться чаще.
Сексуальный? Да ёба... Я уже хотел выругаться, но сдержался. Заметив, что моё лицо окаменело, он удивлённо посмотрел на меня, а потом повернул голову. И тут же увидел причину, по которой я посерьёзнел. Псих стоял на середине лестницы, поднимающейся наверх. Конечно же, он смотрел на нас.
С чего вдруг этот парень здесь? Вопрос промелькнул в голове, но это было неважно. У психа было обычное лицо — никакого безумного блеска в глазах, как когда он вытворяет свои психованные штуки. И всё же моё сердце ёкнуло. Блядь, я же не изменял, с чего мне бояться? Я изо всех сил старался скрыть растерянность и сохранить невозмутимое выражение лица.
— А, так Ли Тхэмин ждал тебя здесь. Очень романтично. Ждать любимого в аварийной лестнице на мероприятии.
Не знаю, почему мне вдруг показалось, что псих сейчас достанет нож и убьёт его. Просто на мгновение меня охватил такой страх. Но псих, увидев Чон Ыйчхоля, легко улыбнулся, как обычно:
— Чтобы разозлить меня, придумай что-нибудь посерьёзнее. Тогда у меня появится желание отнестись к тебе серьёзно.
Чон Ыйчхоль с интересом улыбнулся в ответ:
— У меня не было намерения тебя злить, но что бы это ни было — я уже преуспел. Ты уже обратил на меня внимание.
— Всего лишь? Постарайся сильнее. Изо всех сил напряги свои мозги. Если ты будешь довольно хихикать от того, что я просто посмотрел на тебя, я покончу с тобой прямо сейчас.
— Покончу? И что ты можешь сделать?
— Не у тебя одного есть козыри в рукаве.
Улыбка Чон Ыйчхоля померкла, но он тут же ответил любезным тоном:
— Мне очень интересно, что это за козыри, но, по-моему, ты слишком блефуешь. В прошлый раз ты назвал меня благодетелем? Благодетелем — и что же я такого сделал?
— А, то самое. Благодаря тебе я узнал, что за деньги не купишь жизнь.
Голос Чон Ыйчхоля стал резче. Похоже, этот парень действительно испытывал комплекс неполноценности перед психом — в его словах проступили эмоции. А когда псих усмехнулся, он тоже улыбнулся в ответ. На мой взгляд, это была натянутая, неестественная улыбка.
— Не знал, что ты такой пустозвон. Это шок от ухода с поста директора? Ах да, тебя же на самом деле выгнали, верно?
— Брось эти детские выпады, придумай что-нибудь посерьёзнее. Я уже начинаю скучать.
Чон Ыйчхоль с недоумением усмехнулся и кивнул.
— Тогда как насчёт такого? Фильм, в который твоя компания вкладывает силы, не выйдет в прокат в запланированный срок. Как ты, наверное, догадался, дистрибьютор решил продвигать сначала фильм агентства K. Ты ведь знаешь, что у фильмов агентства K и вашей компании, по совпадению, похожие жанры и сюжеты, так что все считают: победит тот, кто выйдет первым. Ущерб для твоей компании будет огромным. Что скажешь на это?
— Ты же сам сказал, что меня выгнали из компании. Если Dream понесёт убытки, для меня это будет только в радость.
Чон Ыйчхоль, видимо, не нашёл что ответить, и на мгновение замолчал. Он всё ещё держал свою кривую улыбку, желая казаться невозмутимым, но челюсть его нервно двигалась, будто он скрипел зубами. Юн Джей посмотрел на него и с раздражением добавил:
— Но в отличие от меня, если фильм агентства K провалится, ты не сможешь радоваться.
— Мы провалимся? Ты, видимо, не понял моих слов. Фильм Dream — всего лишь подражание нашему...
— Мы выйдем в прокат одновременно.
Чон Ыйчхоль, не переставая улыбаться, пристально посмотрел на психа.
— Невозможно. Мы уже заняли все места, которые могли занять. Даже если ваш фильм выйдет, по количеству сеансов вы уступите нам.
— Я посмотрел фильм заранее, и он очень интересный.
Чон Ыйчхоль с недоумением наклонил голову.
— Я же говорил: блеф не пройдёт. Ты не единственный, кто видел ваш фильм. Все, кто его смотрел, придерживаются противоположного твоего мнения.
Он улыбнулся и поднял руки, словно сдаваясь.
— Тогда придётся подождать результата. Ах да, и я тоже приложу больше усилий, как ты и советовал.
— Да, тебе стоит постараться. Покажи свою страсть — как одержимый, бегай за мной по пятам и пытайся мне помешать.
— Ха-ха, если бы я знал, что ты такой забавный, я бы подружился с тобой ещё в университете.
— Ты был невыносимо скучен тогда, и сейчас ты такой же. Я не хочу с тобой дружить.
Он с недоумением наклонил голову набок.
— Звучит так, будто ты знал меня тогда.
— Я же говорил: ты мой благодетель.
На этот раз слово «блеф» не прозвучало. Услышав это уже несколько раз, Чон Ыйчхоль, видимо, начал сомневаться, правда ли это. Правда или нет, но в ловушку психа он точно попался.
— Я с тобой в университете ни разу не разговаривал...
— Тебе придётся следовать за мной, так что я заранее скажу тебе важные пункты нашего расписания. И Чхэ Досана тоже приводите — разберусь с вами обоими сразу.
Я тоже хотел спросить: «Нашего» — это что значит?
— Ах да, и Хан Рён всегда будет желанным гостем. Она даже книгу о натуральном питании написала, но как же ей, наверное, тяжело скрывать свои проблемы с давлением? Скажите ей, чтобы обязательно приносила с собой таблетки от давления, когда придёт — я сохраню её тайну.
— За здоровье госпожи Хан можете не беспокоиться. То, что случилось в прошлый раз, было временной проблемой, впервые возникшей. Обычно у неё давление абсолютно нормальное.
— Не надо скрывать. Когда она жила в Америке в браке, её ведь тоже внезапно госпитализировали. Ты должен помнить. Именно ты тогда разбирался с больницей. Занимался делами второго мужа Хан Рён, а после того случая стал её самым приближённым человеком, верно?
На одно лишь мгновение — и Чон Ыйчхоль впервые показал растерянность. Но тут же улыбнулся и указал на несколько вещей:
— Ты плохо провёл расследование. Тогда госпожа Хан обращалась в больницу не из-за давления, а по другой, лёгкой причине. И вообще, я изначально занимался личными делами председателя Муна. Просто по его просьбе, потому что он любил свою жену, меня перевели к госпоже Хан.
На этот раз взгляд сумасшедшего изменился. Но острый блеск исчез так быстро, что, возможно, его заметил только я.
— Тогда вы можете просто прийти отдохнуть без лекарств.
— Я не настолько свободен, чтобы таскаться за твоим графиком. Но если ты хочешь, я приду посмотреть.
— Посмотреть? Это тебе не детские игры. Если не готов устроить здесь переполох — не приходи.
Сумасшедший, может, и правда сдвинулся умом после того, как его выгнали из компании? Меня начал одолевать лёгкий страх. Может, как все говорят, он привык только к успеху, а когда попробовал неудачу — совсем рехнулся? Чон Ыйчхоль, видимо, тоже нашёл реакцию сумасшедшего забавной — не скрывая улыбки, он развернулся.
— Ха-ха, я приду с должной решимостью. Только обязательно пришли мне своё расписание.
Хлоп — дверь закрылась, и на несколько секунд повисла тишина. Я смотрел на парня, а он смотрел на закрытую дверь, о чём-то задумавшись. Когда он наконец обернулся ко мне, я задал вопрос, который сдерживал всё это время.
Судя по его выражению лица, мой вопрос мог показаться странным. Он ведь не смеялся во весь голос, глаза не блестели, да и взволнованным он не выглядел. И, как я и думал, он не стал отрицать.
— Кажется, если ещё чуть-чуть, я смогу поймать.
Я снова вспомнил письмо, которое, как говорят, написала Хан Риён. В нём говорилось, что есть тайна, которую она пытается скрыть, но по одним словам Чон Ыйчхоля я ничего не мог понять. Однако кое-что я уже догадывался.
— Ты думаешь, что Чон Ыйчхоль стал приближённым Хан Риён именно потому, что узнал её тайну?
— Значит, тайна кроется в болезни Хан Риён?
— Но раз говорят, что она здорова, придётся поверить.
Его глаза, произносившие это с улыбкой, зловеще блеснули. Прямо как у злодея из мультфильма, когда тот строит козни и испускает злобные взгляды. Вот почему я не могу переживать за этого парня. Кто бы ни посмотрел — он же финальный босс.
— Ты же говорил, что уезжаешь в Америку?
Мне захотелось поддержать Чон Ыйчхоля, чтобы тот одолел этого типа.
— Говорят, все из твоей команды уже уехали в Америку? А ты чего не валишь сразу?
— Взять тебя с собой прямо сейчас — тоже неплохой вариант. Там ты ни с кем не сможешь говорить, так что не придётся болтать с другими на лестнице.
— Ты же сам сказал не двигаться.
— А тот, кого я встретил до этого?
— ...Я не знал, что на лестнице будет так людно.
Скрип. В этот момент дверь открылась, и вошёл ещё один человек. Мои слова о том, что на лестнице людно, подтвердились. Надо было давно убраться с этой лестницы. В этой ситуации это был человек, которого я меньше всего хотела видеть.
— Тхэмин, ты здесь... Эй?! Д-Джей!
Директор Алисы, удивлённо войдя, остановился у входа. "Ты как здесь?" — спросил он у сумасшедшего, а затем сразу же перевёл взгляд на меня. Нет, он атаковал меня пылающим взглядом. Как посмела встретиться с Джеем наедине, без меня! Если бы управляющий, вошедший следом, не удержал его, он бы, кажется, запустил в меня кулаком. К счастью, голос сумасшедшего остановил его.
— По работе? А, ты пришёл как директор «Дрима»? Ха-ха, Хабон преуспел, преуспел!
Глядя на его горделивое лицо, я вспомнил совет госпожи — не дать ему узнать правду. Он не должен знать, что его гордость — директор Юн — стал простым сотрудником.
— Я ушёл с должности директора.
Сумасшедший выпалил это как ни в чём не бывало. Чёрт.
Голос директора задрожал. Я испугался, что сумасшедший выложит всё, и быстро шагнул вперёд.
— Директор, не стоит так волноваться.
— Отойди! Ушёл с должности? Это значит... что? Что?!
Он грубо оттолкнул меня и уставился на Юн Джея широко раскрытыми глазами.
— Ты наконец-то стал директором?! Кха-ха-ха! Я знал, что этого приторного директора «Дрима» выгонят, а ты займёшь его место!
Смех директора мгновенно угас. Вот в чём состояла одна из немногих причин существования этого сумасшедшего.
— Жаль, что не директор. Тогда какую должность ты получил?
...Что? Какую чушь ты несёшь. Но вскоре все трое расширили глаза. Подожди-ка, сегодня должен был прийти роуд-менеджер.
Пока я и директор обменялись лишь односложными возгласами, управляющий подвёл итог:
— Значит, директор Юн стал роуд-менеджером Тхэмина.
Дрожавший до этого «Дамас» наконец успокоился, когда заглох двигатель.
Сумасшедший посмотрел на дом за окном и спросил у директора.
— Да, да. Это наш дом. Ты ведь впервые здесь? А вообще, водить было не трудно? Механика, да ещё без усилителя руля — тяжеловато, наверное?
А мне он говорил — благодари, что мышцы на руках от руля накачаешь.
— Эта машина — временная, завтра же сдам её в утиль, так что больше не придётся её водить.
А раньше он велел мне благодарить за возможность ездить на такой машине и беречь её как родную. И вот, родную машину ждала разлука уже через день.
Лицо директора исказилось. Я изо всех сил сдерживал улыбку, так что моё лицо тоже перекосилось.
— Ты, наверное, устал? Заходи, поешь и ступай. Сегодня как раз жена пожарила мясо.
Директор, говоря это, украдкой покосился на сумасшедшего — мол, а вдруг тот откажется.
Плечи директора поникли. Я сделал сумасшедшему замечание:
— Поешь и иди. Даже если работа, есть-то надо.
Ответив, он вышел из машины. Я снова посмотрел на директора. Он изо всех сил старался сохранить невозмутимое лицо, но было видно, что он готов лопнуть от радости. А потом наши взгляды встретились. Его глаза хитро прищурились.
Да, конечно, директор, я непременно отберу у вас кусок. С такой решимостью я вошёл в дом, где, как было сказано, случайно пожарили мясо. На аккуратном газонном дворике был накрыт выездной фуршет.
На этом месте я насторожился. Что значит "в будущем"? Что за чушь он несёт?
[А? Ты не знаешь? Ну, этот ублюдок Чхэ Досан всем раззванивает, что ты — падающая звезда, и что он тебя ещё прижмёт, и что твоё место внизу, и что ты вообще никуда не денешься, и что...]
— Да я понял, понял. Дальше не надо.
[Но как ты можешь такое терпеть?! Ты же всегда был круче всех, а теперь...]
Я вздохнул. Хансу был пьян в стельку, и его голос дрожал от злости, смешанной с перегаром. Похоже, он на самом деле переживал за меня, и от этого стало немного не по себе.
— Послушай, Хансу. Я не пропал. Всё нормально.
[Нормально?! Да как это может быть нормально?! Ты — лучший менеджер, какого я знал, а теперь тебя понизили до того, чтобы таскаться за этим придурком!]
— Я сам так решил, понял? И вообще, ты пьян. Иди спать.
С минуту в трубке было слышно только его тяжелое дыхание, а затем он выдавил:
— Правда. Теперь давай, отбой.
Я повесил трубку, чувствуя, что усталость навалилась с новой силой. Слова Хансу засели в голове: "в будущем", "прижмёт"... Что задумал Чхэ Досан? Неужели у этого ублюдка есть что-то ещё против меня?
Но больше всего меня беспокоило не это. А то, что сумасшедший — теперь мой роуд-менеджер, как будто и не заметил, что произошло. Он вёл себя слишком спокойно. Слишком по-деловому. И от этого становилось не по себе. Почему он так легко согласился? Что у него на уме? И почему он не удивился, когда узнал, что я буду таскаться за ним?
Ответа не было. Только ночная тишина и смутное предчувствие, что всё это только начало.
— [Да. Он сказал, что будет мешать всему, что ты будешь делать. Сегодня я зашёл на встречу актёров по приглашению одного старшего знакомого, и там оказался этот ублюдок Чхэ Досан. Он увидел меня и велел передать тебе, чтобы ты впредь поосторожнее... А, чёрт, меня рядом оттащили, и я даже слова сказать не смог. Я просто идиот. Мне лучше сдохнуть. Ты столько для меня сделал, а я даже обосрать этого гада не сумел...]
— [Да. Но, хён, можно один вопрос? Тебе разве не тяжело в такой ситуации? Как ты вообще держишься?]
Я не понял его вопроса. Поэтому даже усмехнулся.
Я первым сбросил вызов и усмехнулся в темноте. Как держусь? Да никак. Тяжело ли мне? Вовсе нет. Хансу говорит, что я провалился, но я всё ещё занимаюсь тем, что люблю, а теперь рядом со мной ещё и сумасшедший. Если выражаться пафосными словами из детских мультиков — у меня есть надежда и любовь. Надежда и любовь — фу, даже вслух не произносил, а мурашки по коже.
Бормоча себе под нос, я снова усмехнулся. Может, я тоже свихнулся, как этот сумасшедший? Всего несколько дней назад я утешал себя, что уход из хорошего дома и хорошей компании избавит меня от чувства вины, а теперь, через несколько дней, уже адаптировался к ситуации и несу какую-то чушь про надежду и любовь.
Может быть, даже если я упаду ещё ниже в этой ситуации, всё будет примерно так же. Мне всё равно, как изменится ситуация. Потому что изменился я сам. И теперь я способен думать о таких идиотских словах, как «надежда» и «любовь».
Я выдохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Этот ублюдок стоял у окна в сером предрассветном свете и смотрел на меня так, будто я был преступником, которого он поймал с поличным.
— Как я на тебя смотрю? — переспросил он.
— Как на идиота, который что-то сделал не так. Как на того, кого нужно контролировать. Как на...
Я запнулся. Сказать это вслух было слишком глупо. Но он, как всегда, всё понял без слов. Его губы чуть дрогнули — это не было улыбкой, скорее насмешкой.
— Храпел. И ругался во сне. Я не стал тебя будить — ты выглядел так, будто тебе снится что-то важное.
Я опешил. В груди ещё колотился страх от неожиданного пробуждения, но теперь к нему примешивалось что-то другое. Он стоял здесь неизвестно сколько и просто... смотрел? Слушал, как я бормочу во сне?
— Ты поэтому здесь? Чтобы посмотреть, как я сплю?
— Нет. Я пришёл сказать, что сегодня начинаем в шесть утра. Ты не отвечал на звонки, а дверь была не заперта.
Я оглянулся на тумбочку — телефон был отключён. Я вырубил его после звонка Хансу. Вдохнув поглубже, я провёл ладонью по лицу и попытался взять себя в руки.
— И ты решил, что лучший способ разбудить меня — это просто стоять и пялиться, пока я сплю?
— Я ждал, пока ты проснёшься сам.
Он пожал плечами, но его взгляд на мгновение задержался на моём лице чуть дольше, чем нужно.
— Просто хотел увидеть, каким ты бываешь, когда не притворяешься.
От этих слов меня прошиб холод. Я вдруг остро осознал, что в комнате темно, он стоит у окна, и никто из нас не двигается. В груди снова заворочалось странное чувство — смесь раздражения и... чего-то ещё, чему я не хотел давать названия.
— Ты пришёл за этим? В шесть утра?
— Я пришёл напомнить тебе, что сегодня у нас съёмка. И что ты обещал быть.
— Я не обещал. Это ты мне приказал.
— Какая разница? Одевайся. Я буду ждать внизу.
Он развернулся и, не говоря больше ни слова, вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. А я остался сидеть на кровати, чувствуя, как бешено колотится сердце — то ли от испуга, то ли от странного волнения, которому я не находил объяснения.
— Сумасшедший ублюдок, — прошептал я в пустоту.
Но голос прозвучал как-то неуверенно. Надежда и любовь, блин. С этими словами я наконец встал с кровати, чтобы начать новый день с самым непредсказуемым человеком на свете.
Я застыл, глядя, как он невозмутимо стягивает рубашку через голову и отбрасывает её в сторону. Утренний свет падал на его плечи, и я вдруг почувствовал, что в комнате стало слишком тесно.
— Что значит "делать"? — переспросил я, чувствуя, как голос предательски дрогнул.
Он бросил на меня короткий взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку.
— Спать, — ответил он таким тоном, будто это было очевидно. — Ты у себя дома, но кровати здесь две. Значит, я сплю на второй.
Я оглянулся на вторую кровать у противоположной стены, которую до этого и не замечал. Проклятие. Она действительно стояла там, аккуратно застеленная, как будто ждала гостя.
— Зачем ты вообще сюда пришёл? Не мог у себя переночевать?
— У меня там сейчас шумно. А здесь тихо.
Он уже ложился, устроившись на боку и даже не глядя в мою сторону. Я чувствовал себя полным идиотом. Сначала вскочил с постели, как ненормальный, потом устроил сцену, а теперь выясняется, что у него и правда есть причина оказаться здесь, и она гораздо проще, чем я придумал.
— Я попытался. Но ты орал во сне.
Я прикусил язык. Ну разве с этим поспоришь? Я лёг обратно, натянув одеяло до подбородка, и уставился в потолок. В комнате стояла тишина, но теперь она казалась иной — не враждебной, как раньше, а просто... присутствующей.
— Ты видел какой-то сон, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. — Там было страшно?
Я не сразу нашёлся с ответом. Что ответить этому сумасшедшему? Правду? Или очередную шутку?
— Всегда страшно, когда ты теряешь всё, что у тебя есть.
Он замолчал. Я ждал, что он скажет что-то острое, съязвит. Но вместо этого он тихо произнёс:
— Тогда нам обоим нужен один и тот же сон.
Я не понял, что это значит, и не стал спрашивать. Только отвернулся к стене и закрыл глаза, чувствуя, как странный холодок пробежал по спине. В этом проклятом доме с этим проклятым человеком всё было не так, как должно. И всё же я чувствовал себя чуть менее одиноким, чем несколько часов назад. От этой мысли мне снова стало не по себе. Но она была честной.
Я дёрнулся, пытаясь высвободить руки, но он уже затянул что-то на запястьях — мягкое, но прочное. Ремень? Я скосил глаза, пытаясь понять, что за херня происходит, и в голове пронеслась шальная мысль: он реально снял с себя ремень, чтобы связать меня? Меня душила злость, но одновременно где-то внизу живота загоралось то самое чувство, которое я пытался игнорировать с самой лестницы.
— С ума сошёл?! Отпусти, придурок!
Я рванулся, но он придавил меня коленом к кровати — достаточно сильно, чтобы я не мог подняться, но недостаточно больно, чтобы у меня не осталось сил сопротивляться. Его голос звучал спокойно и как-то даже ласково.
— Я же сказал: хочу сделать это с того самого момента, как увидел тебя на лестнице. И я устал ждать.
Его рука скользнула по моей спине вниз, заставляя меня замереть от неожиданности. Я почувствовал, как его дыхание коснулось моего уха, и внутри всё перевернулось. Этот человек изводил меня с самого первого дня. Каждая его фраза, каждый взгляд — всё это было игрой. И теперь он просто взял то, что хотел. А я — я мог бы сопротивляться. Мог бы вывернуться, укусить, ударить. Но вместо этого я просто выдохнул, уткнувшись лбом в простыню, и услышал, как он тихо усмехнулся.
— Мне нравится, что ты не сопротивляешься.
— Я просто хочу, чтобы ты побыстрее кончил и отвалил.
Он хмыкнул — на этот раз в голосе было что-то тёплое.
Он провёл рукой по моему бедру, потом немного сжал — и я на секунду забыл, что собирался злиться. Чёрт, когда всё это закончится, я убью его. Или нет. Но сейчас я просто зажмурился и позволил ему делать всё, что он хочет, потому что в этом безумном мире, где я потерял всё, у меня осталось только это — странное, опасное, неправильное чувство, что меня не бросят.
— Знаешь, я ведь не шутил насчёт того, что мне нравится смотреть, как ты спишь. Потому что ты единственный, кто не притворяется, когда не видит меня.
Я хотел ответить, но вместо этого просто выдохнул в подушку. Может быть, я и правда свихнулся. Но сейчас мне было всё равно.
Я стиснул зубы, чувствуя, как он медленно выходит из меня. Внизу живота всё ещё пульсировало, и это противное, липкое тепло разливалось по спине, заставляя меня ненавидеть себя за то, что я не мог контролировать собственное тело. Я всё ещё лежал лицом вниз, связанный, униженный, и в груди клокотала злость, смешанная с чем-то ещё, чему я отказывался давать название.
— Ну что, доволен? — выплюнул я в подушку, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовал.
Он не ответил сразу. Я услышал, как он откинулся на кровати, лёг рядом, и его дыхание постепенно выравнивалось. Когда он заговорил, в голосе не было ни торжества, ни насмешки — только усталое спокойствие.
— И кончил, даже не прикасаясь к себе.
Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Он прав. Это была самая отвратительная часть. Я ненавидел его за то, что он заметил. За то, что он сказал это вслух. За то, что я не мог отрицать очевидное.
— Отвяжи меня, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он потянулся и расстегнул ремень на моих запястьях. Я тут же сел, растирая покрасневшую кожу, и бросил на него взгляд. Он лежал на спине, глядя в потолок, ни капли не смущённый. Лицо у него было расслабленное, почти спокойное. Как будто это не он только что трахал меня в темноте, не слушая никаких "нет".
— Ты реально ненормальный, — процедил я сквозь зубы.
— Я знаю, — ответил он, даже не повернув головы. — Но ты всё равно дал мне это сделать. И не делай вид, что тебе не понравилось. Я чувствовал, как ты сжимался вокруг меня.
Я замер, не зная, что ответить. Он снова попал в точку. Я ненавидел его за это. Ненавидел себя за то, что он прав. Но больше всего я ненавидел то странное чувство внутри, которое не давало мне просто встать и уйти. Оно шептало, что это ещё не конец. Что я хочу повторить. И это пугало меня сильнее, чем весь его бред про лестницу и опасность.
— У тебя на лбу написано, что ты всё ещё думаешь об этом, — сказал он вдруг, и в его голосе мелькнула едва заметная усмешка.
— Отвали, — буркнул я, отворачиваясь, чтобы он не видел моего лица.
Но он уже смеялся — тихо, глухо, где-то на грани кашля. И в этом смехе слышалось нечто большее, чем просто насмешка. Что-то похожее на облегчение. Или на признание.
— Пойдём завтракать, — сказал он, поднимаясь и натягивая джинсы. — И не переживай. Твоя семья ничего не узнает. По крайней мере от меня.
Я проводил его взглядом до двери, и только когда он вышел, позволил себе выдохнуть. Какого чёрта только что произошло? Почему я чувствую себя не раздавленным, а... живым? Это неправильно. Всё это неправильно. Но я не мог отрицать, что впервые за долгое время я проснулся не с пустотой внутри. И эта мысль была страшнее, чем всё, что он мог бы сделать со мной.
Я смотрел на него в сером утреннем свете, чувствуя, как каждое его движение — слишком медленное, слишком нарочитое — сводит меня с ума. Он прекрасно знал, что делал. И наслаждался каждым мгновением моей пытки.
— Что, хочешь попросить? — спросил он, и в голосе послышалась издевательская нежность.
Я сжал зубы, отказываясь произносить ни слова. Он не дождётся. Я скорее сдохну, чем буду умолять этого психопата.
— Отвали, — прохрипел я, но голос предательски дрогнул.
Он усмехнулся и снова ввёл один палец, потом второй, двигаясь ещё медленнее, чем раньше, словно проверяя мою выдержку на прочность. Я зажмурился, пытаясь сосредоточиться на чём угодно, кроме этих ощущений. На звуке собственного дыхания. На шорохе простыней. Но его рука двигалась с дьявольской точностью, и каждый раз, когда я думал, что не выдержу, он замедлялся, отступал и начинал сначала.
— Ты такой упрямый, — сказал он будто сам себе. — Мне это нравится. Но сегодня я хочу услышать, как ты меня попросишь.
— Не хочешь? — он убрал пальцы и сел на кровати. — Тогда я завтракаю. Может, остынешь, пока меня не будет.
Я дёрнулся — он отвязал меня? — и перевернулся на спину, чтобы увидеть, как он действительно встаёт, потягивается, и направляется к двери. Внутри всё взорвалось.
— Эй! — вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать.
Он остановился в дверях, не оборачиваясь.
Я молчал. В груди клокотало унижение, злость, желание — всё перемешалось в комок. Я знал, что он не обернётся, пока я не скажу то, что он хочет. И я знал, что чёртов сумасшедший получит своё, потому что я не мог терпеть это адское напряжение ни секунды дольше.
Слово вылетело тихо, почти шёпотом. Но он услышал. Медленно повернулся и посмотрел на меня. В его глазах не было торжества — только тёмное, спокойное удовлетворение.
— Что «пожалуйста»? — он шагнул назад.
Я выдохнул, чувствуя, как горят щёки.
Он вернулся к кровати, наклонился и почти касаясь губами моего уха, спросил:
— И что ты хочешь, чтобы я продолжал?
Я закрыл глаза, сдаваясь окончательно.
— Чтобы ты меня трахнул. Медленно. Или быстро. Мне всё равно. Просто делай что-нибудь, только не останавливайся.
Он тихо засмеялся, и в этом смехе уже не было насмешки — только теплота, от которой у меня сжалось сердце.
— Хорошо, — сказал он, и его руки снова легли на мои бёдра. — Но в этот раз я хочу видеть твоё лицо.
Он перевернул меня на спину, раздвинул ноги и вошёл внутрь медленно, почти нежно, глядя мне прямо в глаза. И я не мог отвести взгляда — потому что в его взгляде не было зла. Только странная, пугающая нежность, от которой я забыл, как дышать.
Я замер, чувствуя, как его пальцы сжимают мою талию, не давая мне двинуться. Его член касался входа, но он не продвигался дальше. Просто ждал. Смотрел на меня снизу-вверх, и в его взгляде не было ни тени насмешки — только требовательное терпение, от которого у меня внутри всё переворачивалось.
Я ненавидел его в эту секунду. Ненавидел за то, что он ставил меня в такое положение, заставлял просить, ждать, сдаваться. Я хотел сказать ему, что он может проваливать к чёртовой матери со своими играми. Я хотел, чтобы всё закончилось. Но я также хотел, чтобы он не останавливался. И в этом разрыве я понял, что уже давно проиграл.
— Ну? — он снова слегка сжал мои бёдра, не торопя, но напоминая о себе.
Я сделал глубокий вдох, зажмурился и, не раздумывая больше, наклонился вперёд. Мои губы коснулись его — сухо, коротко, почти по касательной — и я уже хотел отстраниться, когда его рука легла на затылок и удержала меня на месте.
— Нет, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Не так.
Я сглотнул. Он хотел, чтобы я сделал это по-настоящему. Чтобы я перестал притворяться, что мне всё равно. Я почувствовал, как злость пульсирует где-то под рёбрами, но вместе с ней — странное облегчение. Он уже видел меня насквозь. С самого начала. И я больше не мог прятаться.
Я снова наклонился, на этот раз медленно. Коснулся его губ, чувствуя, как они сухие и тёплые. Провёл языком по нижней губе, и он чуть приоткрыл рот, впуская меня. Я целовал его так, будто пытался найти ответ на все вопросы, которые не решался задать. А он просто принимал, не торопил, не давил. И это было хуже всего — я сам хотел продолжать.
Когда я отстранился, его рука всё ещё лежала у меня на затылке. Он смотрел на меня, и его глаза потемнели, стали глубже, тяжелее. Он ничего не сказал. Просто приподнял бёдра, медленно входя в меня, и я почувствовал, как тело выгибается навстречу, подчиняясь этому движению, как будто оно знало то, что я пытался отрицать.
Я застонал, уткнувшись лицом в его плечо, и он обхватил меня за спину, притягивая ближе. В этот раз он не торопился. Не дразнил. Просто двигался глубоко и плавно, позволяя мне привыкнуть, расслабиться, раствориться. И я не знал, как назвать то, что чувствовал: стыд? желание? облегчение? Может быть, всё сразу.
Когда я кончил, дрожа и выдыхая его имя в пустоту, он обнял меня крепче и замер внутри, не выходя, не отпуская. Мы сидели в тишине, и моё дыхание постепенно замедлялось, а его рука скользила по моей спине — не требуя, не оценивая. Просто была.
— Ты как? — спросил он через некоторое время.
Я не знал, что ответить. Слишком много всего накопилось в груди — злости, стыда, странной благодарности. Вместо этого я просто уткнулся носом в его шею и сказал:
И он не стал требовать ответа. Просто сидел, обнимая меня, и ждал, пока я сам решу, что делать дальше.
Я на мгновение растерялась и замешкалась. Он обвил рукой мою талию и снова приказал:
Я отвернул голову в сторону и опустил губы. Мы целовались уже бесчисленное множество раз, но каждый раз было словно впервые. Положение, в котором я сидел на нём верхом со связанными за спиной руками, по-прежнему было унизительным, но поцелуй был до безумия хорош. Горячий язык ворочался у меня во рту, всасывал плоть.
Слюна смешивалась, мы обменивались дыханием. И тогда он обеими руками крепко схватил меня за талию и насадил вниз. Возможно, потому что моё тело стало слишком чувствительным, — даже когда я принял в себя его большой член целиком, боль не была первой, первой была услада. Возможно, всё дело в том, что тело никогда прежде не было так возбуждено. Из-за того что я не мог толком пошевелить руками, моё тело безжалостно сотрясалось от каждого его толчка вверх.
Член, вбивавшийся в меня с глухим стуком, задевал и давил на ту самую точку, которую я так жаждал. Я задыхался, горло саднило. Несколько раз из члена уже вытекала сперма. В какой-то момент верёвки на руках развязались, но я даже не заметил этого — мы продолжали, до самого рассвета, бесконечно двигались и кончали.
Завтрак в этом доме уже несколько дней был одним и тем же. Тосты, яичница-глазунья, стакан сока. На три приёма пищи подавали только сто пятидесятиблюдный корейский стол[1], но завтрак был простым. Причина тоже была проста: завтрак готовил сам начальник. Однако в это утро всё было иначе. Я провела несколько часов, валяясь с этим психом, принял душ и вышел, как вдруг дверь резко распахнулась и вошёл начальник.
— Сегодня у тебя нет расписания, так что для укрепления физической формы — восхождение на Пукхансан... О-ох!
Он словно увидел привидение, уставился на Юн Джея в изумлении.
— Что, Джей! Когда ты приехал?
Вопрос был обращён к психопату, но глазами он метал в меня лазеры. В них читался укор: почему ты мне не сказал? А как я, скажите на милость, должен был сказать, что этот ублюдок набросился на меня на рассвете?
[1] — *Пансан* (반상) — традиционный корейский стол с множеством закусок (панчханов); «100-блюдный пансан» — гипербола, означающая очень обильную трапезу.
— Если позавтракаете и у вас будет время, я хотел бы обсудить дальнейшие планы, — равнодушно бросил псих.
— Да. Всё-таки вы мой менеджер, дядя.
В словах психа было три момента, способных обрадовать начальника. Во-первых, он назвал его «дядей». Во-вторых, признал менеджером и попросил о деле. И в-третьих... вот это:
— Хм-хм, верно. Я же менеджер. Но сначала — давай позавтракаем?
Похоже, последним пунктом была именно возможность позавтракать вместе. Начальник просиял, велел спускаться через полчаса и бодрой походкой ушёл вниз. А я вместо него спросил о том, что менеджера, судя по всему, не интересовало, — о самом деле.
— Можешь ждать с интересом. Дальше будет весело.
Я нахмурился и искоса посмотрел на него.
— Ты правда собираешься быть моим роуд-менеджером?
— Я уже им стал со вчерашнего дня.
— Да зачем тебе всё это вообще?
Я не понимал. Может, он специально так делает, чтобы показать людям, что и на такое способен? Или чтобы выразить протест против того, что начальник не отпускает его? В голову лезли самые разные причины, но ответ, который он дал, оказался совсем неожиданным.
Я так и застыл с мокрым полотенцем в руках, глядя на него. Его волосы тоже были влажными. Вопреки моему представлению о нём как о человеке, который тщательно сушит и укладывает волосы, он лишь небрежно провёл по ним рукой, откидывая назад.
— Съёмок в ближайшее время не будет. Но тренировки я оставил, так что занятия у тебя каждый день.
Я отвернулся, оделся, снова зашёл в ванную, постоял там без дела, вернулся в тесную однокомнатную квартиру и уставился в сценарий. Просидел полчаса, стараясь не смотреть на его лицо, а когда пришло время, поспешил вниз. Мне было не слишком приятно, что начальник — мой менеджер, но в такие моменты я был рада, что рядом есть он — человек, который умеет заставить забыть о посторонних мыслях и сосредоточиться. Начальник уже с половины седьмого утра жарил на углях говядину хану.
Когда человек по-настоящему ощущает провал? Головой он уже понимает, что потерпел неудачу, но, когда сталкивается с этим в реальности, приходит вторая волна шока. Так бывает у всех. Внезапно начинаешь заниматься непривычным делом, тело выбивается из сил, и только тогда доходит. Потому что меняются взгляды и поведение людей вокруг. Кое-кто относится по-прежнему, но, к сожалению, таких немного.
— Роуд-менеджер? То есть сейчас господин Юн исполняет обязанности роуд-менеджера?
Режиссёр Чон, хорошо знавший психа, приоткрыл рот и переспросил снова. Мы только что прибыли на съёмочную площадку в провинции Кёнгидо — сказали, что будут дополнительные съёмки. Возможно, именно потому, что он когда-то поднялся благодаря помощи психа, в глазах режиссёра Чона читалась жалость.
Он отвёл психа в сторону и, словно утешая, похлопал его по плечу. За этим наблюдало множество людей, перешёптываясь между собой. «Кто это? Говорят, это Юн из «Дрима». Тот самый, что ушёл с поста директора из-за Хан Риён? Говорят, он сделал огромное пожертвование, а теперь стал нищим? И поэтому работает роуд-менеджером? Ничего себе, вот это да». Кое-где слышались и хихиканья.
Поскольку продюсером этой дорамы был «Дрим», внимание привлекалось ещё больше. В прошлый раз, когда в разгар съёмок приезжал высокопоставленный сотрудник «Дрима» с поддержкой, атмосфера была совершенно иной. Тогда на площадке было много актёров из «Дрима», и сотрудники компании, включая менеджеров, ходили за начальником, как детсадовцы за воспитателем.
Но сейчас над психом только посмеивались. Те, кто в начале съёмок старался мне понравиться, теперь особенно громко хохотали и тыкали пальцами. Я был не меньшим зрелищем, чем он. Вокруг меня образовался круг радиусом в несколько метров, никто не приближался. До меня доносился шёпот моего менеджера и стилиста:
— Раз приехал такой влиятельный человек из компании, все напряглись.
— Господин Юн намеренно сложил с себя полномочия и пришёл как роуд-менеджер, но все ведь знают, что это просто маскировка, верно?
— Хе-хе, даже если алмаз посыпать землёй, он всё равно будет сиять.
Мне захотелось посыпать землёй глаза начальника. Впрочем, возможно, это даже к лучшему, что эти двое ушли в свой собственный мир. В этот момент помощник режиссёра, нахмурившись, поманил меня рукой.
— Ли Тхэмин, вы не получали уведомление? Сказали же, что ваши сцены вырезаны и теперь вам больше не нужно приходить?
— Не получали? Нам же чётко подтвердили, что связались с вашим менеджером или роуд-менеджером — кем он там вам приходится?
Псих? Подтвердил, а сам зачем сюда приехал?
— Ну, мы своё уведомление отправили, так что сегодня можете просто уйти.
«Просто уйти» — значит, надо было уйти, но я вспомнил сценарий с последней сценой. Пусть моя роль была не главной, но последние слова, которые я произносил, играли важную роль в сюжете. Даже в оригинале эта фраза считалась одной из культовых. Я несколько дней репетировал только её, до одури.
— Мою последнюю сцену вырезают?
— Нет, эта сцена остаётся. Убирают только Ли Тхэмина.
Помощник режиссёра не ответил, отвернулся и крикнул что-то сотрудникам. Я ждал рядом, чтобы услышать ответ, но он снова нахмурился и обернулся ко мне:
Он поспешно ушёл, словно уклоняясь от меня, а у меня за спиной раздались пояснения:
— Говорят, давление оказало агентство «К». Раз господин Юн теперь не может использовать свою власть, телеканал, видимо, дал добро. Режиссёр сегодня утром бесновался, но причина была в том, что сторона «Дрима» велела действовать по указанию агентства «К».
Это был Чо Хён, приятель Хан Су. Он подошёл ко мне и пожал плечами.
— Похоже, противники господина Юна из «Дрима» решили, что сейчас самый подходящий момент, и радуются. Даже если господин Юн сейчас попросит режиссёра, уже ничего не изменится.
Псих никогда бы не стал о таком просить.
— Вы, кажется, так не думаете? — усмехнулся Чо Хён.
Я так легко согласилась, что он, видимо, удивился, и на его лице появилась улыбка.
— Но вы же сами, старший, не думали, что господин Юн станет вашим роуд-менеджером, правда?
— Я ещё с того момента задумался, когда господин Юн пожертвовал всё своё состояние. Может, на самом деле у него не так уж велика жажда власти, и он вовсе не безупречный человек. Вы ведь знаете, что фильм, где он столкнулся с агентством «К», так и не вышел в прокат? Господин Юн на поверхности ушёл в отставку, взяв на себя ответственность. Честно говоря, его вины в этом не было, но раз он сам ушёл, вышло так, будто всё списали на него. Если бы господин Юн держался, ему бы не пришлось нести ответственность, но он так легко сдал позиции — это уже неожиданно. А теперь ещё возвращается в качестве вашего роуд-менеджера. Вау, это просто феноменально. Может быть, господин Юн относится к тому типу людей, о которых никто и не догадывается.
— К тем, кто готов поставить на кон жизнь ради любви.
Из всего, что я когда-либо слышала, это был самый большой бред. Однако этот парень с серьёзным видом излагал свою теорию.
— Возможно, он бросил всё и пришёл к вам, чтобы лично управлять любимым человеком и вырастить его в большую звезду.
— Хотя, конечно, это вряд ли. Ха-ха, даже мне самому это кажется чушью.
— Старший. Если так на это смотреть, это и пугает, но и чертовски привлекательно, правда?
Я окликнул его с предупреждающей, почти тревожной ноткой. Он, видимо, почувствовал что-то неладное и повернул голову в ту сторону, куда был устремлён мой взгляд. Но поворачиваться до конца не понадобилось — начальник, который уже следил за нами пронзительным взглядом, стремительно приближался. В его взгляде, устремлённом на меня, читалось ясно: «ты что, изменяешь мне?»
— Менеджер-ним, этот человек просто… просто мы работали вместе…
Он поднял руку, останавливая мои объяснения. Затем окинул Чо Хёна с ног до головы и спросил:
Ответил управляющий, стоявший прямо за ним. Он достал блокнот и зачитал что-то:
— Чо Хён, 22 года, не служил, новичок в «Дриме», работает меньше года.
Чо Хён смотрел на моего нового менеджера с таким видом, будто разглядывал диковинку.
Начальник не ответил и лишь подал знак управляющему. Тот быстро затараторил:
— Учится на экономическом факультете вуза выше среднего уровня, несколько раз использовали это для пиар-кампаний как «актёра с хорошим образованием». Однако последняя сессия перед академическим отпуском — средний балл 1.7[1]. Полный провал.
Студент-отпускник с провальной успеваемостью слегка растерялся.
— До того, как попасть в «Дрим», сначала пытался дебютировать как айдол, но, поскольку мечтал стать актёром, перешёл в «Дрим». …Это официальная версия, а на самом деле — прогулял один день танцевальной тренировки, ушёл в клуб и развлекался, за что получил нагоняй от директора своего агентства, разозлился, закатил скандал с рукоприкладством, в итоге расторг контракт и сменил агентство.
Лицо прогульщика с провальной успеваемостью, закатившего скандал, окаменело. Он попытался было что-то сказать, но у управляющего оставалось ещё кое-что на уме.
[1] — Средний балл 1.7 из 4.0 — очень низкий показатель.
— Несколько месяцев назад он получил главную роль в одноактной драме и стал известен, но затем, появившись на кабельном развлекательном шоу, ляпнул, что «женщины с толстыми лодыжками — это полный отстой», и, не успев взлететь, восстановил против себя женскую аудиторию. Даже если в будущем ему достанутся хорошие роли, в ближайшее время вряд ли он сможет подняться до статуса звезды. Как видно из этого случая с болтовнёй, он обычно жёстко оценивает внешность женщин и, не разбирая, встречается со всеми подряд, поэтому, несмотря на юный возраст, велика вероятность, что в поисках более острых ощущений он не откажется и от мужчин.
Когда управляющий закончил доклад, начальник подвёл итог:
— С какой стати вы меня расследовали?
Начальник даже не удостоил Чо Хёна ответом, снова кивнул управляющему. Блокнот управляющего вновь раскрылся.
— Он считает, что тщательно следит за своей репутацией и удалил все записи о своём прошлом до дебюта, однако в интернете до сих пор гуляют несколько постыдных материалов, и если они всплывут, когда он наберёт популярность, набрать миллион антифанатов будет проще простого. Я сам видел — читая, даже мне стало стыдно.
Чо Хён плотно сжал губы. Начальник махнул ему рукой — проваливай. Чо Хён сглотнул слюну, развернулся и исчез. Я просто смотрел на эту сцену с изумлением, а затем увидел, как начальник что-то вычёркивает в своём блокноте.
— А кто же тогда тот «просто коллега по работе»?
Начальник переводил взгляд с блокнота на меня и обратно. Да что вообще в этом блокноте? Вместо меня, остолбеневшей, управляющий, видимо, заметивший что-то, хищно блеснул глазами.
— Менеджер-ним, в трёх часах, мужчина в хаки-футболке.
В трёх часах? Я резко повернул голову. Там стоял руководитель трюковой группы, с которым я был дружен.
— Менеджер-ним... то есть начальник, я не знаю, что вы задумали, но...
Мои слова снова проигнорировали. Я смотрел, как начальник решительно шагает вперёд, и тут меня осенило. Я попытался запоздало догнать его, но чья-то рука остановила меня, схватив за локоть. Обернувшись, я увидел, что сзади, неизвестно, когда появившись, стоял псих.
— Эй, отпусти. Начальник сейчас вытворяет что-то странное.
— Он ходит и разыскивает моих знакомых... ну, просто коллег по работе, да.
— Дело не в этом. Он не просто разговаривает, он копается в их прошлом, выведывает...
— Если ему интересно, он имеет право спрашивать.
— Это ты странный. Почему тебя волнует, о чём твой менеджер разговаривает с людьми, которые тебе просто коллеги по работе?
Что за чушь? Почему это я вдруг стал странный? Я нахмурился и уже открыл рот, чтобы возразить, но псих тихо добавил:
— Или у тебя есть кто-то особенно важный среди них?
Псих кивнул и взглянул на часы. Я смотрел на него исподлобья, краем глаза замечая, что вокруг нас всё ещё наблюдают. Я спросил:
— Ты знал, что мои съёмки сегодня отменили?
— Кто с тобой работает и кто с тобой разговаривает.
Что за чушь? Начальник — тот ничего не знает, так что его поведение ещё можно понять, но этот парень... Слова Чо Хёна вдруг показались не такими уж бредовыми: казалось, он и правда ушёл с поста ради меня. Правда, не ради моего успеха, а чтобы контролировать всех вокруг. Но разве станет кто-то бросать должность директора из-за такой простой причины? Это же бессмыслица. Что у него на уме?
— Через два часа выезжаем. За это время попрощайся со всеми, с кем нужно. Никого не пропускай.
Большинство новичков или малоизвестных актёров тяжелее всего переносят отсутствие работы. Почти все, кого я встречал из второстепенных актёров, называли это самым трудным моментом. Проходишь сотни прослушиваний, участвуешь в пробах, встречаешься с режиссёрами, и всё равно годами не получаешь ни одной нормальной роли, ради которой стоило бы по-настоящему работать.
Нет, даже возможности пройти прослушивание не даётся. Говорят, что в такие моменты люди просто бросают эту профессию. Чтобы не уходить и оставаться в этой сфере, приходится заниматься чем угодно, только не актёрством, и это тоже непросто. Я сам хочу заниматься именно актёрской игрой, и если мне предлагают делать что-то другое — это не радует.
Однако я не считаю это трудным. Как я уже говорил, если есть хоть какая-то связь с этой сферой, есть надежда, что когда-нибудь снова получится играть. К счастью, за последнюю неделю мне удалось пройти прослушивание дважды. Одно из них было на второстепенную роль в фильме с Ю Кансу, актёром, которого называют национальным.
Говорили, что из-за большого бюджета и ожиданий вокруг этого проекта выстроилась очередь из желающих сняться. Роль, которую мне предложили, была небольшой, но с яркими диалогами и ситуацией, которые сразу бросались в глаза. Я три дня репетировал по нескольким страницам сценария, пока буквы на страницах почти не стёрлись.
Перед кастинг-директором я показывала подготовку всего лишь около минуты-двух. Услышал «хорошо, спасибо», вернулся, и после этого никаких вестей не было. Второе прослушивание было с коротким сроком подготовки. Это была второстепенная роль в специальной одноактной драме от региональной телестанции, о которой я раньше не слышал, — съёмок было больше, чем в фильме.
Я репетировал около двух дней, ночью четыре часа ехал на машине в провинцию, а там мне просто ответили, что исполнитель уже утверждён. Ответственного продюсера я даже не увидел. Такие вещи случаются сплошь и рядом, и расстраиваться из-за этого не стоило. Единственное, что было неловко, — из-за меня со мной ездили ещё трое.
Впрочем, чувство вины быстро сменилось раздражением. Начальник, управляющий и псих останавливались на каждой парковке у придорожных кафе, поедали всё подряд, разглядывали окрестности и даже заезжали в ближайшие туристические места, так что дорога заняла семь часов.
Мне даже начало казаться, что они нарочно использовали моё прослушивание как предлог для собственной прогулки. И не зря — меня высадили у телестанции, а начальник с управляющим отправились на экскурсию и вернулись с полными руками местных деликатесов. Хорошо, что они по-своему наслаждаются ролью моих менеджеров, но проблема в том, что мне от этого не легче. Вот и сейчас то же самое.
«Интересные дела», — подумал я.
Не может быть, чтобы «интересное» у психа действительно оказалось интересным. К тому же он говорил, что это не связано с актёрской игрой. Мне следовало заранее подготовиться. Я ожидала, что будет трудно, но подготовки оказалось недостаточно. Я самонадеянно успокаивала себя тем, что проходила через множество тяжёлых испытаний и справлюсь.
Я думал, что меня не удивить ни физическими, ни моральными трудностями. Но я ошибался. То, что развернулось передо мной, было несравнимо ни с чем из того, что я пережил. За столом сидели восемь пятилетних детей, которые смотрели на меня снизу вверх ясными глазами и спрашивали: «Дядя[1], а что ты нам покажешь весёлого?»
— Детям надо давать перекус через два часа, так что постарайтесь закончить до этого, если получится, — объяснил мне женщина-продюсер лет сорока, вручая график съёмок.
Съёмочная группа состояла всего из пяти человек. Названия я не знал, но это была программа для детского кабельного канала, производимая сторонней студией. Шоу, в котором знаменитости приходят в детский сад и проводят время с детьми. Судя по тому, что пригласили такого ноунейма, как я, передачу, по-видимому, никто не смотрит.
Впрочем, это неважно. Проблема была в том, что я узнал о задании только в день съёмок и, взглянув на краткий график, понятия не имел, что именно я должен делать. В нём было просто написано: «Приглашённая знаменитость демонстрирует свои таланты». А если у меня нет никаких талантов? Что мне показывать? Не объяснять же детям в детском саду, как сортировать коробки на складе доставки?
— Вы же актёр, так что постарайтесь читать сказки выразительно. Певец, который был до вас, показывал номера с песнями, но я от вас такого не требую — просто делайте движения по шире, — голос женщины-продюсера звучал резко. Как и большинство продюсеров, она выглядела уставшей, но у этой цвет лица был особенно плохим.
[1] — В корейском языке детей младшего возраста часто обращаются к незнакомым мужчинам со словом «аджосси» (дядя/господин), независимо от возраста. Это просто вежливое обращение к взрослому.
Вопросов было много. Психа, который без объяснений высадил меня в детском саду, под предлогом работы роуд-менеджера отослали в сторону, и он просто стоял, сложив руки, и наблюдал. Мой менеджер (настоящий) суетился рядом, пытаясь перекинуться с психом хоть словом, стилист хоть как-то заботился о моей одежде, но, услышав от психа расписание на завтра, заявил, что ему нужно изучить материалы, и срочно исчез. Я уже не понимал, стилист он или сыщик из частного агентства. Впрочем, не до чужих забот. Я посмотрел в график, который дала продюсер, и изучил первый пункт.
«Прочитать сказку, донести мораль, ответить на вопросы»
Название сказки было «Бабушка Холле»[1]. Какой ещё Холле? Что за имя такое, как у одуванчика? Оказалось, это иностранная бабушка. Сюжет: добрая и красивая девушка терпит притеснения от мачехи, выполняет разную работу, и однажды падает в колодец. Очнувшись, она попадает в другой мир. По пути она помогает печи с хлебом — достаёт готовый хлеб, помогает яблоне — собирает яблоки, и наконец приходит к дому бабушки по имени Холле.
Бабушка предлагает ей работать у неё в обмен на безбедную жизнь. Добрая девушка соглашается и в итоге получает золото, с которым возвращается домой. Увидев это, мачеха отправляет в колодец свою родную, но некрасивую и ленивую дочь, но та в итоге вымазывается в чёрной смоле и навсегда остаётся такой. Мораль была очевидной:
— Кто хорошо живёт — тот получает награду, кто плохо — того ждёт наказание.
Наверное, из-за того, что моё чтение было пресным, дети, которые всё это время отвлекались, наконец посмотрели на меня. Как я узнал позже, их сосредоточила воспитательница, стоявшая в стороне. Дети просто уставились на меня. Я взглянул на продюсера. Она усталым жестом обвела рукой — мол, продолжай. Мне нечего было сказать, и я решил переложить вопрос на детей:
Снова молчание. Я уже подумывал придумать какую-нибудь мораль на ходу, как вдруг один ребёнок заёрзал и заговорил:
— Она получила золото не потому, что была доброй, а потому, что была красивой. А плохая девочка была некрасивой, поэтому ничего не получила.
— Она получила золото, потому что красивая. Плохая девочка была уродливой, поэтому не получила.
[1] — *«Бабушка Холле»* (Frau Holle) — известная немецкая сказка братьев Гримм. В корейском переводе имя Frau Holle часто транслитерируют как Холле (홀레).
Я хотел возразить, но опустил взгляд на книгу. Действительно, добрая — это понятно, но зачем тогда написано, что она красивая? А если плохая девочка некрасивая, то это только создаёт предрассудки о внешности. В этот момент художница написала что-то на блокноте и подняла его:
«Пожалуйста, ответьте, что „красивая“ в этой сказке означает не внешность, а красоту души».
— Здесь «красивая» и «некрасивая» относятся не к внешности, а к душе. Это значит, что душа красивая или уродливая.
— А как выглядит красивая душа?
— Но этого же не видно глазами.
— Видно. Это можно понять по поступкам и словам.
— А наша бабушка говорила: «Не дай себя обмануть добрым людям».
Ну и бабушка, хорошо внука воспитала. Я снова посмотрела на художницу. Она о чём-то говорила с воспитательницей, а затем снова написала на блокноте:
«Есть люди, которые улыбаются и обманывают, двуличные — их, конечно, стоит остерегаться. Но в этом мире гораздо больше тех, в ком видна красивая душа. Вы тоже должны стать такими людьми».
— Есть люди, которые улыбаются и обманывают, двуличные — их, конечно, стоит остерегаться. Но...
— А как тогда понять, что у человека красивая душа?
— Нужно с ним столкнуться. С первого взгляда не видно.
— Не ломать, а столкнуться. Это значит — побыть с этим человеком...
[1] — Игра слов: в корейском языке глагол *«ккокда»* (꺾다) означает «ломать, сгибать», а *«ккоккда»* (겪다) — «переживать, испытывать, сталкиваться». Ребёнок перепутал похожие по звучанию слова.
— Наш дедушка попал в больницу, потому что его обманул друг, с которым они дружили 30 лет, и он сильно заболел. Поэтому бабушка сказала: даже если 30 лет дружишь, не узнаешь, что у человека на душе.
Так, я так и знал, что это не обычная семья.
— Наш дедушка дружил с другом 30 лет, почему же он не увидел, что у того уродливая душа?
— Потому что не видел. Для твоего дедушки этот друг все 30 лет показывал только красивую душу. Но, видимо, за 30 лет друг изменился и у него стала уродливая душа.
— Значит, и я могу дружить с кем-то, а потом этот друг вдруг станет уродливым душой? А если он вдруг начнёт отбирать у меня деньги, врать мне — что тогда делать?
— Что делать — придётся пострадать.
Я видел растерянные лица художницы и воспитательницы, но проигнорировал их и добавил, обращаясь к детям:
— Но не бойтесь этого. Если кто-то вас обманет — отомстите. Верните вдвойне. Тогда хотя бы один человек с уродливой душой исчезнет из вашего окружения. Понимаете?
Ответа я не услышал. Съёмку прервали, и воспитательница подбежала ко мне. Пока она успокаивала детей и объяснял им что-то заново, меня отчитала художница: «Нельзя так говорить детям! Месть — это нехорошо. А если дети подерутся и, думая о мести, откажутся мириться — вы будете нести ответственность?» И так далее. Меня отчитали, как детсадовца, после чего съёмки возобновились. Дети, которым явно надоело сидеть на месте, ёрзали и не могли сосредоточиться. Мне было их жаль, но я повторил сказанное:
— Кто хорошо живёт — получает награду, кто плохо — того ждёт наказание.
Донеся мораль, я снова спросил:
Один ребёнок тут же поднял руку. Тот самый, которого хорошо воспитала бабушка.
«Главный герой не только добрый, но и у него прекрасная душа, поэтому он и получил золото?»
Она не только хорошо воспитана, но и отлично разбирается в телевидении. Она заранее произнесла мои реплики.
— А как узнать, что у человека красивая душа?
Ситуация повторилась, как и совсем недавно. Я видел, как напряглись сотрудники.
— Надо пожить с этим человеком. С первого взгляда этого не увидишь.
— Наш дедушка говорил, что 30 лет знал друга...
— Конечно, бывает и так, что друг, которого ты хорошо знал 30 лет, внезапно предаёт, и ты от шока падаешь в обморок и попадаешь в больницу.
— Наша бабушка говорила, что людей...
— Поэтому нельзя принимать внешнюю видимость за внутреннюю суть. Потому что человеческое сердце меняется.
Ребёнок откровенно скривился. То ли потому что я сказал то, что хотела сказать она, то ли нет — но она даже уставилась на меня с вызовом.
— Но ведь бывают люди, внутри которых сидит большой змей! (удав/полоз)
— Нет! Во мне нет! И в маме нет, и в папе нет...
— Нет, есть. И в тебе есть большой змей, и в твоих маме с папой — тоже. И вон у того учителя с открытым ртом — тоже, и у писателя, который размахивает руками, — тоже, и у твоего друга рядом — тоже. У каждого есть свой большой змей.
Девочка хотела заплакать, но замерла.
— У всех людей бывает некрасивая душа. Поэтому она может быть и прекрасной, и уродливой. Вас ведь ругали родители или учителя? Вы ведь делали то, чего не следовало делать?
— Вот тогда ваша душа становится некрасивой. Настолько некрасивой, что превращается в большого змея. Но сейчас-то этого нет, правда?
— Сейчас нет! — заорали дети в один голос. Ах, как звонко — аж уши заложило.
— На самом деле, красивая у тебя душа или уродливая — это видишь только ты сам. Поэтому важнее смотреть на свою душу — насколько она красива или уродлива, — чем на чужую.
Девочка застенчиво подняла руку:
— Тогда, если я вчера поссорилась с братиком, я всё это время была некрасивой?
— Ну вот, значит, снова стала красивой. Вы извинились друг перед другом и осознали свои ошибки, так что теперь ты стала даже красивее, чем раньше.
— А если раньше душа была некрасивой, но человек осознал это и раскаялся — она снова становится красивой?
Все обернулись на того, кто задал вопрос. Дети тоже обернулись. Я один уставился на него в упор. Ах ты придурок. Зачем ты вообще вмешиваешься и руку поднимаешь? Я проигнорировал его и снова посмотрел на детей, но этот придурок снова поднял руку и переспросил:
— Я спрашиваю, если достаточно осознать и раскаяться — станет ли душа снова красивой?
У меня аж душа похолодела от злости, так и хотелось врезать ему. Но, взглянув на растерянные лица сотрудников, я вынужден был открыть рот.
— А если сам человек не знает, что стал красивым?
— Если даже окружающие говорят, что он стал красивее, а он всё равно продолжает твердить, что он уродлив, — что тогда?
Придурок скривил губы, глядя на меня.
— Вот именно, сколько раз я вам говорила. Сейчас «Чтение сказок» вообще не годится для эфира. Все сцены, где Ли Тхэмин читает книгу, придётся вырезать, и если в диалогах с детьми, которые хоть как-то можно использовать, вы будете вести себя подобным образом — это просто недопустимо.
В её голосе слышалось раздражение. Ах, вот почему у всех на протяжении съёмок были такие напряжённые лица. Бабушка Холле — я ведь сегодня впервые узнал эту историю, поэтому читал с трудом, не мог прочувствовать. К тому же снимали сразу, без времени на репетицию.
Позже выяснилось, что сегодня меня пригласили как замену — знаменитость, которая должна была прийти, в последний момент отказалась. Я мог бы оправдываться, но то, что я не смог выразительно прочитать незнакомую сказку, — это была моя собственная неспособность. Я лишь молча кивал, выслушивая упрёки сценаристки. Однако взгляд мой был устремлён в сторону.
Режиссёр вместе с придурком смотрел отснятый материал. Похоже, они обменивались короткими репликами, но лицо режиссёра было серьёзным. Она, казалось, перематывала какой-то кадр и пересматривала его снова и снова. Потом убрала руки от монитора и пристально уставилась на запись. Что такое? Кроме этого, я что-то ещё сделал не так? В этот момент наши взгляды встретились с придурком — он тоже смотрел в мою сторону. Как только он увидел меня, он медленно, беззвучно прошептал три слова одними губами:
— Он дразнит меня даже детский, чем детсадовцы. И это — директор? Я расстроился, а он, фыркнув, явно наслаждался этим. Ах, чтоб тебя. Я тоже хотел беззвучно выругаться одними губами, но его уже позвал режиссёр, и он отвернулся. А до меня снова донёсся резкий голос сценаристки:
— И ещё: передайте вашему роуд-менеджеру, чтобы больше не вмешивался. Дружит он с режиссёром или нет — но внезапно встревать в съёмки — это верх неприличия. Он ведь не впервые на съёмочной площадке, правда?
— Конечно, не впервые. Он лучше многих знает, как делается телевидение. Это не просто невежливо — это совершеннейшее безумие.
— Ну, до безумия, пожалуй, не совсем...
— Ещё как! Он что, детсадовец? С какой стати он руку поднимает и выделывается? Если ему так хочется — пусть идёт обратно в детский сад, а не ходит за мной и не мучает меня! Вы так не считаете?
Меня внезапно накрыло чувство предательства. Что за ерунда? Я думал, мы вместе будем ругать этого придурка. Но я знал, что перечить уставшим съёмочным работникам бесполезно, и промолчал.
— Если у вас нет других номеров, заменим это пением. На него у вас будет время подготовиться — пока дети едят, поработайте в соседней комнате.
— А нельзя сделать что-то другое, кроме пения?
— У нас ничего другого не заготовлено. Просто пойте. Чтение сказки у вас вышло, как чтение учебника — всё равно придётся вырезать. Хоть песню оставим, чтобы набрать хронометраж. Петь-то вы умеете? Или, может, вы играете на каком-нибудь инструменте?
— ...Тогда попросим преподавателя по фортепиано. Но если вы, не дай бог, фальшивите или не попадаете в такт — скажите сразу. Чтобы мы могли придумать другой номер.
— Вы, Ли Тхэмин? Но у вас же ничего не заготовлено.
— Заготовленного нет, но кое-какой талант у меня есть.
Она удивлённо посмотрела на меня.
Я даже не успел договорить «бокс», а меня уже отвергли.
— Вы хотите учить детей боксу и подстрекать их к мести? Я слышала, что Ли Тхэмин в прошлом вёл разгульную жизнь, так что... хм-хм, простите.
Мне и правда было всё равно. Это ведь правда. Просто удивительно, сколько людей прочитали ту статью обо мне.
— Тогда сделаем базовые упражнения, которые делают перед боксом.
— Это точно не те упражнения, которые можно использовать для мести, так что не волнуйтесь.
Место съёмок перенесли на детскую площадку перед детским садом. Перед съёмкой нужно было многое подготовить, но больше всего во мне нуждался директор. Он отвёл меня в уединённое место и положил руку мне на плечо.
— Ты вроде бы близко сошёлся со сценаристкой?
— Вы же разговаривали отдельно от всех целых 3 минуты 25 секунд, разве нет?
— Мы просто обсуждали съёмочный процесс.
Меня от неё только ругали. С чего он взял, что мы близки?
— Но тогда почему у тебя было такое мечтательное лицо?
От того, что меня ругали? Чёрт возьми, какое ещё мечтательное?
— Директор, вам правда не о чем беспокоиться...
— Но теперь уже не о чем — я ясно дал ей понять.
— Что ты теперь человек, который принадлежит только одному мужчине, — прекрасная новость.
— Она, как и положено сценаристке, очень понятливая. Сразу всё осознала и поддержала твою любовь.
Я отвернулся. Недолго искал взглядом сценаристку — она была неподалёку от съёмочной группы. Как раз в этот момент она посмотрела в мою сторону. Вздрогнула, неловко улыбнулась и сразу отвела взгляд. Да, похоже, она всё поняла. Поняла просто превосходно, чёрт бы всё побрал.
Сценаристка, видимо, обладала хорошим воображением — она отправила другого сотрудника объявить о начале съёмок. Я вышел вперёд, к детям, которые уже сидели на своих местах. «Вытяните хоть немного хронометража», — просила сценаристка, но для моего коронного номера — прыжков через скакалку — не требовалось долгих объяснений.
— Легко прыгайте. И быстро вращайте руками.
Я взял ручки скакалки и приготовился показать всё на деле. В этот момент один ребёнок выкрикнул:
— Мы тоже умеем прыгать через скакалку!
Это была та самая девочка, которую хорошо воспитала бабушка. Да, я так и знал, что это ты.
С этими словами я начал прыгать двойным прыжком — так называемый «свист-свист». Вжух, вжух — свист скакалки громко разнёсся по площадке. Я прыгал двойным, затем перешёл на поочерёдный шаг каждой ногой. Скакалка для меня — как в боксёрском зале на завтрак, могу даже с закрытыми глазами. Я показал короткую демонстрацию, но режиссёр попросила продолжить.
А то нет. Я несколько раз размялся двойным, затем высоко поднял колени, подпрыгивая так, будто тело взлетало в воздух. С ещё более громким свистом, чем при двойном, я сделал несколько тройных прыжков. Затем снова перешёл на лёгкий шаг и остановился. Хотел спросить «достаточно?», но увидел детей. Почему они все так вытянули шеи и смотрят на меня?
Я чуть не подскочил от неожиданности. Дети одновременно вскинули руки и встали. Присмотревшись, я понял, что среди них была не одна — та самая девочка, которую воспитала бабушка. Я велел детям перед прыжками через скакалку сначала немного попрыгать на месте.
— Легко, как мячик. Если бросить мяч на землю, что с ним происходит?
— Верно. Подпрыгивает, правда? Вы теперь — мячи. Ты — баскетбольный мяч, ты — волейбольный. Какие ещё есть мячи?
Дети подняли руки и наперебой закричали:
— Чхунмугон! (прим. игра слов: «мяч Чхунмугона» — историческая личность, звучит похоже на «чхунму-гон»)
Один ребёнок был немного глуповат, но подавал большие надежды.
— Тогда представьте, что вы тот мяч, который сами назвали, и попрыгайте. Просто, да?
Просто прыжки на месте, а дети чему-то радовались, заливисто хохоча. Им что, слишком легко и смешно? После того как дети набегались и нахохотались, мы начали полноценные прыжки через скакалку. Большинство умели прыгать, но это было просто перешагивание через верёвку — до двойных прыжков им было далеко. Я знал это, но ждал, пока среди тренирующихся появятся первые сдавшиеся.
— Не получается, да? Хотите, научу, как делать как я?
— Нужно просто тренироваться. Каждый день по триста прыжков через скакалку...
Сценаристка и воспитательница бешено закачали головами. А ведь я ещё сократил до трёхсот.
Взгляд воспитательницы стал угрожающим.
— ...прыжков каждый день в течение месяца — и всё получится.
Услышав про месяц, лица детей помрачнели.
— Если чего-то хотите, нужно тренироваться и прилагать усилия, чтобы это получить. Но сейчас вы можете попробовать это на себе прямо сейчас. Хотите?
— Постройтесь в очередь и подходите по одному.
Дети с радостью выстроились, но съёмку остановили. Подбежала сценаристка.
— Что значит «попробовать»? Что вы собираетесь делать?
— Хочу поднять их на спину и попрыгать.
— Нельзя. Это абсолютно исключено. В эфир нельзя выпускать ничего, что связано с риском для безопасности.
— Мы ведь уже наснимали материал со скакалкой, разве нет? Я недавно смотрел эту передачу в свободное время — там, когда выходит знаменитость и играет с детьми, этот хронометраж всё равно занимает всего несколько минут.
— Это не ваше дело, Ли Тхэмин. Вздох... Подождите минутку.
Она подошла к воспитательнице и передала мои слова. Я думал, воспитательница, конечно же, будет против, но она разрешила — при условии, что будут приняты меры безопасности. Её беспокоил я.
— Вы хотите по очереди посадить всех детей на спину и прыгать через скакалку? Даже если наша группа — это пятилетки, это всё равно тяжело. И к тому же — двойные прыжки.
Воспитательница всё ещё с сомнением смотрела на меня, но принесла приспособление для безопасности. Я уставился на него с недоверием. Это — меры безопасности?
— Это же для младенцев, разве нет?
— Но они же уже большие, как в слинге их понесёшь...
— Что бы вы ни говорили, вы обязательно должны прыгать с детьми именно в этом слинге. Вы ведь не отказываетесь просто потому что боитесь, что в слинге будете выглядеть нелепо?
— Если не хотите — можете прямо сейчас сказать детям, что не сможете это сделать.
Я взял слинг. И, словно мать из 50-х, которая стирала в речке с ребёнком за спиной, взвалил на себя дошкольника и начал прыгать двойным прыжком. Реакция превзошла все ожидания. Дети визжали от восторга, будто катались на аттракционе.
Я посадил на спину всех детей, кто стоял в очереди, и попрыгал через скакалку — ноги подкашивались от усталости. Чёрт, совсем потерял форму. Надо бы подружиться с Северной горой (прим.: имеется в виду гора Пукхансан, популярное место для походов в Сеуле), — подумал я, но тут заметил в углу одиноко стоящего ребёнка. Ту самую девочку, которую воспитала бабушка. Точно ведь — я её не сажал на спину. Ребёнок встретился со мной взглядом, но не двигался с места, только смотрел. Злопамятная какая.
— Чего стоишь? Иди скорее, садись на спину.
Я помахал ей рукой, и девочка наконец нерешительно подошла. Когда я повернулся к ней спиной, почувствовал, как её руки крепко обхватили мою шею. Дышать стало тяжело. Она что, специально мне мстит? Я поднялся с девочкой на спине и начал прыгать. Вжух, вжух, вжух — как только я сделал двойной прыжок, сзади раздался тихий возглас восхищения.
Съёмки в детском саду были для меня непривычным делом, но ничего особенно запоминающегося не случилось. Однако на следующий день одна фраза всё не выходила у меня из головы. Женщина-режиссёр, которая всё время выглядела уставшей во время съёмок, не сказала мне ни единого слова, кроме рабочих указаний. Но когда съёмки закончились, и я уже собирался уходить, она сообщила мне график трансляций и мимоходом спросила:
— Вы, похоже, из тех, кто мстит до конца?
Я подумал, что она язвит из-за моих слов детям. Я извинился, но она устало посмотрела на меня.
— Так вы и себе за ошибки мстите до конца?
Не знаю, может быть, я тогда на неё уставился. Я не ответил, явно показывая, что мне неприятно, но режиссёра это не волновало.
— Впрочем, разве обязательно быть строгим к себе, если ты строг к другим? Так почему же к своим ошибкам вы относитесь строго? Какая-то особая причина?
— Не знаю, почему вы задаёте мне такие вопросы, но отвечать на них я не хочу.
Она бросила эти слова с таким видом, будто ей было лень, и исчезла. «Потом»? Это значит, что будут повторные съёмки? Меня это пугало даже больше, чем вопрос о том, откуда она так много обо мне знает. Я решил спросить сидящего рядом роуд-менеджера, который ехал со мной.
— Вчерашняя режиссёрша с детской программы.
Стук колёс поезда заглушил моё молчание. Я уставился на этого придурка, но он лишь пристально разглядывал схему метро в своих руках.
— Какое мне дело до того, замужем она или нет?
— Это значит, что у вас с ней не будет никаких эмоциональных отношений в будущем.
Он всё ещё не отрываясь смотрел на схему и добавил:
В моей голове воцарилась буквально пустота.
Когда двое мужчин сидят рядом и один спрашивает другого, не ревнует ли он, сидящая рядом тётушка уставилась на нас в упор. Придурок, не чувствуя неловкости, спросил ещё раз:
Я растерянно переспросил, а затем просто уставился вперёд. Придурок тем временем, видимо, уже изучил всю схему и аккуратно сложил её. Что же в той режиссёрше такого привлекательного? Я совсем забыл, о чём хотел спросить изначально. Этот парень вообще когда-нибудь говорил, что кто-то привлекателен? А сам он хоть кого-то считает привлекательным? Я с трудом сдержался, чтобы не спросить, и, глядя на схему метро, съязвил:
— Интересно. Если посмотреть на районы со сгущёнными линиями, можно сделать простые прогнозы по О/Д.
— Корреспонденция. Обследование корреспонденций.
Вроде по-корейски сказано, а я ещё меньше понял.
— Это такой анализ — цели поездок людей, транспорта или грузов, пункты отправления и назначения, используемые виды транспорта.
— Там, где линии пересекаются, значит, людей перемещается много?
— Верно. Соответственно, и машин много, а так как расширять дороги сложно, то добавили линии метро как вид транспорта.
— Это основа для поиска интереса.
— Взять, к примеру, рекламу. Статистика в любом случае используется для потребления. Одно из самых эффективных применений статистики — это реклама. Как только мы входим в метро, мы буквально попадаем в ловушку рекламы.
— Я рекламу не смотрю. И большинство людей тоже — только в телефоны утыкаются.
— Помнишь, какая реклама была на экране в вагоне, когда ты заходил в метро?
— Верно. В метро все смотрят в телефоны, поэтому лучшей рекламы и не придумаешь. Даже не замечая, ты постепенно привыкаешь к этой игре, и это становится ключевым фактором при выборе. Привычка — вот что является целью рекламы. Но люди почти не осознают, что попали под её влияние. Они тщательно анализируют, между какими станциями перемещается больше всего людей, на какой станции активнее всего используют Wi-Fi, в какое время пассажиропоток выше — и вешают один рекламный щит. Результат зависит от того, сколько данных использовано для одной рекламы. Вокруг нас уже полно рекламы, которая пронизывает наши вкусы насквозь, но мало кто считает это страшным.
— Разве это должно быть страшно?
— Потому что это управление. Собирают твои данные и направляют тебя покупать товары так, как выгодно им. Но мы даже не думаем о том, что нас контролируют, раз мы платим деньги. Всё ещё глубоко укоренилось старое мышление — «потребитель — король». Рекламодатели тоже продолжают внушать вам, что вы короли. Но на самом деле вы рабы, а если внушать, что вы короли, вы не сможете увидеть реальность как следует. Как только поймёшь принципы управления в информационном обществе, управлять людьми становится легко.
— Разве то, о чём ты говоришь, не очевидно, если чуть подумать?
— Если вокруг тебя один-два рекламных щита, за которыми надо следить, ты можешь что-то изменить. Но когда их тысячи и десятки тысяч — люди меняют свои убеждения. Мол, я был неправ, никакого управления нет, я по-прежнему король.
«Если бы у меня была только информация о короле, я бы мог заставить его покупать то, что я хочу, и любить тех, кого я хочу. И наоборот — я мог бы заставить его ненавидеть тех, кого я хочу».
Тётушка рядом с нами вышла на предыдущей остановке, так что места по бокам опустели, и его слова были слышны только мне.
«Поэтому мне очень нравится это общество».
Может, из-за похолодевшей погоды, но меня пробрал озноб. Он встал рядом и спросил:
— Разве это не твоя остановка?
Я медленно посмотрел в окно замирающего поезда. Это действительно была моя остановка. Я встал у дверей, дожидаясь, пока поезд остановится. Чудак иногда рассказывает такие скучные истории. Шумно, мне неинтересно. Я сдерживаюсь, чтобы не ответить, — это цена за то, чтобы увидеть другие стороны этого парня.
Даже если речь идёт о незнакомых вещах, я думаю: «Ах, вот он о чём думает», — и меня удовлетворяет осознание того, что я узнал о нём ещё что-то. Только и всего. Из-за тщеславия — желания знать о нём больше, чем другие. Мне всё равно, управляет ли мир мной, собирая обо мне информацию.
В мире, где каждый занят выживанием, и просто прокормиться — уже подвиг. Однако до самой остановки я не мог оторвать взгляд от рекламного щита у дверей. На фоне красивого пейзажа сидела женщина с закрытыми глазами и сложенными в молитвенном жесте руками. Её мягкая улыбка казалась такой же умиротворённой и безмятежной, как и сам пейзаж. Рекламный слоган звучал так, будто она шептала эти слова:
Я оставил Хан Риён позади и вышел из метро.
Погода была замечательная для прогулки. И всё же не скажу, что был безмерно рад снова оказаться в старом районе, куда не наведывался двадцать лет, да ещё и на метро. Сегодня у меня не было никаких планов, я просто вышел так. Хотя мы с Юн Джеи прожили вместе несколько месяцев, по выходным мы почти никогда не гуляли вместе.
У нас обоих выходных почти не бывает, так что если выпадает свободное время — мы проводим его дома. Сегодня утром я открыл глаза и увидел, что Юн Джеи сидит в моей мансарде и читает комиксы. Юн Джеи — и комиксы. Этот парень, у которого вечно трезвонит телефон и который смотрит только деловые материалы и видео. Я подумал, что ещё не до конца проснулся, и протёр глаза.
С чего вдруг? Куда? Я только умылся и вышел следом, а он говорит, что место выбирать мне. А я-то почему?
В какую ещё баню... И тут меня осенило. Та самая баня с фреской обезьяны? И ради чего в выходной, тратя время, тащиться в баню смотреть на рисунок обезьяны? Тогда он ответил: у нас теперь времени полно. А, точно. Раз у меня нет дел, то и у этого парня теперь дел нет.
Чувство было странным. Юн Джеи, который каждый день в костюме спешил на работу, теперь в джинсах и рубашке в будний день с утра пришёл ко мне, потому что ему нечем заняться. Но, конечно, это не значило, что мне хотелось в ту баню с обезьяной. Категорически нет. Тогда он предложил:
— Тогда я отведу тебя в место из моего детства.
Я поддался на это предложение и согласился на сделку. Мне было любопытно, был ли Юн Джеи чудаком с детства. И вот сейчас я стою перед баней с обезьяной спустя двадцать лет, но её уже нет. Естественно — за это время страна изменилась дважды. Хотя это и не было местом, по которому я особенно скучал, всё равно немного обидно, что места из памяти больше не существует.
Юн Джеи пробормотал себе под нос. Он смотрел на ресторан, занявший место бывшей бани, с выражением ещё более разочарованным, чем у меня. Его вид тронул меня. Неужели ему так хотелось узнать обо мне?
«Надо было сфотографировать ту фреску с обезьяной, — сказал он. — Тогда, даже когда тебе стукнет сто лет и память начнёт подводить, я бы всё равно мог тебя дразнить».
Чудак пожелал мне дожить до ста лет. Чёртов урод.
«Когда мне будет сто, я, может, и забуду всё остальное, но то, что тебя надо отлупить, — это я точно не забуду».
Он фыркнул. Так, словно насмехался: мол, даже в сто лет ты сможешь меня одолеть? Меня это задело. ...А ведь он, наверное, и правда сможет?
«Раз с баней не вышло, есть ещё какие-нибудь места, которых ты боялся в детстве?»
«Надо их сохранить, чтобы они не исчезли».
«Кто бы тебя услышал — подумал бы, что ты у меня президент фан-клуба».
Я уставился на него с недоумением. Похоже, после увольнения он пережил сильный стресс. Неужели это он создал тот дурацкий сайт фан-клуба... Хм? Я остановился, наклонил голову, но, увидев, что он ждёт меня впереди, поспешил следом. Да нет, не может быть. Разве стал бы Юн Джеи, такой занятой человек, тратить время на какой-то бесполезный сайт?
Всегда в дорогих костюмах, за рулём дорогой машины, с телефоном и планшетом в руках, вечно в звонках и в бешеном ритме работы — таким был его обычный день. А теперь он, как бездельник из нашего квартала, в будний день среди бела дня расхаживает в лёгкой одежде по окрестностям. Я и сам к этому ещё не привык.
«Знаешь тут поблизости какой-нибудь хороший ресторан?»
Услышав его слова, я понял, что обеденное время уже прошло.
— То, что ты ел, когда жил здесь.
— Я здесь жил только до средней школы. Всё, что я здесь ел, — это снеки и гамбургеры.
Он понимающе кивнул, развернулся и зашагал впереди.
— Если гамбургеры — то ты имеешь в виду ту сетевую забегаловку на большой улице, до поворота в переулок.
Верно. Она всё ещё была там. Вывеска и интерьер, похоже, обновились, но это была та же самая сеть. Откуда же этот парень знал, что заведение всё ещё существует? Я спросил его, когда мы зашли внутрь. Откуда ты знаешь? Он дал ответ, который я не мог понять.
— Я же объяснял в метро. Мне нравится это общество.
— Это ты про то, что реклама управляет людьми?
— Нет. Информация управляет людьми.
Если речь об информации... Неужели он узнавал обо мне и даже проверил все заведения в этом районе? Бред.
— У тебя что, времени совсем не было, чтобы забивать голову такой ерундой?
— Времени было хоть отбавляй. У моего подопечного не было работы.
— Может, тогда устроишь меня на какой-нибудь сейнер для ловли анчоусов, где работают без сна?
Съязвил я, но он, к моему раздражению, поблагодарил меня за идею.
— А это неплохо. Посреди океана никто не узнает, что бы я с тобой ни сделал.
С этим парнем надо даже близко к морю не подходить. Я дал себе обещание, глядя на его спину, пока он стоял в очереди, чтобы сделать заказ. Пока он заказывал, я огляделся по сторонам. В будний день днём в пустующем зале на первом этаже были только мы. Интерьер внутри изменился, но планировка осталась прежней.
Лестница на второй этаж, по которой мы поднялись с подносами после заказа, — это была та самая, по которой я лет десять назад носился чуть ли не каждый день. Я поставил поднос перед Юн Джеи, который устроился у окна, и сел напротив. Он, видимо, проголодался — схватил гамбургер ещё до того, как я опустил поднос на стол.
— Ты сегодня решил устроить себе экскурсию в жизнь простых людей?
Он откусил большой кусок и взглянул на меня.
Я замер. Пока Юн Джеи успел откусить два раза, я даже не сдвинулся с места и не снял обёртку.
— С каких это пор это свидание?
— А что это ещё, по-твоему, если я пришёл с тобой в значимое для тебя место и ем ту еду, которую ты любил?
— Чтобы покопаться в моём прошлом.
— Всё это я уже давно выяснил.
— Ни одна компания не станет продавать товар, не проверив, исправен ли он.
Товар, значит. Я снял обёртку и откусил гамбургер. Меня не злит, что меня воспринимают как продукт и выясняют моё прошлое. Ведь то, что я не хочу раскрывать, — это не те поверхностные вещи, которые можно выяснить проверкой.
— Если ты уже проверил моё прошлое и знаешь, чем я занимался, почему компания не уволила меня заранее?
— Ты же не совершал ничего выдающегося, с чего бы тебя увольнять?
— Я был байкером, работал на ростовщиков...
Он скривил губы, и мой хвастливый перечень оборвался, не успев закончиться. Он отправил в рот последний кусок и скомкал обёртку в ладони.
— По сравнению с прошлым самой популярной актрисы «Дрима» ты просто отличник.
Но ведь глава «Дрима» попрекал меня моим прошлым?
— Чем грязнее прошлое, тем лучше. Тем больше рычагов, чтобы держать человека в руках и манипулировать им. В конце концов, образ актёра создаём мы, и даже если прошлое всплывёт — публика всё равно больше верит образу, который создаёт телевидение, так что это не страшно. Куда опаснее то, что человек действительно хочет скрыть.
— Страх, комплексы неполноценности, слабость. Внутренние проблемы, которые мешают растоптать соперника и подняться наверх в нужный момент. Это компания не может исправить за тебя. Так что если в прошлом были грязные делишки — компания даже смотрит на это положительно. По крайней мере, совесть не станет помехой.
Я жевал гамбургер и пристально смотрел на парня, попивающего напиток.
— У тебя самого есть что скрывать по-настоящему?
Он взял картошку фри и в упор посмотрел на меня.
Я хотел. Но когда дело дошло до ответа, я заколебался. Если бы я попросил рассказать, он, казалось, кивнул бы и открыл рот. Даже если бы это была самая тёмная, самая постыдная тайна — он выложил бы её так же легко, как жевал гамбургер. По крайней мере, мне. И поэтому мне стало страшно. Это было похоже на то чувство, когда он вкладывает мне в руку нож и сам пронзает себе руку. Я подавил этот леденящий ужас и ответил, как можно легкомысленнее.
— Рассказывай. Я продам твою слабость твоим врагам за хорошую цену.
— Тогда мне придётся заранее убить всех твоих врагов ради тебя.
— Чтобы ты не чувствовал вины за то, что предал меня.
Юн Джеи схватил сразу две картофелины фри и отправил их в рот. Рядом стоял кетчуп, но он не макал их в него. Он не любил кетчуп. У него дома его вообще не было. Зато он любил майонез. Однажды он выдавил майонез на жареный рис, и я чуть не поперхнулся от удивления. Вкусы у него чёткие — значит, кетчуп на столе он положил для меня.
И всё равно он — чёртов ублюдок. Я не мог ни нахмуриться при упомянутом им слове «вина», ни сделать безразличное лицо. В первом случае я бы признал, что меня действительно гложет чувство вины, а во втором — пауза затянулась слишком надолго, чтобы притворяться, будто мне всё равно. И хуже всего — я не выносил, что он так открыто давит на моё слабое место.
— А как насчёт этого? Может, я лучше убью тебя и просто приму эту вину как помеху, с которой придётся жить?
— Ты не сможешь этого сделать, пока не узнаешь мой секрет. Потому что тебе будет любопытно.
Не любопытно мне, твою мать! Я хотел огрызнуться, но не смог соврать. Вместо этого я скрипнул зубами.
— Тебе хорошо. Ты знаешь мои секреты и можешь открыто дразнить меня в лицо.
— Даже без этого у меня полно поводов тебя подкалывать. Но на ближайшее время мне пригодится твоё чувство вины.
Он с довольным видом посмотрел на меня и равнодушно добавил:
— Если тебе обидно — преодолей свою слабость.
— Это не та проблема, которую можно преодолеть. То, из-за чего я чувствую вину...
— Это искупление. Я должен нагрузить свою душу тяжестью и мучить себя в отместку. Был прав тот продюсер с детской программы: нужно мстить себе даже более жестоко, чем другим. Но если я преодолею это — какой же это будет искупление?
— Это моя проблема. Не лезь, мне неприятно.
— Это и моя проблема тоже. Ты отказываешься от всего дорогого и хорошего. В моём доме ты спишь скрючившись на диване, при малейшем намёке на финансовую помощь с моей стороны ты начинаешь ругаться как резаный, и даже на свидания мы ходим в такие забегаловки — и то ты едва получаешь удовольствие.
— Я тебя не просил опускаться до моего уровня.
— Да, ты вообще ничего не просишь.
— Ну и ладно. Просить буду я. Но ты даже моих просьб принимать не умеешь. Так что твоё чувство вины неизбежно становится моей проблемой. И это чертовски раздражает.
Говорит, что раздражён, а на губах кривая ухмылка. Но глаза смотрят жёстко. В моих глазах, наверное, не меньше злобы. На этот раз я не собирался отступать. Даже если бы нам пришлось устроить драку на втором этаже пустого бургерного — мне было бы всё равно.
В голове всплыли слова одного преподавателя по актёрскому мастерству. Он говорил, что участвовал в ролевых играх, помогающих людям в психотерапии — когда они заново проживают тяжёлые моменты из прошлого, чтобы преодолеть травмы. И вдруг меня осенило, зачем этот парень привёл меня сюда. Свидание, говорит? Чёртов ублюдок.
— Значит, ты притащил меня в мои старые края, чтобы решить свою проблему с раздражением? Думал, я преодолею прошлое, если встречусь с ним лицом к лицу? Если хочешь притворяться психиатром — иди в другое место.
— Если бы я хотел притворяться психиатром, я бы уже давно запихнул тебе в рот таблетки и сделал послушной куклой.
— А ведь это тоже неплохой вариант.
— Давай, суй прямо сейчас. А я тебе в рот нож засуну.
— Попробуй. Чем больше ты бесишься, тем больше я становлюсь собой.
— Думаешь, я испугаюсь, если ты станешь собой? Я сколько раз говорил: не лезь в мои дела. Своё раздражение решай сам.
Он подался корпусом вперёд, растянув губы в ещё более широкой усмешке.
— Я терплю раздражение, наслаждаюсь с тобой свиданием, и благодаря этому я сейчас на взводе.
Только тогда я заметил в его глазах мерцающее желание. Опасно. Когда он смотрит так, он набрасывается как бешеный, и я с ним не справляюсь. Но почему сейчас? Я напряг челюсть, не желая уступать.
— Так и сделаю. В туалете, куда я тебя утащу, слова ни к чему — я буду трахать тебя как собаку.
Скрип. Он отодвинул стул назад. Он точно собирался утащить меня в туалет. Я сжал кулаки и впился в него взглядом. Атмосфера накалилась — как будто мы идём по лезвию ножа. Даже если мы подерёмся, я не мог отступить. Всё равно нет способа заставить этого чудака отступить. Так я думал. Пока не произнёс эти слова.
— Клянусь: я прицеплюсь к тебе до самой смерти и сделаю твою жизнь жалкой. Ты умрёшь, раздражённый мной, который будет торчать рядом до твоего последнего вздоха, ублюдок.
Это было проклятие. Проклятие, которое я бросил, укрепляя боевой дух перед дракой. Настолько сильная клятва, что я будто поставил себе новую цель в жизни — довести этого ублюдка до белого каления до самой его смерти. Так в чём же была проблема? Может, я выразился слишком слабо? Надо было добавить больше ругательств до и после?
Не понимая причины, я увидел перед собой неожиданную картину. Его лицо медленно менялось. Он сидел, прислонившись к спинке стула, с безучастным видом, а потом усмехнулся. Это была совсем не та усмешка, что мгновение назад. Но эта улыбка была ещё более отвратительной. Из-за неё ледяная, промозглая стужа, как в метель посреди зимы, в одно мгновение превратилась в тёплый весенний день. Что же я такого сказал, что он так обрадовался?
[«Он обрадовался, потому что я сказал, что он всю жизнь будет раздражённым?»]
Да. Я советовался со своим менеджером, с которым не разговаривал давно. Какая именно часть тех слов так подняла настроение этому чудаку, я не мог понять даже спустя несколько дней. Точно было только одно: с тех пор он уже явно давал понять, что он в хорошем настроении.
[А может, он в хорошем настроении из-за чего-то другого?]
Это был вопрос, над которым я ломал голову несколько дней. Видимо, и другим людям это тоже непонятно.
[А, может, ты говорил такие слова, но тоном как бы «ну ты это, всю жызнь будеш раздражонным так и помрёш» — как-то так? Хе-хе.]
[...Хм-хм, ладно, за всю жизнь до такого не дойдёт. А может, он мазохист?!]
[Мазохист — это тот, кому нравится, когда с ним грубо разговаривают, такая склонность.]
— Это точно не про него. Скорее наоборот.
[Ну да, я так и думал, что наоборот. Хе-хе... А?]
За его смехом последовала долгая пауза.
— И о чём же вы там фантазируете?
[Фантазирую? Ты что, считаешь меня бессовестным типом, который лезет в чужую постельную жизнь?!]
[Эй, это обидно. Я просто никогда не видел, чтобы директор Юн сильно злился, вот и стало любопытно, какой он в гневе.]
Менеджер смущённо поспешил добавить:
[Ты же знаешь, когда директор Юн злится, он наоборот улыбается.]
Знаю, как не знать. Эта улыбка часто бесит до чёртиков.
[Кстати, есть ещё один человек, похожий на директора Юна.]
Я, даже не услышав имени, сразу вспомнил Чон Ыйчхоля.
[Чон Ыйчхоль, ты его раньше в компании видел. Так вот, он теперь ходит менеджером Чхэ Досана. Я пару раз с ними сталкивался по работе, и Чхэ Досан, зная, что Хансу с тобой близок, каждый раз обязательно спрашивал, как у тебя дела. Ну, это ещё можно понять, раз у вас были тёрки. Но и Чон Ыйчхоль тоже спросил меня о тебе. Я сказал, что после твоего ухода я тебя ни разу не видел, а он улыбнулся и сказал странную вещь.]
[Сказал, что сам передаст тебе привет. Я спросил, что это значит, а он просто улыбнулся и не ответил. Сказал только, что рад, что благодаря твоему роуд-менеджеру у него будет возможность сблизиться с тобой в будущем. А роуд-менеджер — это ведь директор Юн? Вы же вроде говорили, что они с ним одноклассники?]
— Да, — ответил я и снова прокрутил в голове слова Чон Ыйчхоля. «Сблизиться в будущем»?
[Они уже и в кино победили, и директора Юна оттеснили, всё идёт по их плану. Зачем им продолжать следить за тобой? Особенно Чхэ Досан — он же явно тебя опасается. Что у вас там произошло?]
Кое-что вспомнилось. На открытии одной знакомой лавки в моём районе мы повздорили, и в тот момент на его лице было написано унижение. Видимо, ему было ужасно стыдно, что при всех он показал свой страх передо мной. Ну и плевать. Он пока напрямую мне не навредил.
[Чхэ Досан хвастался Хансу, что его взяли в большой фильм с Ю Гансу и ещё в специальную драму местного телеканала. Зачем ему так беспокоиться о тебе — ума не приложу.]
[Да, говорят, сценарий у этого фильма отличный. У Чхэ Досана роль небольшая, эпизодическая, но, по слухам, очень эффектная — в кульминационный момент сюжета.]
Это была та самая роль, которую предлагали мне. На всякий случай я спросил:
— А местный телеканал — какой именно?
Он назвал знакомое название. Тот самый, куда я ездил за несколько часов и даже не увидел режиссёра. Я усмехнулся. Вот оно что? Но даже если Чхэ Досан намеренно перехватывает роли, на которые я проходил пробы, я не злился. Такие ребяческие выходки не стоят внимания. Меня беспокоило кое-что другое.
[Но, знаешь, несмотря на то, как он хвастается перед Хансу, играет он вполне сносно.]
[В целом база у него есть. Говорят, он учился актёрскому мастерству за границей и ещё занимался у Хан Риён — видно, что не зря время потратил.]
Это была не такая уж великая похвала, но мне стало неприятно.
[А, и ещё: говорят, он снимается в новом фильме компании K. Роль не главная, но раз уж дата выхода назначена, видимо, будет ездить на промо. Агентство, похоже, вкладывается в него. Статей уже много вышло. С учётом того, что за ним стоит Хан Риён, это было предсказуемо, но по крайней мере у него есть реальный талант, так что не всё ограничивается одними слухами.]
Закончив разговор с менеджером, я уставился на телефон. Ах, вот значит как — теперь Чхэ Досан мне вдруг резко стал неприятен.
— У тебя что, с телефоном связана какая-то печальная история? Что ты на него так смотришь?
Я поднял голову на голос сбоку. Ко мне подошёл босс, широко распахнув глаза. Я едва сдержался, чтобы не сказать, что наша встреча и есть начало печальной истории. Он выглядел на удивление оживлённым. По опыту я знал — это значит, что появилась работа. Когда приходят пробы, мы можем работать вместе с этим чудаком, и он жаждет этого даже больше моего. И действительно, он приподнял подбородок и сказал:
Ты? Всё, что он до этого приносил, — это открытие какого-то знакомого в районе. Он не из этой индустрии, так что мне было скорее тревожно.
Предчувствие было плохим. Именно с такими словами — «забавная» — этот чудак затащил меня в тот детский сад.
— Ну, сам режиссёр лично мне позвонил. Говорят, если это не важный кастинг, то обычно звонят помощники режиссёра или сценаристы? А тут — раз, и сам режиссёр связался со мной. Я ведь даже месяца не работаю в этой сфере, а уже обо мне знают? Ха-ха-ха!
Посреди этого монолога были моменты, которые меня раздражали, но даже если бы я начал ругаться, это не остановило бы его смех. Рядом нашёлся тот, кто подливал масло в огонь.
— Присутствие нашего директора сияет даже в космосе!
Управляющий откровенно льстил. Но прежде чем я успел бросить на него осуждающий взгляд, моё внимание привлекло кое-что другое. Управляющий держал в руках несколько предметов одежды. Когда я задержал на них взгляд, он слегка приподнял их.
Что? Неужели это дело такое серьёзное? Управляющий числился моим стилистом, но всё, что он до сих пор делал, — это копал информацию о людях вокруг меня. А тут вдруг принёс одежду. Директор, похоже, знал об этом и проявил интерес.
— Да, Хабон позаботился и прислал.
Хабон — это тот самый, кто открывал ту лавку в нашем районе. Я не знал, но, оказывается, в последнее время он стал довольно известным дизайнером. Управляющий поднял одну из рубашек — с чёрными линиями по краям рукавов и спереди.
Не знаю, пойдёт ли мне, но выглядит аккуратно, и мне понравилось. Однако кое-что смущало.
— Рубашка кажется великоватой.
Услышав мои слова, оба посмотрели на одежду. И одновременно покачали головами.
— Нет, мне кажется, на Джеи сидит идеально.
— Да, это как раз размер директора Юна.
Внезапно я вспомнил одну детскую книжку, которую видел в том садике. У Золушки, Конджи и многих других героев были причины, по которым они получали благословение. А я при таком неравенстве хочу уже схватиться за нож, а они молча терпят все испытания и унижения. Если бы эти персонажи не были героями сказок, их бы точно сделали Буддами и поставили в храме.
— Видимо, Хабон видел директора Юна на открытии. Он специально упомянул ваше имя и сказал, что очень хочет, чтобы вы надели именно его вещи.
— На том мероприятии было столько известных знаменитостей, а он выбрал именно Джеи. Ха-ха, вот это да, ты даже заметнее, чем звезды! А?
И он ткнул в меня пальцем, намекая, что я как раз та «незаметная знаменитость». Мне всё равно, влюбится ли этот Хабон-Бонбон в чудака или нет. Меня волнует только одно:
Есть. Джинсы и футболка, которые я ношу через день. Да, ну, это тоже одежда. Я уже почти смирился, как вдруг вошёл тот самый, кто, по словам директора, «заметнее знаменитостей». Как только появился чудак, директор тут же подбежал к нему и принялся оживлённо рассказывать, показывая одежду, которую принёс управляющий. Но тот лишь мельком взглянул и направился прямо ко мне.
— Ты слышал? У нас интервью с режиссёром.
Я покосился в сторону — плечи проигнорированного директора поникли. Раньше я бы специально втянул его в разговор, но в этот раз я просто пропустил это мимо ушей.
— Надеюсь, на этот раз не придётся учить детей прыгать через скакалку?
Что? Я знал, что этот парень не шутит, когда речь идёт о работе, поэтому пристально посмотрел на него. Что это значит? Не успел я спросить, как вмешался проигнорированный директор.
— Ну да, похоже, ты умеешь только прыгать через скакалку, так что, возможно, придётся этим и заниматься.
— Директор, это не так. Тхэмин умеет и другое.
Управляющий попытался заступиться за меня.
— Судя по прошлым поступкам Тхэмина, он явно преуспел в угрозах, запугивании, поножовщине, а также в отборной ругани и оскорблениях.
Ну, это уже слишком. Наверное, именно из-за таких людей вокруг я и не ценил своего бывшего менеджера, который относился ко мне по-человечески. Самое обидное, что даже тот, кто должен быть на моей стороне, активно включился в этот разговор.
— Верно подмечено. Навыки, наработанные при взыскании долгов, вполне могут стать твоей фишкой. Если ты расскажешь об этом режиссёру, ему наверняка понравится.
Да какой сумасшедший режиссёр обрадуется такому? Это же не шоу, где хвастаются мерзким характером.
«Чем подлее, мерзостнее и гаже характер — тем лучше. Мы ищем именно такого участника, и, по-моему, Ли Тхэмин подходит идеально».
Тот, кто представился как режиссёр Син, оказался мужчиной лет сорока с небольшим. Яркая рубашка, жирная кожа с маслянистым блеском — и даже глаза, казалось, лоснились, так что смотреть на него было неприятно. Местом встречи была популярная кабельная телестанция, а режиссёр Син, как выяснилось, работал по аутсорсингу.
— Я читал статьи. В прошлом ты был тем ещё оторвой? Ха-ха. Наверное, жилось весело, зачем же ты вообще влез в эту сферу? Всё равно будешь бегать по эпизодическим ролям.
Он нагло ухмылялся, отвечая на свои же вопросы.
— Ах, да! Твой парень — бывший директор «Дрима», Юн. Но его же выгнали? Значит, теперь вы расстанетесь?
— Ну что, расскажи мне. Ты ведь ради выгоды ухватился за директора Юна, так ведь? Я прав? Никому не скажу.
Он наклонился ко мне ухом. Резкий запах духов ударил в нос. И этот человек — режиссёр? Я перевёл взгляд за его спину, сквозь стекло. Чудак, который затащил меня сюда, беседовал с пожилым мужчиной. Судя по тому, как прохожие здоровались с этим мужчиной, он явно был высокопоставленным лицом. В этот момент — щёлк — на стекло опустились жалюзи. Перед ними стоял режиссёр Син, держащий шнур от жалюзи, с масляной улыбкой.
— Как бы ты ни любил своего парня, давай сначала поговорим о деле.
— До сих пор мы говорили только о моей личной жизни, а не о работе, не так ли?
— Эй, это же реалити-шоу на выбывание. Личная жизнь здесь и есть работа.
Реалити-шоу на выбывание. Я понятия не имел, что это за программа. Будь я хоть главным героем развлекательного шоу — даже эпизодическая роль без слов в фильме или сериале была бы лучше.
— Изначально проект должен был стартовать через пару месяцев, но внезапно возникла проблема. Освободилось место. Ты слышал? Ведущий, комик xxx, попался на интернет-азартных играх. Можно было бы заменить ведущего, но...
— На самом деле в эту историю оказались втянуты и другие участники того шоу. Тому xxx просто не повезло — его поймали, а остальным повезло, они отделались. Но продолжать программу, зная, что они сами вышли сухими из воды, было бы неловко. Особенно учитывая, что один из них как раз и втянул xxx в азартные игры. В итоге все участники покинули проект, и нам, готовившимся к запуску программы несколько месяцев, выпал шанс.
Он закончил на самолюбовании. До этого момента я думал о нём лишь как о болтливом и приторном типе, но дальше моё впечатление изменилось.
— Все говорят, что мне чертовски везёт, но честно говоря, меня это бесит. Удачу ведь нужно создавать самому, разве нет? Вы знаете, каково это — быть внешним продюсером, работать на грани, как по канату? Ты никогда не знаешь, когда появится работа, а если и появится — то рейтинг может оказаться дерьмовым, и тебя сократят. Но нельзя полагаться на одну только удачу. Чтобы впихнуть свою программу на канал, я должен сам создать себе место. То, что xxx попался на азартных играх, — печально, но кто заставлял его так глупо светиться? Не так ли? Использовать чужие слабости — это человеческая природа. А?
Этот тип был ненормальным. То есть он хочет сказать, что сам сдал полиции азартные игры? Режиссёр Син, произнёсший пламенную речь, заметил моё выражение лица и снова расплылся в масляной улыбке.
— Я верю, что такая природа есть у каждого. Вопрос лишь в том, насколько хорошо человек умеет её подавлять. Моя программа через соревнования будет естественно выявлять эту природу и показывать её зрителям. В реальности слишком много ограничений, и трудно проявить свою истинную сущность, правда? Это даст зрителям чувство заместительного удовлетворения.
— Вы думаете, я легко раскрою свою сущность?
Он энергично закивал. Я холодно посмотрел на него и сказал:
— Вы ошиблись. Вы выбрали меня, судя по моему прошлому, но я больше не веду такую жизнь. В отличие от того меня, нынешний я умею сдерживать свои инстинкты.
— На открытии бренда Ли Хабон, когда ты наседал на Чхэ Досана, ты всё ещё выглядел неспособным себя контролировать.
Он что, был там? Он ухмылялся, а глаза хитро поблёскивали.
— Соперником Ли Тхэмина в этой программе будет как раз Чхэ Досан. Он уже подписал контракт, сказав, что с радостью примет участие, если выйдешь ты. А, ну и конечно, со стороны Ли Тхэмина тоже поставили подпись.
Би-би-би-би... Пальцы, нажимавшие кнопки на дверном замке, дрожали. Может, поэтому дверь не открылась с первого раза. Хотя я давно не приходил, я не думал, что пароль сменили. Я стиснул зубы, успокоился и набрал код снова. На этот раз раздался щелчок, и дверь открылась. Как только я переступил порог, я вбежал в дом чудака. Долго искать не пришлось — он работал в кабинете.
— Какого чёрта ты решаешь за меня мои дела?! Кто сказал, что я хочу участвовать в такой программе?!
Когда я вышел от режиссёра Сина, ошарашенный услышанным, чудака уже не было на месте. Встречали меня только директор, в восторге от экскурсии по телестанции, и управляющий, высматривающий орлиным взглядом, за кем бы ещё проследить. Но решение явно принимал чудак, так что злиться на них было бесполезно. Всё это — дело рук Юн Джеи.
— Если хочешь отомстить Чон Ыйчхолю или Хан Риён — делай это сам. Не впутывай меня, ублюдок!
Не обращая внимания на мои ругательства, чудак поднял палец, веля подождать, и взял вибрирующий телефон. И начал разговор на английском, которого я не понимал. И довольно долгий. Прошла минута, три, пять. Моё тяжёлое дыхание постепенно улеглось.
Гневный жар спал. Где-то через семь минут я даже успокоился настолько, что смог наблюдать за чудаком. О чём бы он ни говорил, перед тем как повесить трубку, на его лице промелькнула лёгкая улыбка. Похоже, дела шли хорошо. Это тоже бесило. Как только он убрал телефон от уха, я открыл рот:
— Я не буду участвовать в этой программе.
— Почему это нет? Заплачу неустойку, пусть подают в суд — разорву контракт и выйду.
Он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня снизу-вверх.
— Я использую твоё чувство вины, чтобы заставить тебя участвовать в этой программе.
Чувство вины. Это слово уже начало меня бесить.
— Блядь, не заблуждайся. Моё чувство вины касается только младшего брата...
— Если ты откажешься, я позабочусь о том, чтобы твой бывший менеджер и Хансу были вышвырнуты из этой индустрии и больше никогда не смогли в неё вернуться. Директор «Элис» будет отрезан от меня навсегда. Управляющий получит уголовное дело и окажется в тюрьме. А тот пункт доставки, где ты раньше работал, закроется. Я брошу всё своё имущество, все свои позиции и, как идиот, буду преследовать только тебя. А, может, мне воткнуть нож себе в руку ещё раз?
В его голосе слышалась лёгкая усмешка. Я должен был разозлиться, но по затылку пробежал ледяной холод. Внезапно перед глазами всплыла картина — его рука с воткнутым ножом, и я застыл. Сразу же навалилось чувство поражения. Этот парень будет продолжать держать меня за слабые места и трясти, леденить мне кровь. Это не вопрос любви. Это вопрос врождённой природы. Я должен был признать, что я не такой жестокий, как он.
— Зачем тебе именно эта программа?
— Чтобы использовать тебя для мести Чон Ыйчхолю и Хан Риён.
«Я не в настроении шутить. А почему — потому что, блядь».
Он посмотрел на меня бесстрастно и переспросил:
— Я хочу заниматься только актёрской игрой.
— В детский сад ты послушно пошёл.
— Это разовая акция, а тут говорят, целый месяц будет идти? Да и вообще, мне работа не нравится. Терпеть не могу этого продюсера Шина, и связываться с Чхэ Досаном и Чон Ыйчхолем тоже не хочу.
— С каких это пор ты разбираешь, что тебе нравится, а что нет?
— Думаешь, раз тебе повезло немного прославиться на второстепенной роли в дораме, так теперь сможешь делать только то, что хочешь?
— Или, может, хочешь пользоваться моей силой, чтобы заниматься только тем, что по душе?
Ни за что. Я хотела возразить, но это прозвучало бы как жалкое оправдание. Он присел на край стола, сравнявшись со мной взглядом.
— В агентстве K помешаны на раскрутке Чхэ Досана. Сейчас про этого парня выходит по несколько статей в день. Проекты с его участием агентство, само собой, будет пиарить и освещать в СМИ. Ты сможешь, не прилагая ни малейших усилий, вписаться в этот тренд. Для такой ничем не примечательной второстепенной актёра, как ты, лучшего шанса заявить о себе не найти. Тем более что продюсер ты ей приглянулась.
Он, видя, что я всё ещё молчу, добил меня:
— Да и с твоим нынешним актёрским уровнем на нормальную роль всё равно не возьмут.
— Именно поэтому я и хочу учиться актёрскому мастерству и готовиться постепенно.
— Сколько ни гний в репетиционных залах годами, ситуация не изменится. Ты скорее вообще не получишь шанса показать свою отточенную технику. Тогда, чтобы хоть раз мелькнуть на экране, придётся идти не в детский сад, а в ясли — менять детские подгузники с какашками.
Насмешки не было. Его голос звучал легко, будто твоё будущее настолько очевидно, что даже не стоит глумиться. Но мне такие слова нипочём. Даже если моё будущее окажется ещё хуже — мне не страшно. Похоже, парень и сам понимал, что такими словами меня не пронять. Настоящая издёвка прозвучала только сейчас.
— Конечно, такой человек, как ты, который должен мучить себя из чувства вины, не боится самого худшего будущего. Но это-то и есть лицемерие. Ты только на словах говоришь о чувстве вины, а в итоге всё равно делаешь только то, что хочешь сама. Если ты действительно хочешь наказать себя — делай то, что тебе НЕ нравится. А не актёрскую игру.
Значит, предлагает пойти на развлекательное шоу? Я снова в упор уставилась на него.
— Ты так заботишься о моём чувстве вины, что мне, наверное, стоит поклониться тебе в благодарность?
— Стоит. Ведь ты же не делаешь того, чего хочу я.
— Чтобы ты ничего не делала и просто сидела здесь как чучело.
Ну и наглец! Я аж рассмеялась от абсурда.
— Что, не хочешь снова сказать, что вырвешь мне глаза и будешь катать их в кармане? Или засунешь их в уши?
В отличие от меня, пышущей гневом, он был настолько спокоен, что у меня кровь вскипела до макушки. Чуть ли не обезумев, я выплеснула на него всё.
— Влезут, да? Тогда засунь их лучше в ноздри, чтоб ты задохнулся, блядь.
Я увидела, как он приподнял уголок губ, и выпалила грубо:
— И не говори, что в ноздри тоже не влезут. Блядь, ноздри хорошо растягиваются, так что запихнуть можно. Засунь мои глазные яблоки в обе ноздри и попробуй побегать, как бешеный Ёнгу[1], урод. Люди тебе аплодировать будут.
В тот миг его губы, готовые было растянуться в улыбке, застыли. Затем он отвёл взгляд и внезапно глубоко вздохнул. Я уже хотела спросить, что это с ним, как услышала бормотание:
Самолюбие? У меня-то самолюбие не то что уязвлено — оно сгнило, а этот ещё и нагло переворачивает всё с ног на голову? Пока я стояла в изумлении, придурок серьёзно выдал:
Он снова сжал челюсть и даже зажмурился. Только тогда я поняла, что он сдерживает смех. И от этого мне стало ещё непонятнее.
— И что тут смешного, скажи на милость? Тебя смешит мысль, что мои глазные яблоки окажутся у тебя в ноздрях?
— Это ты прекрати. Похоже, ты всерьёз планируешь превратить меня в чучело, но знай: в тот миг, когда мои глаза застрянут у тебя в ноздрях, ты задохнёшься насмерть? Я серьёзно предупреждаю. Пока ты не стал бешеным Ёнгу.
Однако эффекта от моего серьёзного предупреждения не было совсем. Напротив — этого придурка прорвало на смех. Как будто и не было моей злости, он схватился за живот и залился хохотом. Глядя на этого хохочущего типа, я ничего не могла поделать.
[1] *Ёнгу* — персонаж корейского фольклора, глуповатый и неуклюжий герой народных сказок, часто попадающий в нелепые ситуации. Здесь используется как оскорбительное сравнение.
Мой бывший менеджер, которого я не видел целую вечность, широко раскрыл глаза от удивления. Сегодня был день закрытой вечеринки по случаю завершения съёмок дорамы, в которой я снимался. Из-за того, что рейтинги сериала оказались выше ожидаемых, телеканал раскошелился даже на банкетный зал в отеле — устроил шикарный приём.
Всё выглядело так, будто отмечают день рождения какого-нибудь престарелого председателя: в центре огромная ледяная скульптура, известный комик ведёт мероприятие, представляет каждого по очереди, все хлопают, атмосфера тёплая и уютная. Да, я всё это только слышал.
В банкетный зал отеля пригласили только исполнителей главных ролей, высокопоставленных лиц с телеканала и от продюсерской компании, да опытных съёмочных работников. Остальные оказались здесь, в этой забегаловке с жаренными свиными кишками — макчаном. И то статистов и внештатников даже сюда не позвали.
Забавно, что актёры примерно моего уровня получили приглашения в отель, а мне скинули адрес этой закусочной. Да и чёрт с ним, макчанг всё равно вкуснее. Мой бывший менеджер, пришедший сюда специально, чтобы увидеть меня, едва усевшись, даже не дал мне рта раскрыть — сразу вывалил всё, что хотел сказать.
Хансу вот-вот подойдёт, в компании за это время столько всего произошло, с уходом директора Юна эти выскочки совсем распоясались, и так далее. Вывалив кучу абсолютно неинтересных мне новостей, он наконец спросил: «Ну а ты как?» Но я снова не успел ответить — в нашу компанию, сидевшую в углу в изгнании и попивающую алкоголь, внезапно кто-то вклинился.
— У вас тут самое свободное местечко?
Это был Чо Хён. Этот тип, усаживаясь, всё время оглядывался по сторонам. Похоже, Чо Хёна тоже не пригласили в отель — у него было не так много экранного времени.
— Вы тут один? А директора Юна не видно?
Его нет. Этот придурок куда-то уехал по каким-то важным делам, связанным с Америкой. Я посмотрел снизу-вверх на него, собиравшегося сесть рядом со мной. Ты-то чего встреваешь? Сообразительный парень быстро понял мой намёк и усмехнулся:
— Ну, твоего жуткого нового менеджера и стилиста здесь нет, так что я могу и присесть, разве нет?
Верно, их двоих тоже не было. Сначала они точно были здесь, но в какой-то момент исчезли. Похоже, бывшему менеджеру тоже стало любопытно.
— Они в банкетном зале отеля. Эти двое были очень довольны, знаете ли?
Сообщив эту ошеломительную новость, он собрался было сесть на стул. Я посмотрел на него и произнёс достаточно громко, чтобы все слышали:
— Вот оно что. Значит, они специально велели нам пить только на этом месте, которое лучше всего видно на камерах наблюдения.
Чо Хён мгновенно вскочил и пересел за столик по диагонали, подальше от меня.
— Ах, да я к старшему Ли Тхэмину ни на йоту не интересуюсь, так что сяду-ка я здесь!
Пока этот парень нёс чушь, глядя на камеры, я спросил у бывшего менеджера о режиссёре Шине, и он отреагировал неожиданно.
— Ты точно имеешь в виду режиссёра Шин Сеёна? А-а, он же ушёл на внешнюю продакшн-студию. Впрочем, с тех пор как он покинул телеканал, прошло уже несколько лет. Но всё равно вернуться к работе на телевидении было, наверное, нелегко.
— А почему нелегко? Кто такой режиссёр Шин Сеён?
Влез Чо Хён. Этот гад спросил то, что я сам собирался спросить
— Раньше он ушёл с канала из-за одной неприятной истории.
— Что, и он тоже тайком шатался по клубам, его застукали и он крупно поругался с каким-нибудь начальником?
Как только я спросил, корпус Чо Хёна, только что подавшегося вперёд, резко откинулся назад. Менеджер, не понявший, что я имею в виду, недоумённо покачал головой.
— Да нет, скорее не поругался, а его выгнали. Талант у него действительно большой был, но была одна проблема… Вы знаете программу «XXX» или «XXXX»? Это режиссёр Шин её делал.
— А? Ну конечно знаю. Это же выходные развлекательные шоу, которые шли несколько лет назад. Рейтинги у них были хорошие.
Программу, о которой говорил бывший менеджер, я тоже слышал. Хотя в то время я вообще не смотрел телевизор, но раз название мне знакомо — значит, популярная была.
— Но если он такой талантливый, почему его выгнали? И почему он несколько лет не работал?
Ну… Бывший менеджер оглянулся по сторонам и понизил голос.
Наркотиках? Он же сам, имея такие проблемы, открыто смеялся над каким-то комиком, который ушёл из программы из-за азартных игр?
— Насколько я помню, он получил реальный срок. Подавал апелляцию, и ему дали условный срок с испытательным сроком, так что в тюрьме он пробыл всего несколько месяцев.
— Ух ты, я за время работы в этой среде слышал много всего, но чтобы продюсер на общедоступном канале получил реальный срок за наркотики — такое слышу впервые.
Бывший менеджер сделал замечание Чо Хёну, мол, тот слишком громко говорит, и сделал глоток.
— Талант у него действительно выдающийся. Хоть в прошлом и была неприятная история, но на самом деле…
— Да какая там «неприятная»! Это же наркотики. Самое главное предостережение, которое я слышал, когда только пришёл в эту сферу, — это то, что наркотики — самое страшное. А страшны они тем, что это никогда не ограничивается одним разом.
— Да, проблема в том, что это не разовое дело. Но редко, правда, встречаются люди, которые завязывают и больше не прикасаются.
Бывший менеджер сказал это и мельком глянул на меня.
— У режиссёра Шина, как ни крути, талант — высший класс. Конечно, прошлое может всплыть, но у него, говорят, были свои обстоятельства…
— Меня это не волнует. Моё прошлое тоже не такое уж славное.
Бывший менеджер с воодушевлением спросил. Я уставился на него, и он неловко улыбнулся.
— Тебе, конечно, не по душе это, но, на мой взгляд, это отличный шанс. Разумеется, ты актёр, и неплохо было бы появляться только в ролях. Начинать с эпизодических и постепенно наращивать опыт — это классика. Однако не все другие пути — это халтура. Чтобы получить роль, где можно накопить опыт, важно сначала стать узнаваемым лицом.
Он говорил почти то же, что и тот придурок. Конечно, тот выражался гораздо наглее. Слушавший до этого молча Чо Хён вставил тихим голосом:
— Я против. Ведь его противником будет Чхэ Досан, так ведь? Я слышал, в последнее время агентство K его бешено раскручивает. Значит, он станет главным героем, а старший Тхэмин окажется на вторых ролях. Если главной темой станет противостояние, в худшем случае старший может получить роль злодея. Пусть это и реалити, но всё равно всё постановка — люди же примут это за ваше реальное лицо и испортят вам репутацию.
Он серьёзно смотрел то на меня, то на бывшего менеджера, но мы оба как ни в чём не бывало отвернулись и принялись орудовать палочками над едой.
Растерянно спросил Чо Хён, но я взял ещё потрошков, а бывший менеджер лишь опрокинул стопку. Мне не хотелось отвечать, а менеджеру — утруждать себя. Слишком очевидный вопрос. Пока Чо Хён ныл рядом: «Ну? Ну?», менеджеру пришлось разлепить губы.
— Ты прав. Всё будет строиться вокруг Чхэ Досана, и у Тхэмина может сложиться негативный образ злодея. Но даже так участие принесёт больше пользы.
— Потому что это проект, который ведёт директор Юн.
Немного спустя Чо Хён тоже присоединился к нам за столом. Какое-то время мы молча ели, а потом он вдруг бросил:
— Раз вы оба так доверяете ему, значит, директор Юн — впечатляющий человек.
Мы с бывшим менеджером ответили одновременно и обменялись острыми взглядами. Менеджер атаковал первым:
— Чо Хён прав. Ты ведь доверяешь ему из-за тех способностей, что директор Юн демонстрировал до сих пор.
— Нет. Не из-за способностей, а потому что директор Юн — конченый псих. Если этот гад во что-то ввязывается, это дело наверняка пойдёт не так, как все ожидают. Да и вы, менеджер, частично согласны со мной, разве нет?
Он вздрогнул и отвёл взгляд. Празднуя победу, я подцепил палочками закуску и наткнулся на взгляд, полный живейшего интереса. Чо Хён улыбнулся, глядя на меня:
— Я не знал, что слово «псих» может звучать так привлекательно.
— Если тебе так нравится, становись психом сам.
— Этого ни в коем случае нельзя делать!
Внезапно бывший менеджер громко запротестовал. Нет, если ему самому нравится, чего его отговаривать?
— Тхэмин, ты слишком беспечен.
Бывший менеджер лишь пожал плечами.
— Я уже говорил. Это проект, который ведёт директор Юн. Если уж он взялся, значит, так надо.
— Да что вы все заладили с этим директором Юном! — вспылил Хансу. — Я понимаю, он способный человек, но в этот раз всё слишком очевидно. Чхэ Досан и его агентство уже всё продумали. Они используют это шоу, чтобы поднять его наверх, а нашего хёна — утопить. Мы что, позволим им просто так растоптать его репутацию?
— А ты предлагаешь отказаться? — спокойно спросил я.
— Конечно! — Хансу горячо закивал. — Хён, у тебя сейчас как раз начинается подъём. После этой дорамы тебя заметили, появились первые предложения. Зачем тебе рисковать и ввязываться в эту грязную историю?
Я посмотрел на него. Такой искренний, такой переживающий. Похоже, он действительно думает о моём благе. Но он не знал главного.
— Тогда… — Хансу на мгновение замялся, но потом решительно выпалил: — Тогда я пойду к директору Юну и лично попрошу его отменить это!
Вокруг повисла тишина. А потом раздался смех — сухой, почти беззвучный. Смеялся я.
— Ты правда думаешь, что он послушает тебя?
— Я… я попробую. В конце концов, я твой менеджер. У меня есть обязанность заботиться о твоей карьере.
На этот раз ответа не было. Хансу лишь виновато опустил голову. Я хлопнул его по плечу и взял ещё одну бутылку воды.
— Хватит. Ешь давай, пока мясо не остыло.
Я перевёл взгляд на сцену, где продолжался этот странный банкет на макчанге. Где-то там, в другом конце города, в шикарном отеле, праздновали другие. А здесь, в этой забегаловке, мне снова пришлось напоминать себе, что на самом деле я не могу выбирать. По крайней мере, пока.
И, судя по всему, не мог выбрать никто из нас.
Бывший менеджер молча пил и то и дело поглядывал на меня. Хансу, не в силах успокоиться, повторял одно и то же, но тут вмешался Чо Хён:
— Директор Юн? Да что толку, сейчас у него нет прежней власти. Чхэ Досан опирается на Ханриён, и агентство K его бешено пиарит. От этого шоу хёну не будет никакой выгоды, ниче…
— Если выгода будет, тогда согласишься?
Неожиданно раздался голос этого психа — и реакция у всех была разной. Чо Хён беззвучно выдохнул: «Вау». Хансу так и застыл с открытым ртом от удивления. А бывший менеджер всё-таки подал голос:
— Кашель! Кх-кх! Кашель, кашель!
Он поперхнулся соджу. Побывав на грани смерти, он едва ожил и тут же вскочил на ноги.
На вопрос психа Хансу и бывший менеджер поспешно пододвинули стулья и столы с соседних мест, даже освободив лишние. Чо Хён, явно забавляясь, наблюдал за этой суетой.
— Всё-таки должность директора — это великая сила. Даже после увольнения всех заставляет нервничать и получает такое уважение. Завидно.
Только теперь я заметил, что шум в забегаловке с макчангом поутих. Все смотрели в нашу сторону.
Псих сел рядом со мной и небрежно ответил. Чо Хён, мол, как же так, указал глазами по сторонам.
— Посмотрите. Все глазеют на бывшего директора Юна, так и смотрят в нашу сторону.
Услышав это, псих повернулся и открыто окинул взглядом людей. Те, кто встретился с ним глазами, испуганно отвернулись и с показным безразличием засуетились.
— Это вы ошибаетесь. Никто на меня не смотрит. Если уж на то пошло — смотрят на Чо Хёна.
— Подумайте хорошенько. Не выкладывали ли вы в интернет что-то, что могло привлечь людское внимание?
Чо Хён мгновенно закрыл рот. Мне даже стало любопытно, что же он там такое постил в прошлом. Хансу и бывший менеджер, не понимающие ситуации, просто сидели перед психом смиренно сложив руки и хлопая глазами. Повисла неловкая тишина. Хотя псих больше не был их начальником, и можно было бы не напрягаться, эти двое даже не смели встретиться с ним взглядом. Спрашивать пришлось мне.
— Что значит «если выгода будет — тогда согласишься»?
— Буквально. Если будет выгода.
Встрепенувшийся Хансу, сам удивившись своему голосу, прокашлялся и продолжил:
— Это же шоу, где будут раскручивать одного Чхэ Досана!
— Сколько ни раскручивай, есть вещи, которые невозможно подделать.
Он коротко бросил эту фразу, затем взял мою рюмку с соджу — я лишь для приличия взял её, но не пил — и одним глотком осушил. Бросил одну фразу, выпил — и что дальше? В отличие от меня, нахмурившегося, все остальные смотрели только на психа. По идее, на телевидение должен идти он — так умело привлекать к себе внимание. Он и под нашими взглядами неторопливо проговорил, лишь после того, как проглотил:
— Люди лучше запоминают победителей. Даже если победитель — полное дерьмо, в момент победы он сияет.
Побеждающее дерьмо. Никто мне этого не приказывал, но перед началом первых съёмок в голове у меня снова и снова всплывали эти слова. Из-за того, что сказал псих за столом, трое остальных тоже загорелись желанием победить Чхэ Досана. Особенно решающим был его намёк на то, что в процессе съёмок может понадобиться помощь окружения. Говорят, в противостоянии есть моменты, где окружающие могут помочь? Хансу, будто он сам был главным героем, точил зубы, полный решимости победить любой ценой.
Я, конечно, не настолько рьяно, но стать «побеждающим дерьмом» был не против. Однако не более того — рисковать жизнью ради победы я не собирался. По крайней мере, до того как за 30 минут до первых съёмок… В тот день я приехал на кабельный канал за несколько часов до начала, чтобы подготовиться. И тут мне передали, что меня зовёт режиссёр. Я пошёл за сотрудником по коридору и остановился перед одной дверью.
— Подождите в этой комнате, режиссёр скоро подойдёт.
Сотрудник оставил эти слова и быстро ушёл. Что за срочность, с чего это режиссёру понадобилось вызывать меня отдельно? С недоумением я вошёл в пустую комнату и сел. Ждать пришлось недолго — буквально через пару минут дверь открылась. Я привстал было из вежливости, но замер на месте. Вошедший посмотрел на меня и усмехнулся:
Чон Ыйчхоль закрыл дверь и направился ко мне. Похоже, моё раздражение отразилось на лице — он решил пояснить сам:
— Вы ведь договорились встретиться с режиссёром? Но перед этим я хотел кое-что сказать — лучше без вашего менеджера, чтобы не возникло неловкости.
— Придётся. Разговор касается съёмок. Режиссёр скоро придёт говорить о том же. Садитесь.
Он указал рукой на стул. Я посмотрел на него пару мгновений, затем сел. Если он скажет какую-нибудь чушь — я просто возьму этот стул и ударю его.
— Первое состязание предложит сторона Ли Тхэмина, верно? Сегодня как раз день объявления. Могу я спросить, какой вид вы выбрали?
— Спрашивайте. Но я не отвечу.
Ха-ха. Он рассмеялся вслух. Глядя на меня, даже прищурился.
— Тогда попробую угадать. Тхэмин силён в физических упражнениях, значит, выбрал что-то спортивное. Но вряд ли игровые виды. Может, единоборства, в которых он хорош? Бокс? Тхэквондо?
Угадал. Я действительно собирался делать прыжки через скакалку. Откуда этот гад узнал? Это знали только несколько наших, ответственный режиссёр и сценарист… Ах, да. Режиссёр. Сказали же, что меня вызвал сюда режиссёр. Ещё до начала проекта было ясно, как всё пойдёт. Чон Ыйчхоль подтвердил мои мысли:
— Но прыжки через скакалку — слишком скучно. Из них трудно выжать интересный контент. Как насчёт того, чтобы подумать над другим видом? Может, режиссёр тоже так считает.
— Но вы ведь не режиссёр. Если у вас есть что сказать — скажете режиссёру.
— Спорт — это хорошо, но вы, Ли Тхэмин, тоже актёр, и Досан тоже актёр. Как насчёт состязания, связанного с актёрским мастерством? Например, заучивание сценария — неплохой вариант.
Он проигнорировал мои слова и решил за меня. Настроение испортилось окончательно. Как ни крути, это явно была не его собственная идея.
— А режиссёру нравится идея с заучиванием сценария?
Он не ответил, лишь улыбнулся. Я знал, что в телевизионном мире сплошные подставы, но когда сам попадаешься — улыбаться в ответ не хочется.
— У режиссёра тоже есть своя позиция, так что вам лучше самому предложить заменить на заучивание сценария.
— Не ходите вокруг да около. У вас наверняка припасена какая-то карта на случай, если я не соглашусь.
— Всё-таки вы догадливы. Мне это очень нравится.
— Словесный понос у вас ещё тот.
Я выругался грубо, но это не подействовало. Он, напротив, словно ещё больше обрадовался, глаза заблестели.
— Мне просто хочется поговорить с вами подольше. Поэтому извиняюсь за ту историю. Я слышал, что Досан допустил оплошность на мероприятии по случаю запуска бренда Ли Хабон.
— Нет, была. И по сути, это моя вина. Я не дал Досану правильных указаний, поэтому он заговорил о вашем младшем брате.
Не дал правильных указаний? Я подозревал, что Чхэ Досан узнал о моём брате не из статей, но не ожидал, что источником окажется этот человек.
— Вы что, наводили обо мне справки?
— Назовём это сбором информации. Разве не естественно собирать побольше сведений о человеке, который тебе интересен?
Мне вспомнился кое-кто, кто тоже любил собирать информацию. Тот тип говорил о «власти информации» и какой-то рекламе. Это что, отличительная черта всех мерзких типов?
— Но даже я не решился рассказать Досану о том, что Ли Хансу был убит. Он говорил, не зная этого, так что поймите его.
Как же забавно устроено время. Он произнёс имя моего брата, но первой в голове всплыла не та боль, а Хансу — тот, кто сейчас болтал рядом со мной.
— Чтобы рассказать об убийстве Ли Хансу, пришлось бы объяснять причины, а это значило бы коснуться того, что вы, Ли Тхэмин, не хотели бы раскрывать. Поэтому я не стал.
— Чего именно я не хочу раскрывать?
— Того, что ваш брат, невинно погибший из-за вас, даже не мог нормально платить за учёбу и собирался бросить школу?
— А, видимо, вы и этого не знали. Я встречался с его классным руководителем — говорили, что он не мог заплатить даже за питание, и учитель платил за него. Денег было так мало, что друзей почти не было, а поскольку официально работать в таком возрасте нельзя, он после уроков брался за любую работу, лишь бы заплатили. Я также пообщался с одноклассником. Тот парень помнил Ли Хансу как почти незаметное существо, но у него было прозвище — «нищеброд».
Он улыбнулся и повторил это слово.
— И этого вы не знали? Ого, для меня честь — передать вам драгоценные воспоминания о брате, которых даже у вас нет. Ещё один факт: по словам того же одноклассника, одноклассники, чтобы подразнить его, клали на его парту мусор — мол, возьми, — а он благодарил. После этого у него появилось прозвище «мусорная корзина». Но оно продержалось всего несколько дней. Потому что он умер.
Я так и не мог вымолвить ни слова. Но и не хмурился, не злился, не отворачивался.
— Для твоего брата жизнь была жалкой. Школьная жизнь не в радость, дома ни гроша, мать внезапно заболевает, старший брат, который должен помочь — никудышный. Будущего он не видел. Так что тебе, Ли Тхэмин, необязательно испытывать чувство вины.
— Твоему брату было бы даже спокойнее умереть.
Не знаю, как я удержался и не убил его на месте. Может, потому что тело всё ещё было сковано. А может, меня так часто задевали за живое этим психом, что какая-то часть закалилась.
— Какое отношение имеет мой брат к тому, что я должен сменить дисциплину?
— Самое прямое. Один телеканал готовит специальную программу о неблагополучных подростках. Хотят показать душераздирающие истории тех, кто не получает государственной помощи, чтобы осветить пробелы в законодательстве и необходимость социальной поддержки. Не приходит ли тебе на ум подходящий случай? С трагической смертью в придачу — идеальный герой для драматического сюжета, который они ищут. Твой брат.
Моя оцепеневшая голова стала ледяной. Похоже, моё лицо изменилось — его глаза засверкали ещё ярче, когда он продолжил:
— Режиссёр хочет взять эту историю и облечь её в сценарий, добавить деталей. Чтобы тронуть сердца зрителей, нужны хотя бы травля в школе, верно? А если приплюсовать выдумку о домашнем насилии — якобы старший брат-бандит избивал его, — то за один вечер это взлетит в топ поисковых запросов. Тогда твой брат станет даже известнее тебя, а?
В его голосе послышался тихий смех. Как скрежет металла — мурашки по коже.
— Это значит, что вы согласны выполнить мою просьбу?
— Неужели заучивание сценария так важно?
— Нет. Важно то, что вы достаточно пошатнулись и ранены, чтобы двигаться так, как я хочу.
Значит, он так глубоко копал историю моего брата только для того, чтобы сделать мне больно. Услышав причину, я, напротив, остыл — гнев сменился ледяным спокойствием.
— Не поймите неправильно. У меня к вам нет личной неприязни. Но я хочу, чтобы вы были раздавлены, чтобы вы падали в отчаяние, когда не в силах подняться.
— Потому что вы — слабое место Юн Джея.
Ах, вот оно что. Юн Джей. Не знаю, каким было моё лицо, но Чон Ыйчхоль пожал плечами и стал оправдываться:
— Можете называть это трусостью, ничего не могу поделать. Честно говоря, мне самому не нравится так вас шантажировать. Я даже был против. Можете не верить, но вы, Ли Тхэмин, мне действительно симпатичны. Но с нашей стороны никак не удавалось найти других слабых мест у Юн Джея. Он ушёл с должности, но живёт ещё более яркой жизнью, следуя за вами, и мы никак не могли ухватить зацепку. Поэтому начальство приняло решение: нужно, чтобы вы рухнули в жалком состоянии.
— Попался? Да, я тоже присоединился, потому что хотел увидеть, как отреагирует Юн Джей, когда вы сломаетесь.
Мне стало любопытно. Слова, которые этот человек сказал в день нашей первой встречи — что ему будет интересно, — стали реальностью.
— Почему ты так одержим Юн Джеем?
— Как приятно, что вы наконец заинтересовались мной.
Я не привык к такому типу людей. К тем, кого не задевают чужие слова, кто живёт только в угоду своему настроению. Этот парень явно хорошо подготовился. Я подумал, что победить его будет трудно. И от этого ещё больше захотелось раздавить его.
— Если будешь тянуть — не говори. Всё равно причина какая-то незначительная.
— Верно. На самом деле причина незначительная. Простое любопытство. Назовём это маленьким экспериментом над человеком.
Эксперимент? Чушь собачья. Я пристально посмотрел на него и усмехнулся.
— Свежая причина, достойная спасителя Юн Джея. Кстати, ваша роль спасителя тоже была довольно оригинальной.
— А, вы до сих пор не знаете, в чём дело?
Его бесстрастное лицо через мгновение снова сложилось в улыбку.
— Что ни говори, а «спаситель» — приманка, которая каждый раз срабатывает. Похоже, общаясь с Юн Джеем, вы переняли его блеф.
— Блеф там или блуза — мне всё равно, но мне вас жаль. Пока вы ставите свои эксперименты, Юн Джей уже усвоил от вас кое-что важное. И вы даже не догадываетесь, что именно.
Увидев, что его лицо снова стало бесстрастным, я поднялся.
— Я сам зайду к режиссёру и скажу ему. Скажу, что согласен на заучивание сценария.
Я уже было направился к выходу, но остановился и обернулся. Чон Ыйчхоль тоже встал, встретившись со мной взглядом.
— Вам не интересно, какой эксперимент я хочу провести?
— Потому что это предсказуемо.
Я окинул его взглядом снизу-вверх и добавил:
— Все, кто одержимы другими, одинаковы. Они только и делают, что завидуют и сравнивают, а себя не видят. Это правило без исключений. И забавно, что при этом они безумно хотят, чтобы их замечали. Сами, будучи одержимыми другими, сходят с ума от желания привлечь внимание. Поэтому в твоей голове только одна мысль: «Хочу получать больше внимания, чем Юн Джей». Разве нет?
Не дождавшись ответа, я вышел из комнаты. Пройдя немного по незнакомому коридору, я встретил режиссёра и коротко переговорил с ним. Уже собирался вернуться в свою гримёрку, но коридор казался мне странно чужим. Словно я попал в лабиринт — я не понимал, куда иду.
Толпа людей вокруг только запутывала, как стены лабиринта. Но вдруг я увидел выход. Юн Джей разговаривал с кем-то. Я остановился, не приближаясь, но в какой-то момент его взгляд упал на меня. Он улыбнулся. Однако улыбка тут же исчезла. Сказав что-то собеседнику, он направился ко мне.
— Хочу кого-нибудь растоптать. Что я должен для этого сделать?
Спросил бы кто другой: «Кого? Почему?», но он дал лишь необходимый ответ на мою просьбу: