День защиты детей на третий день обучения в младших классах средней школы
Главы: 150, 151, 152, 153, 154
Глава 150 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (10)
Он просидел у кровати Се Цзяхуа всю вторую половину дня. Сначала он с важным видом поправлял на нём одеяло, приглаживал волосы. Но уже через час его стало клонить в сон, он развалился на стуле, протирал глаза, потягивался и с тоской глазел по сторонам. Когда заняться стало совсем нечем, он вытащил руку Се Цзяхуа из-под одеяла и принялся вертеть её туда-сюда, разглядывая.
— Смотри, у него на пальцах аж семь завитков, — принялся он считать и заодно болтать с Цинь Хао, который тоже сидел рядом.
Цинь Хао сидел на стуле прямой, как сосна, молчаливый и серьёзный. Он мельком глянул на Лу Гуанмина и не проронил ни слова.
У Лу Гуанмина до сих пор ныло запястье, которое тот ему выкрутил, так что он не решался язвить вслух и только мысленно ворчал: «Ха, сразу видно — маленький болван, выученный большим болваном Се. Сидит с каменной рожей — вылитый он, будто его в печи пережарили.»
Он подошёл к кровати и взял фотографию. На ней была запечатлена сцена в подземном гараже: он, Лу Гуанмин, стоит на коленях перед носилками, накрытыми белой тканью, а рядом с ним — двое полицейских, которые его удерживают. Снимок был сделан явно кем-то из персонала больницы или случайным прохожим, и теперь лежал перед ним как улика.
Лу Гуанмин несколько секунд тупо смотрел на фото, потом поднял глаза на Се Цзяхуа.
— Это что, ты меня сейчас в чём-то подозреваешь? — спросил он, и в голосе его послышалась искренняя обида. — Я думал, ты умер! Я чуть сознание не потерял от страха! А ты мне тут фото подсовываешь?!
Се Цзяхуа перевёл взгляд на Цинь Хао. Тот коротко кивнул, подтверждая, что это действительно так.
— И что же ты там делал, если так перепугался? — спросил Се Цзяхуа, и голос его слегка смягчился.
— А что я мог делать? Я спустился вниз, смотрю — толпа полицейских стоит, носилки в крови, все лица серьёзные. Сначала я ещё не понял, потом подошёл ближе и увидел накрытого с ног до головы — я же решил, что это ты! — Лу Гуанмин говорил быстро, сбивчиво, и в его голосе действительно слышалась неподдельная тревога. — Ну и попёр напролом, хотел сдёрнуть простыню, а эти двое меня скрутили.
Се Цзяхуа долго молчал, глядя на него. Затем едва заметно усмехнулся — впервые за всё это время.
— Ты, — сказал он, — просто придурок.
Лу Гуанмин хотел было возмутиться, но слова застряли в горле. Вместо этого он внезапно почувствовал, как к глазам подступают слёзы — от облегчения, от усталости, от всего, что навалилось за этот день. Он быстро отвернулся, делая вид, что рассматривает аппаратуру у кровати.
— Ты бы лучше рубашку застегнул, — буркнул он. — Простынешь ещё, герой.
—Это ты снимал? Какое отношение это имеет к тебе? Или ты за всем этим стоишь? — разгневанно спросил Се Цзяхуа.
Лу Гуанмин в полном недоумении взял фотографию и внимательно её рассмотрел. На снимке была запечатлена встреча Се Цзяхуа и внедрённого агента Цинь Хао в дискотеке — Лу Гуанмин даже опешил. Это и правда очень напоминало ту ночь, когда он подсматривал за их встречей в клубе. Но он же не делал никаких снимков! Какой ещё заговорщик? Заговорщик... Ах! Это точно А-Сань подстроил!
Хэ Чусань не знал, что той ночью Лу Гуанмин видел в дискотеке встречу Се Цзяхуа и Цинь Хао, так что это, должно быть, случайный удар по своим. Но, поразмыслив, он понял: той ночью он не заметил рядом никого подозрительного, кроме себя самого, значит, эта фотография не может быть настоящей. Он принялся рассматривать снимок ещё пристальнее и наконец обнаружил нестыковку — точно, это подделка, смонтированная из кусочков.
Краем глаза он заметил, что Се Цзяхуа занёс подушку, чтобы швырнуть в него, и поспешно поднял руки: — Се Сир! За подставу невиновного отвечаешь по закону!
Се Цзяхуа всё ещё кипел от злости, и на лице его было ясно написано: «Какой же ты невиновный?».
Хэ Чусань поднёс фотографию к глазам Се Цзяхуа: — Вглядитесь внимательнее, это фальшивка. Кто-то вырезал ваш профиль и наклеил его на человека, сидящего рядом с вашим внедрённым агентом, а потом всё это пересняли и обработали. Возможно, из-за того, что оба снимка сделаны в баре или дискотеке, освещение по яркости примерно совпадает. Но присмотритесь к своему лицу — направление теней совсем разное. И подумайте сами: если бы снимал я, стал бы я делать всё это лишнее?
Он изо всех сил изобразил невиннейшее выражение лица. Се Цзяхуа, сжимая одной рукой подушку, второй выхватил фотографию и долго вглядывался, пока его гнев наконец не сменился недоверчивым сомнением. — Откуда ты знаешь, что я попал в больницу?
— Я был на месте взрыва, я прослушивал внутреннюю трансляцию вашего отдела.
— ... — Се Цзяхуа снова занёс подушку.
— Эй, нет, нет! — поспешно закричал он и принялся быстро оправдываться: — Я занимался серьёзным делом. Я подозревал, что Цуй Дундун отправилась в старый дом Хао Чэнцина за главной бухгалтерской книгой клана Сяоци, иначе зачем бы ей после облавы так срочно туда бежать? Я хотел тайком проверить, а когда пришёл — увидел, как вас взрывом подбросило в воздух...
А заодно сделал Се Цзяхуа выговор:
— Вы же уже не юны, зачем так опрометчиво действовать? Надо было проверить, а не соваться сломя голову.
Се Цзяхуа молча снова поднял подушку, и лицо его становилось всё мрачнее. Хэ Чусань, будучи человеком понятливым, тут же дал дёру к двери, скользя, словно намасленный: — Ладно-ладно, молчу, я просто зашёл проверить, как вы. Раз вы в порядке — я пошёл.
Он пулей вылетел за дверь и припустил по коридору. Нажимая кнопку лифта, он украдкой усмехнулся — всё же Се Цзяхуа был до ужаса милым.
Но романтические переживания — дело десятое, за порогом лифта его ждали настоящие дела. Он вернул машину, взятую напрокат на чёрном рынке, и отправился в Бюро по борьбе с коррупцией, где проработал в одиночестве до глубокой ночи. В три часа утра, под звёздами, он добрался до своей убогой квартирки. Умылся, по привычке забрался под одеяло, свернулся калачиком — и снова вспомнил о Се Цзяхуа.
Проклятый балбес, первой мыслью при виде той поддельной фотографии было заподозрить именно его.
Хотя это было объяснимо, всё равно немного задело.
«Неужели я настолько плохой?» — обиженно думал он, обнимая подушку, но через мгновение самодовольно усмехнулся. «Ну да, настолько, ха-ха-ха».
Так он и ворочался с подушкой, словно у него раздвоение личности. Домучился до рассвета, так и не уснув, и, взглянув на будильник — уже шесть утра, он подумал о Се Цзяхуа, лежащем в больнице.
«Ха-ха-ха, теперь твоя очередь валяться в больнице, бедный Се Сир. В такие годы, а дома даже некому постель согреть — кто о тебе позаботится, если болеешь? Опять нанимать сиделку? А что ты будешь есть утром?»
От этих мыслей его охватила жалость, и он решительно скинул одеяло. Тщательно умылся, причесался, щедро опрыскал голову единственным флакончиком мусса и, глядя в зеркало, старательно пригладил каждую прядь, чтобы блестела. Затем, исполненный величайшей доброты, вышел из дома — покупать Се Сиру завтрак.
Он сидел в чайной и долго изучал меню, но так и не понял, что любит есть Се Цзяхуа. В те несколько дней, когда он жил у него, Се Цзяхуа во всём подстраивался под него, «больного», ничего для себя не просил и равнодушно поглощал любую еду, которую ставили перед ним.
Теперь, оглядываясь назад, он понимал, что Се Цзяхуа в те полторы недели и правда делал всё возможное, чтобы заботиться о нём: каждый день возил его на работу и с работы, подавал еду прямо к рукам, по вечерам помогал умываться, а когда они выходили, даже нагибался, чтобы завязать ему обувь. То и дело доводил его до кипения, но всё равно сдерживался и не позволял себе плохо с ним обходиться.
«Большой балбес, но балбес хороший, — думал он, подпирая щёку рукой и глядя в меню. — Никому он не нужен, бедняга. Так и быть, я буду к нему добр».
Он стиснул зубы, достал из бумажника единственную крупную купюру и купил сразу три разных завтрака — хоть один-то должен оказаться тем, что любит Се Цзяхуа, — и доверху наполнил ими большую коробку.
Боясь, что еда остынет, он бегом помчался в больницу, придерживая коробку, вылетел из лифта и оказался у дверей палаты. Дверь была приоткрыта, он легонько толкнул её пальцем и услышал, как Се Цзяхуа серьёзно говорит по телефону: — Я хочу связаться с таиландским отделением Интерпола и запросить информацию о наркобароне по кличке «Золотой Майтрейя»...
Даже после взрыва, лёжа в больнице, он не забывал о деле — настоящий инспектор Се.
Хэ Чусань тактично замер у входа, не решаясь войти. Через некоторое время Се Цзяхуа закончил разговор, обернулся, увидел его у двери — и лицо его сразу помрачнело.
— Ты опять? — раздражённо бросил он, садясь на кровать.
— Вижу, ты тут совсем один, никто за тобой не смотрит, — улыбаясь, ответил он и поднял коробку. — Принёс тебе завтрак.
Се Цзяхуа приоткрыл рот, не успев произнести ни слова, как вдруг Хэ Чусаня толкнули в сторону — в палату ввалилась толпа парней и девушек. Тесное помещение мгновенно заполнилось до отказа.
— А-тоу! А-тоу, мы к тебе пришли! — А-тоу, ты как? Вчера не хотели тебя беспокоить, дали отдохнуть, только на рассвете решили зайти, завтрак принесли! — Тут и шэнцзяньбао, и чанфынь, и ананасовые булочки, и молоко, и кофе... — А ещё моя мама сварила тебе кашу! — А этот дурачок Бацзы тебе ещё и гамбургер купил — разве больному можно гамбургеры?! — А почему больному нельзя гамбургеры?!
Среди этой сутолоки он на мгновение застыл, потом глаза его снова сощурились в улыбке — хотя он и сам не понимал, чему именно улыбается.
Он аккуратно поставил свою простую и невзрачную пластиковую коробку на маленький столик у входа и, понятливо развернувшись, тихо вышел.
Глава 151 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (11)
Лу Гуанмин был не из тех, кто спускает обиды. Вернувшись в кабинет, он соорудил из туалетной бумаги фигурку Се Цзяхуа и со всей силы исколол её в задницу. «Гад ты этакий, Се Цзяхуа! Будешь строить из себя недотрогу, будешь переводить мой завтрак, будешь меня задирать — придёт день, и ты у меня полетаешь на моём большом "самолёте"».
В тот же вечер, как только закончилась работа, он рванул в больницу. Однако в палату к Се Цзяхуа и его кислой физиономии он не пошёл, а вместо этого разыскал медсестру на посту, показал ей удостоверение сотрудника Бюро по борьбе с коррупцией и доверительно, с таинственным видом, наказал: — В палате C23 лежит полицейский Се Цзяхуа. Это касается одного нашего дела... нет-нет, он не преступник, он важный свидетель... Прошу вас, сообщите о его состоянии и выписке по номеру, указанному на этой визитке.
Отдав распоряжение, он тихонько подкрался к двери палаты и принялся подглядывать в щёлочку. Внутри на кровати сидел Цинь Хао и сосредоточенно чистил яблоко. Се Цзяхуа негромко говорил что-то, вид у него был совершенно расслабленный, слов он было не разобрать — голос звучал мягко и неторопливо, совсем не так, как с подчинёнными.
«Большой балбес никогда со мной так не разговаривал!» — вмиг вскипел Лу Гуанмин. «Что это за внедрённый агент такой?!»
Он прильнул к двери, выставив зад, и так старался подслушать, что случайно стукнулся головой о деревянную панель — раздался тихий стук.
Се Цзяхуа резко поднял голову и посмотрел в сторону двери, взгляд Цинь Хао тоже мгновенно переместился туда же. Они молча переглянулись, и Цинь Хао поднялся, чтобы открыть дверь и выглянуть в коридор — тот был пуст.
Лу Гуанмин стремглав сбежал по пожарной лестнице. Вернувшись домой, умылся, забрался в постель и, как обычно, намотав одеяло на ногу, почувствовал лёгкую горечь.
Сам он считал, что ему никогда не были свойственны ни уязвимость, ни толстокожесть, но сейчас он ощутил небольшой укол. Они уже дважды делили постель, а Се Цзяхуа по-прежнему не удостаивал его добрым словом. Лу Гуанмин думал, что тот так относится ко всем, но теперь понял: во всём мире Се Цзяхуа не выносит только его одного.
А он ненавидит Се Цзяхуа больше всех. Тот — сын его врага и к тому же соперник. Дважды пользовался им, бил его, и не раз. Ни капли в нём нет милого или забавного.
Два дня Лу Гуанмин злился, вспоминая красивое лицо Цинь Хао. Но взрослый, искушённый человек не станет так по-детски дуться. Ради цели нужно идти вперёд, не сдаваясь, проявлять упорство — вот что достойно настоящего сотрудника Бюро по борьбе с коррупцией. Се Цзяхуа — сын его врага и старый приятель Тан Цзяци, так или иначе надо с ним поладить, выудить из него нужные сведения, верно?
Так он настроился и, следуя сообщению медсестры, отправился праздновать выписку Се Цзяхуа.
По дороге зашёл купить цветы. Продавщица спросила: — Господин, какие цветы желаете? Для кого?
— Поздравить больного, нет, поздравить пожилого человека с выпиской.
— Тогда возьмите гвоздики, господин.
Лу Гуанмин купил гвоздики. Расплатившись, он увидел у входа подсолнухи и купил ещё один подсолнух, воткнув его в букет гвоздик.
По дороге снова пробка, в автобусе давка, голова раскалывается. Он изо всех сил старался держать цветы повыше и думал про себя: как ни злись, а к Се Цзяхуа нужно быть добрее — его случайно взорвали, и хоть это была не его дурацкая затея, но какая-то доля ответственности на нём всё же есть — что бы там эта большая картофелина сегодня ни выкинула, он стерпит и не скажет колкостей в ответ. Эта картофелина на восемь лет его старше, возраст уже немалый, сердечно-сосудистая система не в порядке, молодёжные стрессы ей ни к чему.
Наконец он вытиснулся из автобуса и бегом примчался в больницу. Только у лифта он смог перевести дух, поправить одежду и аккуратно расправить помятые в толкучке лепестки. Дверь лифта «динь» — открылась, и он увидел внутри Се Цзяхуа. А рядом с ним — Цинь Хао.
Опоздал. И откуда только берётся этот подставной агент?! Держать улыбку, держать улыбку.
Он прищурился и сияюще улыбнулся: «Сэр Се, какая встреча».
Се Цзяхуа, как и следовало ожидать, не ответил любезностью и быстро нажал кнопку закрытия дверей. Но Лу Гуанмин длинной ногой подпёр дверь и втиснулся внутрь. Он без умолку приставал к Се Цзяхуа и заодно подкалывал Цинь Хао. Вот только Цинь Хао с Се Цзяхуа в деле сохранения суровой полицейской выправки были как две капли воды — две ледяные глыбы, от которых температура в лифте вмиг упала на десятки градусов.
Но Лу Гуанмин — он же солнечный Лу, ему ли бояться ночного холода и ветра. Нагло прилипнув к Се Цзяхуа, он вышел из лифта и продолжал нести околесицу, да ещё при Цинь Хао приврал про машину: «Вы куда? Подбросьте меня. Моя машина вчера в ремонте, я целый час на автобусе добирался».
Се Цзяхуа, который в лифте вынужденно держал букет, едва выйдя, швырнул цветы обратно ему, как бомбу, и отрезал: «Отвали».
«Мне правда некогда, у меня утром заседание в Бюро по борьбе с коррупцией, в десять начало. Хотел сперва навестить тебя пораньше и успеть обратно, но попал в пробку».
«Бери такси», — холодно бросил Се Цзяхуа.
Лу Гуанмин моргнул. Он заметил, что Цинь Хао всё это время молча стоял рядом — Се Цзяхуа явно собирался вести этого парня к себе домой, но даже не согласился подбросить его по пути. Отчего-то в душе снова вскисла обида, и язык сам собой распустился: «Да ладно, вам же по дороге. Я помню, что как раз мимо твоего дома проезжаешь мимо Бюро по борьбе с коррупцией. Или, может, после того, как мы с тобой в прошлый раз „того“, ты переехал...»
Слова «того» он выпалил громко и с игривой интонацией — лицо Се Цзяхуа мгновенно почернело, тот рванул вперёд и зажал ему рот ладонью. Но судя по лицу Цинь Хао, тот явно всё расслышал, а тут ещё и эта попытка Се Цзяхуа заметать следы — взрослые люди, все всё понимают.
Лу Гуанмин, добившись своего, самодовольно и с торжеством повалился в объятия Се Цзяхуа, заодно сунув ему обратно цветы. Се Цзяхуа, позеленев, попытался его оттолкнуть, но Лу Гуанмин тут же заорал ещё громче, продолжая нести чушь. Се Цзяхуа пришлось снова притянуть его к себе и изо всех сил зажать ему рот, чтобы заткнуть этот опасный источник.
Вся эта возня и объятия не укрылись от глаз внезапно появившегося отца Се Цзяхуа — Се Инцзе. Тот по ошибке принял это за любовную связь со своим сыном (хотя, похоже, так оно и было) и отвесил сыну пощёчину, на что Се Цзяхуа и сам посмотрел на отца без малейшей симпатии.
Их странные и запутанные отношения между отцом и сыном тогда не дали Лу Гуанмину времени вдуматься. Он изо всех сил пытался сдержать ярость и ненависть, которые раздирали его при виде человека, ставшего его заклятым врагом. Если бы он сказал ещё хоть пару слов, он боялся, что не сдержался бы и выстрелил Се Инцзе прямо в лоб.
К счастью, Се Цзяхуа, похоже, сам глубоко презирал своего отца и, чтобы поскорее убраться от него, даже согласился взять Лу Гуанмина с собой в машину.
Лу Гуанмин выехал с парковки в машине Се Цзяхуа. Прежнего настроя — нагло цепляться и острить — как не бывало. Он погрузился в тяжёлую горечь и бессилие: убийца его отца и старшего брата Цзяци был прямо перед ним. Все эти годы, по крупицам собирая улики, он постепенно пришёл к этому выводу, но у него не было никаких доказательств, и он не мог потребовать ответа от Се Инцзе в лицо — оставалось только улыбаться и играть роль. И что же он получил взамен, назойливо добиваясь внимания сына этого человека? Побои, унижение, презрение, отчуждение.
Се Цзяхуа остановил машину на обочине, повернулся к нему и сказал: «Мне нужно в участок, я не домой. Отсюда сам лови такси».
Лу Гуанмина этот поступок ничуть не удивил. Се Цзяхуа испытывал к нему такую глубокую неприязнь и отвращение, что даже то, что он не вышвырнул его из машины сразу после выезда с парковки, можно было счесть за проявление доброты.
Он кивнул и вышел из машины, не проронив больше ни слова. Погружённый в тяжёлые раздумья, он побрёл вперёд, как вдруг навстречу попались стайка школьников, которые с шумом и гамом направлялись на учёбу — солнечный свет весело ложился на их лица. Рядом прошла парочка влюблённых, держась за руки, лёгкой походкой. И тут он наконец ощутил, как холодны солнечные лучи. Единственное тепло, что когда-то согревало его мир, забрали небеса.
Он прошёл уже полквартала, как вдруг его кто-то схватил сзади. Обернувшись, он увидел Се Цзяхуа и на миг опешил: «Сэр Се, что-то ещё?»
Се Цзяхуа помедлил, словно подбирая слова, но в итоге сказал прямо: «Я недавно наткнулся на кое-какие старые дела и понял, зачем ты всё это время ко мне цеплялся. Твой отец погиб при исполнении двадцать лет назад во время ограбления банка, тогда мой отец был его напарником. Ты подозреваешь моего отца во взяточничестве, потому что считаешь, что он причастен к гибели твоего отца? Я хоть и не в ладах с ним, но с детства видел, как он упорно расследовал дела и добросовестно работал, он никогда не нарушал закон ради личной выгоды. Я верю в его порядочность. Возможно, то дело двадцатилетней давности было не таким, как ты себе представляешь».
Лу Гуанмин застыл на миг, и в душе его вдруг наступило просветление. В глубине души он всегда лелеял иллюзию, будто в их отношениях с Се Цзяхуа есть что-то особенное, будто забота Се Цзяхуа вызвана хотя бы искоркой чувства, возникшей в их телесной близости, будто когда-нибудь Се Цзяхуа поймёт его, переменит своё предубеждение и хотя бы чуточку поверит ему.
Но как такое могло быть? Всё это лишь пустые мечты.
В глазах Се Цзяхуа он был всего лишь бессовестным, аморальным безумцем с грязными методами, для которого даже плотская близость — всего лишь орудие, а все его преследования — лишь ради мести за отца. Каждое его слово — ложь, каждый поступок — безумие. А его расследование в отношении отца Се Цзяхуа — всего лишь недоразумение и зацикленность. Каким же жалким и смешным он, должно быть, выглядит в глазах Се Цзяхуа.
Он стёр с лица улыбку и впервые при Се Цзяхуа дал волю настоящим чувствам: «Мой отец мёртв уже двадцать лет! Старший брат Цзяци мёртв уже десять! И всё потому, что ты решил верить своему отцу, они должны были погибнуть зря?!»
Се Цзяхуа нахмурился: «Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что и Цзяци причастен к этому?»
Он горько усмехнулся: «Ты никогда не подозревал?»
Се Цзяхуа недоверчиво покачал головой: «Не может быть, не может быть... Ты называешь Цзяци „братом“? Ты действительно знал Цзяци?»
— Смотри, даже в этом ты никогда мне не верил!
Он был до глубины души разочарован, вырвался из рук Се Цзяхуа и в ярости пошёл прочь, но тот снова схватил его за руку. Се Цзяхуа встревоженно заговорил, уговаривая:
— Я разберусь в этих делах, обязательно разберусь! Но не действуй самовольно! Он заместитель комиссара полиции, ты не сможешь с ним справиться!
Лу Гуанмин попытался вырваться, но Се Цзяхуа крепко держал его.
— Я же для твоего же блага! Ты понимаешь?!
— Как это может быть для моего блага?! Ты же меня терпеть не можешь!
Он со всей силы заехал кулаком Се Цзяхуа по лицу — и тот наконец разжал хватку.
Глава 152 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (12)
Лу Гуанмин вышел из автобуса у входа в Бюро по борьбе с коррупцией, подошёл прямо к мусорному баку на обочине, достал из кармана носовой платок, который носил с собой много дней, и бросил его туда.
На совещании он всё время отсутствовал — его начальник сэр Сюй несколько раз покосился на него. Сосед по столу незаметно толкнул его локтем; он очнулся, вяло скользнул взглядом по коллеге и снова улетел мыслями вдаль.
Сэр Сюй, видя, что он совершенно не в себе, даже не стал поручать ему никакой работы. Лу Гуанмину было всё равно. После собрания он вернулся к своему столу и просто сидел без сил, ничем не занимаясь.
Никто не обращал на него внимания. У каждого были свои дела. Земля каждый день вращается вокруг своей оси, миллиарды людей приходят и уходят — никому нет дела до его радостей и горестей.
После работы он снова ушёл последним — погасил свет, запер дверь. С безучастным лицом он прошёл мимо мусорного бака у входа в Бюро, сел на последний автобус домой. Автобус проехал всего полквартала и остановился на повороте — он схватил свой портфель, поспешно выскочил и, запыхавшись, прибежал обратно к зданию Бюро.
Он откинул крышку мусорного бака и начал лихорадочно шарить внутри — в нос ударила отвратительная вонь. Перерыл всё, но так ничего и не нашёл — тогда он просто опрокинул бак. Прохожие на улице показывали на него пальцами, закрывая носы, но он злобно огрызнулся: «Чего уставились?! Бюро по борьбе с коррупцией, расследование!»
Но в конце концов он так ничего и не нашёл.
Ведь это он сам от него избавился.
Дома он лёг на кровать, достал мобильный телефон и долго смотрел на номер Се Цзяхуа. Несколько раз собирался нажать «удалить», но так и не решился. В глубине души его не покидало смутное ощущение: стоит удалить — и всё исчезнет, как тот выброшенный платок, канет в бескрайнем мире.
Он переименовал контакт Се Цзяхуа — вместо «Большая картофелина» написал «Fool». Английское имя сразу упало в самый низ списка контактов. Но он снова нашёл его и добавил впереди «0_Fool» — запись тут же взлетела на первое место.
The Fool — это «Шут» в колоде Таро, символ силы и пути, отягощённого ношей; в 22 Старших Арканах он имеет номер 0, а также номер 22, что символизирует начало и конец колоды, бесконечные возможности.
А ещё это означало их отношения — завершившиеся в тот самый миг, когда начались.
Спустя неделю до Лу Гуанмина дошли новости. Временный глава банды «Ци Сяотан» Хэ Чусань потерпел крах — его заговор по захвату власти был раскрыт, и его волокли в родовой храм для публичной казни по законам банды. После того как Хэ Чусаню нанесли два удара ножом, его спас глава клана «Хэишэ» — дядя Цяо, и Хэ Чусань перешёл под его покровительство.
Всё шло по плану Хэ Чусаня. Лу Гуанмин лишь не ожидал, что тот окажется способен на такую жестокость по отношению к себе — и нанёс себе два реальных ножевых ранения. Пойти на такое ради любовных отношений, рискнуть жизнью... Лу Гуанмин был впечатлён.
Прошло ещё какое-то время, и помощник Хэ Чусаня по имени Кевин связался с Лу Гуанмином и передал ему целый ряд важных улик: дядя Цяо поручил Хэ Чусаню «разрулить» дела одной финансовой компании. Хэ Чусань, проведя проверку, заподозрил, что эта компания, хотя и зарегистрирована на подставное лицо, на самом деле занимается отмыванием денег для Се Инцзе. Поэтому он передал улики Лу Гуанмину в надежде, что те смогут использовать ресурсы и технические возможности Бюро по борьбе с коррупцией для дальнейшего расследования.
Это был первый раз, когда Лу Гуанмин напрямую столкнулся с уликами, касающимися Се Инцзе. После долгих раздумий он решил передать материалы своему начальнику сэру Сюй и подать заявку на возбуждение дела. За три года работы он всё это время лебезил перед сэром Сюй, но тот без церемоний сначала посадил его на «холодную скамью» почти на год, и лишь потом, когда Лу Гуанмин во время работы с документами нашёл важную зацепку, помогавшую раскрыть крупное дело, перевёл его в оперативную группу. Сослуживцы язвили, что он день и ночь скачет вокруг, присваивая чужие заслуги, и что сэр Сюй его жалует, но Лу Гуанмин прекрасно знал: сэр Сюй к нему не благоволит, обращается с ним ровно и холодно, и лишь благодаря его неоднократным успехам в раскрытии дел подписал в прошлом году его отчёт о повышении.
Именно поэтому Лу Гуанмин был уверен, что сэр Сюй по своей принципиальности не уступает Се Цзяхуа — он не поддаётся лести, беспристрастен и действует строго по закону.
Он решил довериться сэру Сюй. И тот оправдал его доверие: получив материалы, хоть и отчитал его за самовольное расследование, но всё же выделил людей в помощь. Однако Лу Гуанмин не ожидал, что сэр Сюй на самом деле всё это время возлагал на него глубокие надежды и хотел воспитать его как специалиста, а его скрытность, своеволие, беспринципность и замкнутость, его нежелание подпускать кого-либо к себе — всё это привело сэра Сюй к глубокому разочарованию. Тот обругал его с головы до ног и выгнал из кабинета.
В растерянности он побрёл к своему столу — коллеги вокруг снова украдкой косились на него.
Может, он был неправ? Кто на самом деле отталкивает всех — они его или он сам — весь мир?
Он пошёл в бар и под действием стакана за стаканом ощутил небывалое смятение, замешательство и одиночество.
Он думал, что разыгрывает свой собственный моноспектакль — на тёмной сцене, движимый местью и памятью, поёт и бешено пляшет в одиночестве. Но теперь он понял: всё это, возможно, всего лишь нелепое и смешное самолюбование, самообман. Он никогда не выходил на сцену — он всё это время кружил за кулисами, отрезанный от мира. Те, кто действительно нёс тяжкий груз и искал правду, — это Се Цзяхуа, Хэ Чусань, такие, как они, кто по-настоящему любил и был любим. Во всех их историях он был лишь случайным прохожим, который насильно втискивал себе лишние роли, прячась за толстой маской, с подозрением и страхом относясь ко всему вокруг и не вписываясь в этот мир.
И вот только теперь он осознал, что скучает по Тан Цзяци и завидует ему. Что винит Се Цзяхуа и в то же время завидует ему. Они нашли друг в друге родственные души, которые опирались друг на друга в трудные времена, плечом к плечу шли к своей цели, и даже смерть не могла их разлучить.
Он провалился в пьяный сон. В тумане сознания перед ним возник Се Цзяхуа, а следом — он сам десятилетней давности: пятнадцатилетний мальчишка, наивный и несдержанный, замкнутый и упрямый, отчаянно цепляющийся за едва проклюнувшееся в душе чувство, сам не зная, что в нём просыпается собственничество, но боящийся выдать хоть малейший намёк на любовь. Он знал, что старший брат Цзяци влюбился — время, которое тот уделял волонтёрству по выходным, сократилось, улыбка стала чаще прежнего, а при виде держащихся за руки влюблённых на улице Цзяци застывал с мечтательным взглядом. Он знал, что того человека зовут А Уорд, потому что Цзяци только о нём и говорил — А Уорд из отдела по расследованию тяжких преступлений, его отец был напарником твоего отца, может, он поможет найти зацепку по делу. А Уорд здорово дерётся, на днях один поймал трёх грабителей. Мин, какой красивый рисунок ты нарисовал, знаешь, А Уорд раньше занимался искусством, он тоже умеет рисовать. Завтра мы с А Уордом едем на рыбалку, Мин, готовься к занятиям сам, будь умницей, я проверю на следующей неделе. Мин, я нашёл у А Уорда эту фотографию, по дате мне кажется, она как-то связана с тем старым делом, посмотри, может, ты знаешь кого-то на ней?
Он не знал людей на фото, но застрял на других словах: «я нашёл у А Уорда».
Ты уже был у него дома? Вы провели там целую ночь? Тебе правда нравятся мужчины? Ты влюбился в него?
Все эти вопросы он не мог задать. В груди кололо, как иголками; ни с того ни с сего он накинулся на Цзяци, повод для ссоры был таким нелепым, что он и сам не помнил, о чём они спорили, — он крикнул ему: «Убирайся!»
Взгляд Цзяци был растерянным и обиженным, но тот, по своему обычному мягкому нраву, не стал отвечать агрессией, а просто ушёл. «Мин, успокойся. Я зайду на следующей неделе».
«Не приходи больше! Не нужна мне твоя доброта!»
Но как только слова слетели с губ, он пожалел. Он украдкой побежал за автобусом, на котором уехал Цзяци, и целый час бежал, задыхаясь, не в силах отдышаться. Он потерял его из виду, но знал, куда тот мог направиться.
Цзяци пошёл в свой любимый бар — когда он был так расстроен, он, конечно, встретится там со своим лучшим другом.
И он увидел того крепкого и статного парня — тот только что закончил работу и был ещё в полицейской форме, с прямой осанкой и тёплой улыбкой. И какой же он, тощий и упрямый зелёный юнец, мог с ним сравниться?
Он увидел, как пьяный Цзяци поцеловал того парня. Тот сидел с ошеломлённым, растерянным лицом. Цзяци, покраснев, поспешно выбежал из бара и у самой двери столкнулся с ним, спрятаться не успел.
— Уходи! Я не хочу тебя больше видеть! Никогда!
Возвращайся в свой солнечный мир, встречайся с тем, кого любишь, люби того, кто достоин твоей любви, будь счастлив, живи в достатке. Уходи в мир, где нет меня, где нет тьмы. Ты мне не нужен. Мне никто не нужен.
Цзяци действительно ушёл. И они больше никогда не виделись.
Слёзы беззвучно пропитывали одеяло, он плакал в дурмане. Тёплые объятия сомкнулись вокруг него, чья-то тёплая, шершавая рука нежно вытирала его припухшие веки.
— Спи. Мы все устали. Спи. — голос был мягким и тихим.
Глава 153 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (13)
Лу Гуанмин проснулся и сильно опешил. Он же пошёл в бар, чтобы напиться, — как же в итоге он оказался в постели Се Цзяхуа? И к тому же совершенно голым, и Се Цзяхуа воспользовался этим? Он осмотрел себя — вроде бы нет.
Он с тревогой подумал: неужели это я воспользовался Се Цзяхуа? Я что, в пьяном виде — жестокий маньяк-насильник?
Мало того что Се Цзяхуа непонятно зачем притащил его к себе домой, так ещё и разговаривал с ним необычайно приветливо и даже сварил ему лапшу быстрого приготовления. В желудке, кроме алкоголя, за целые сутки ничего не было, поэтому он набросился на миску и стал жадно есть, а во время еды вдруг вспомнил кое-какие разрозненные обрывки прошлой ночи —
Он лежал на заднем сиденье в полусонном состоянии и видел, как Се Цзяхуа ведёт машину — его спину. Как он обхватил Се Цзяхуа за шею и целовал его в затылок. Как бесстыдно соблазнял Се Цзяхуа в ванной. Он даже спросил Се Цзяхуа: «Эй, а ты и Цзяци, раньше вы всегда были сверху? Он тебя хоть раз имел?»
А что было дальше — он уже не помнил...
— Хр-р-р! Кашель-кашель-кашель-кашель-кашель! —
Кусок лапши с бульоном попал ему в горло, и он чуть не выкашлял лёгкие! Вскочив, он опрометью бросился в туалет и его вырвало. Когда последние остатки алкоголя покинули его желудок, он окончательно протрезвел.
Дальше наверняка ещё что-то произошло! Судя по тем обрывкам, которые он вспомнил, разве мог Се Цзяхуа сейчас так любезно с ним обращаться? То, что он не убил его на месте и не спустил останки в унитаз, — уже проявление величайшей снисходительности!
Он опёрся о раковину, несколько раз ополоснул лицо холодной водой, но того, что случилось позже, так и не вспомнил ни на йоту. Снаружи его ждал всё такой же приветливый Се Цзяхуа. Он вышел из ванной с тревогой на душе, не решаясь ни о чём спрашивать, и с напускной беззаботностью улыбнулся:
— Сэр Се, а ты как вчера оказался в баре? Тоже пришёл запить горе?
Обычно, если он так подкалывал Се Цзяхуа, тот тут же вскакивал и давал ему сдачи. Но на этот раз Се Цзяхуа лишь спокойно взглянул на него и даже положил к нему в миску несколько лишних палочек лапши из своей.
— Ешь быстрее. Мне скоро на работу.
Лу Гуанмин ел лапшу в полнейшем недоумении. Каждый глоток казался ему глотком ароматного, но смертельно опасного яда. Он подумал: «Неужели я и правда его вчера поимел? И техника была настолько хороша, что ему понравилось?»
Он заметил на руке Се Цзяхуа рану и подумал, что это он его поранил, но Се Цзяхуа сказал, что это не так. После еды Лу Гуанмин вызвался помыть посуду, но Се Цзяхуа не позволил. Помыв посуду сам, он предложил подвезти Лу Гуанмина до Бюро по борьбе с коррупцией, раз всё равно по пути. Тот долго молчал: с одной стороны, его пугало столь разительное изменение в поведении Се Цзяхуа, а с другой — он ещё не знал, как вернуться в бюро и извиниться перед сэром Сюй. Он понимал, что был неправ, но произнести это вслух было как-то неловко.
Се Цзяхуа, видимо, сам не зная, что на него нашло, через некоторое время подошёл к нему и серьёзно, но мягко сказал:
— Насчёт того прошлого раза — я вовсе не говорил, что не верю тебе. Просто мне показалось, что там могли быть какие-то недопонимания, поэтому я так тебе и сказал. Я не учёл твоих чувств — это моя вина. Прости. Ты когда-то говорил, что Тан Цзяци в те годы приблизился ко мне, чтобы расследовать мои дела. Я нашёл все дела, которые вёл в то время, когда мы общались, и перепроверил их заново — ничего подозрительного не обнаружил. Эти папки сейчас у меня в кабинете. Когда у тебя будет время, можешь прийти и сам посмотреть — может, ты найдёшь какую-нибудь связь, которую я упустил.
Он смотрел на Се Цзяхуа со сложным выражением лица — совершенно не ожидал услышать такой ответ. Он не понимал, что именно произошло с Се Цзяхуа, не понимал, что изменилось в его душевном состоянии. Или же, как и говорил ему сэр Сюй в своей критике, возможно, это он сам был слишком предвзят? Может быть, он всё это время считал Се Цзяхуа слишком холодным, но на самом деле тот испытывал к нему хоть каплю симпатии?
Внезапно в нём вспыхнуло безумное желание — рассказать Се Цзяхуа всё, что он знал. Может быть, Се Цзяхуа и правда поверил бы ему и начал расследование против собственного отца. Может быть, он действительно смог бы отбросить все прежние предрассудки, все недоразумения и обиды между ними.
Он колебался, осторожно пробовал — словно маленькая белочка, затаившаяся в чаще леса, которая высунула лапку из-за густой листвы:
— Цзяци… он тогда нашёл у тебя дома одну фотографию, имеющую отношение к делу. Он приносил её мне показать.
Се Цзяхуа нахмурился — и чувствительное сердце Лу Гуанмина внезапно кольнуло, будто иглой.
И действительно, Се Цзяхуа ответил:
— Не может быть. Он никогда не был у меня дома.
Лапка белочки втянулась обратно.
Он замолчал, отвернулся, и на душе у него стало бесконечно горько и пусто. Он и правда питал несбыточные иллюзии. Слова Се Цзяхуа, сказанные только что, звучали так красиво — но, возможно, это была лишь добрая ложь, утешение. Се Цзяхуа вовсе не доверял его порядочности, и ко всем его словам неизбежно относился с подсознательным сомнением и сопротивлением. Между ними навсегда останется пропасть — разве не так?
В этот момент внезапно зазвонил его мобильный телефон. Рингтон был специально установлен — это звонил помощник Хэ Чусаня. Он поспешно схватил трубку, ушёл в спальню и с грохотом закрыл за собой дверь.
— Алло? — раздался на том конце голос Кевина.
— Господин Хэ хочет с вами встретиться. Сегодня вечером в семь часов, в отеле XX, на благотворительном вечере, который устраивает господин Цяо. Пожалуйста, придите под видом приглашённого гостя.
Он поспешно повесил трубку, понимая, что важные дела не терпят отлагательств, и решил пока отложить в сторону разочарование и подавленность от разговора с Се Цзяхуа. Для участия в вечере нужен был приличный наряд, поэтому он перерыл весь шкаф Се Цзяхуа и вскоре нашёл дорогой костюм отличного качества, сшитый на заказ от известного бренда — настоящий костюм наследника семьи Се. Наспех натянув его, он заметил, что в плечах и рукавах болтается пустота — и зачем только эта здоровая банда накачала себе такие мускулы?
Он засунул по носку в каждое плечо пиджака, и костюм наконец-то сел более-менее прилично. Быстро выйдя из спальни, не обращая внимания на Се Цзяхуа, который подслушивал под дверью, он нашёл в прихожей свои ботинки — те были в таком ужасном состоянии после вчерашнего, что их невозможно было надеть. Не раздумывая, он открыл обувной шкаф, взял тапочки Се Цзяхуа и вышел — в костюме и тапочках.
Се Цзяхуа даже побежал за ним до лифтовой площадки. Лу Гуанмин подумал: «Раньше я всегда тебя ублажал, а теперь, когда я впервые показал тебе спину, тебе стало обидно, да?» Ему не хотелось больше спорить с Се Цзяхуа, он мысленно обругал его: «Ты — бесчувственная железная плита! Не буду я больше с тобой нянчиться!» — и яростно нажал на кнопку закрытия дверей, наконец-то захлопнув эту противную физиономию перед собой.
Он арендовал Lamborghini, заехал в торговый центр за подходящей обувью, в парикмахерской сделал себе модную зачёсанную назад причёску и, прикинувшись старшим сыном семьи Тан, прибыл на банкет точно в назначенное время. Он быстро связался с Хэ Чусанем, и они обменялись информацией о ходе расследования дела Се Инцзе. Но поговорить толком не удалось — их заметили люди господина Цяо. Чтобы рассеять подозрения, Хэ Чусань мгновенно среагировал: плеснул на Лу Гуанмина вином, а тот в ответ ударил Хэ Чусаня. Они разыграли ссору и устроили скандал прямо на банкете. В итоге Хэ Чусаня, словно драгоценное дитя, под охраной вывел сам господин Цяо, а Лу Гуанмина охранники сдали в полицию.
Полицейские приняли его за уличного бандита, который под видом важного гостя пробрался на банкет поживиться, да ещё и устроил дебош. Обращались с ним без церемоний — доставили в участок и заперли в допросной. При нём не было никаких документов, и на все вопросы он отвечал лениво и нехотя. Полицейский вышел из себя, закрыл дверь и собрался его проучить. Но Лу Гуанмин не из тех, кто даст себя в обиду: он схватился за голову и завопил:
— Я знаю законы! Ты пытаешься выбить из меня показания — это нарушение устава полиции! Я тебя засужу так, что мало не покажется! Я… меня зовут Амин, я осведомитель инспектора Се Цзяхуа! Позови его сюда!
— Какой ещё Се Цзяхуа! — полицейский замахнулся, чтобы снова его ударить.
— Се Цзяхуа из главного управления отдела по борьбе с организованной преступностью! Гроза банд! Трудяга и гордость полиции! Если ты даже его не знаешь — как же у тебя, наверное, плохие отношения с коллегами?! Ты вообще хочешь повышения и прибавки к зарплате?! — отчеканил он с непоколебимой уверенностью.
Полицейский с недоверием вышел и позвонил Се Цзяхуа. Что тот ему сказал — неизвестно, но через некоторое время зашёл уже другой полицейский и посмотрел на Лу Гуанмина с сочувствием и вежливостью, как на коллегу, который самоотверженно притворяется бандитом, работая под прикрытием, и учтиво «проводил» его во временную камеру.
В камере уже сидело несколько задержанных за драку хулиганов. Увидев Лу Гуанмина — всего в вине, в грязном и порванном костюме, — они крикнули ему:
— Эй, братан! А ты за что попался?
Лу Гуанмин вспомнил ту злую физиономию Се Цзяхуа, когда утром за ним захлопнулись двери лифта, и буркнул с недовольством:
— Ха-ха-ха! И это тебя так жена отделала?
— Ты что несёшь? Да он бы посмел меня тронуть? Это я на него разозлился и пошёл с кем попало подраться.
Он развязно трепался с хулиганами, выставляя себя в выгодном свете и рассказывая о своей «жене», при этом вовсю насмехался над Се Цзяхуа. Прошло около получаса — и за ним в участок пришёл сам Се Цзяхуа. При других коллегах он позвал его:
Лу Гуанмин подумал: «Хм, умный ход. Боишься, что я всем в управлении растреплю о наших с тобой любовных похождениях?»
Он вышел из участка следом за Се Цзяхуа, не скрывая обиды. По дороге они ещё пару раз перекинулись колкостями. Се Цзяхуа настаивал, чтобы он сел в его машину и довёз его до Бюро, но Лу Гуанмин отказывался. В конце концов Се Цзяхуа просто силой запихнул его в автомобиль.
— Ты такой надоедливый! Заткнись!
— Я знаю — я тебе надоел! Ты меня на всём свете больше всех терпеть не можешь!
Он был в такой ярости, что даже не замечал, как по-детски упёрто и глупо себя ведёт. Откинувшись на сиденье, он молчал, но на душе у него было тяжело. Мысль о том, что Се Цзяхуа его не любит, и притом больше всех, не верит ему — и притом больше всех, — вызывала в нём такую обиду, что хотелось вцепиться зубами в Се Цзяхуа.
Однако Се Цзяхуа, проехав немного, явно сдерживая раздражение, заговорил с ним вполне рассудительно:
— То, что я сказал утром… я не возражал тебе. Я просто сказал, что не помню, чтобы Цзяци когда-либо приходил ко мне домой. Может быть, я ошибаюсь? Я тогда не договорил, а ты уже так остро отреагировал. Я разберусь с этим — выясню, откуда и как Цзяци мог достать ту фотографию. А ты видел, что именно было на том снимке?
Лу Гуанмин сидел, отвернувшись, и молчал, но внутри у него всё бурлило. Что означали эти слова Се Цзяхуа? Почему он вдруг снова ему поверил? Почему говорит ему такие вещи? Это было просто как сон.
Он долго молчал. Се Цзяхуа тихо вздохнул и снова заговорил:
— Не хочешь говорить — не надо, я не буду тебя заставлять. Впредь всё, что ты скажешь, я буду принимать на веру и проверять. Но и ты должен давать мне пространство для размышлений, а не сразу искать во всём какой-то подвох. Мы каждый раз, как видимся, начинаем ссориться — может, научимся разговаривать нормально?
— Я и сам хочу с тобой нормально разговаривать! Но это ты вечно первым во мне сомневаешься! Это ты считаешь меня надоедливым! И вечно велишь мне заткнуться! —
Он снова разозлился при этих мыслях и по-прежнему плотно сжимал губы, не произнося ни звука. Се Цзяхуа, так и не дождавшись ответа, не выдержал и взглянул на него:
Тот с обидой наконец разлепил губы:
— Ты же сам велел мне заткнуться.
— И сказал, что я надоедливый.
— Мы каждый раз ссоримся, потому что я? Ты хоть раз спокойно меня выслушал? Раньше это я всегда тебя успокаивал и уговаривал. Какой ты крутой — и поимел меня, и побил.
Се Цзяхуа от такого шквала упрёков на время лишился дара речи. Он долго молчал, неловко переминаясь, а потом вдруг глубоко вздохнул и произнёс:
— Ого! Этого я не ожидал! Великий увалень Се — и вдруг признаёт свои ошибки! Не иначе как небеса прозрели! —
Лу Гуанмин был поражён. Он покосился на Се Цзяхуа одним глазком, едва не расхохотался, но вовремя отвернулся к окну. Он долго сдерживался, стараясь не выдать ни капли радости, но в глубине души не мог не подумать: «Хоть ты и вонючая картофелина, но сегодня почему-то пахнешь вкуснятиной и сладостью? Это я с тобой сегодня слишком сурово обошёлся. Ах да, я ещё и костюм твой испортил — весь грязный и порванный».
— Костюм я выстираю, отутюжу и верну, — вдруг ни с того ни с сего сказал он.
Молодой господин Се, разумеется, не особенно переживал за один костюм, но спросил его:
— Чем ты занимался днём? Как тебя так угораздило?
На этот раз он наконец правильно понял слова Се Цзяхуа — это была не подозрительность, не пустое любопытство, а самая настоящая забота.
От этого он сразу возгордился и с присущей ему язвительностью брякнул:
— … — по лицу Се Цзяхуа было видно, что он готов уложить его прямо на сиденье и как следует отшлёпать.
Атмосфера в машине стала странной. Как только Лу Гуанмин осознал, что Се Цзяхуа действительно заботится о нём, воздух вокруг словно накалился. «Он правда обо мне волнуется, — подумал он. — Неужели он и впрямь ко мне неравнодушен? Нет, не надо обманываться, он просто добрый человек. Большая картофелина Се и правда славный парень: не помнит зла и искренне заботится обо мне. Вот что значит благородная душа, хм!»
Хмыкал он, хмыкал, но в душе всё же зародилась смутная, едва уловимая надежда. Он украдкой взглянул на Се Цзяхуа, который сосредоточенно вёл машину, и почувствовал, что щёки у него горят. Чёрт возьми, что это за чувство, будто бабочки в животе? Сколько лет уже такого не было!
Сердце забилось быстрее, и когда машина остановилась у здания Бюро, он поспешно потянулся к дверце, чтобы выскочить, но Се Цзяхуа дёрнул его обратно. Тот усадил его на место, поправил его взлохмаченные, как птичье гнездо, волосы — похоже, хотел ещё что-то мягко сказать, но, видимо, тоже почувствовал повисшую в воздухе двусмысленность и проглотил свои слова.
Лу Гуанмин опустил голову, позволяя Се Цзяхуа приглаживать его вихры, а сердце его колотилось всё сильнее, отдаваясь глухим гулом в ушах. Сказав Се Цзяхуа «не твоё дело», он сделал это, во-первых, из вредности — чтобы подразнить его, а во-вторых, потому что внутри уже принял решение. Положение Се Цзяхуа было особенным, а сам он был человеком честным и искренним. Использовать его, чтобы расследовать дело Се Инцзе, — это было низко с его стороны. Заставлять самого Се Цзяхуа расследовать против собственного отца — это было жестоко. Это он был неправ. Ему не следовало с самого начала впутывать ничего не подозревающего Се Цзяхуа, и впредь он не должен так его использовать.
Если бы у них могло быть другое начало. Если бы он мог дождаться, пока Се Инцзе понесёт заслуженное наказание, а затем подойти к Се Цзяхуа беззаботно и сказать: «Привет, мы раньше не встречались, меня зовут Санни, я друг Тан Цзяци…»
Вдруг, без всякого перехода, он произнёс:
— Раньше я обманывал тебя, чтобы выудить информацию, — это был бессовестный поступок, и мне очень жаль.
Опустив голову, он тихонько теребил край одежды Се Цзяхуа и тихо продолжал:
— Твоё положение слишком особенное, мне не следовало втягивать тебя с самого начала. Я сам займусь этим делом. Сейчас многое, что касается моего расследования, подпадает под действие правил конфиденциальности Бюро, я не могу тебе рассказывать.
Се Цзяхуа снял с него грязный пиджак и накинул ему на плечи свой собственный, чистый.
— Я знаю. Но всё, что я выясню и что не подпадает под ограничения полицейской тайны, я тебе расскажу. Я по-прежнему верю, что мой отец не совершал преступлений, но каждое твоё слово я постараюсь проверить. Всё, заходи.
Он опустил глаза и послушно вышел из машины. Слова Се Цзяхуа снова всколыхнули в нём бурю чувств. Лицо горело так, будто вот-вот расплавится. Сделав несколько шагов, он не выдержал и вернулся.
Постучал в окно. Се Цзяхуа опустил стекло — на лице у него всё ещё было то же серьёзное, но мягкое выражение. Лу Гуанмин упёрся руками в дверцу, просунул голову в салон и с самым серьёзным видом спросил:
— Слушай, я тебя вчера всё-таки поимел или нет? Иначе чего это ты вдруг стал со мной таким ласковым?
Лу Гуанмин весело развернулся и побежал прочь, на ходу заливаясь смехом. Он прижал ледяные от волнения ладони к пылающим щекам и мысленно завопил: «Боже ты мой!»
— Боже ты мой! Когда эта картофелина сладкая, она просто с ума сводит!
Глава 154 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (14)
В последнее время у Лу Гуанмина было отличное настроение. В этот день весь их отдел выехал на задание — они пригласили одного крупного бизнесмена в Бюро «на чашечку кофе». Вся группа сидела в машине вместе с этим важным господином, и только Лу Гуанмин, уставившись в окно, рассеянно улыбался сам себе.
— Пригласили человека на «кофе» — будь серьёзнее.
Лу Гуанмин всё ещё не вышел из задумчивости, но машинально закивал, как курица, клюющая зерно, и с улыбкой забормотал:
Однако под строгим взглядом сэра Сюя он в мгновение ока сделал серьёзное лицо, выпрямился и устремил взгляд вперёд, приняв подобающий вид.
— Вы только посмотрите на него, строит из себя невинность, а давеча опять прикидывался перед сэром Сюем таким милашкой. У меня аж мурашки по коже, — обсуждали Лу Гуанмина в кухонной зоне несколько коллег после возвращения в Бюро.
— А вообще-то он довольно симпатичный, — заметила одна из сотрудниц, но, поймав на себе осуждающие взгляды, неохотно добавила: — Правда, характер у него не очень.
Новый сотрудник из технического отдела, парень по имени Франки, робко вставил:
— М-м… мне кажется, характер у Санни вовсе не такой плохой, как вы все говорите. Последнее время сэр Сюй поручил мне помогать ему с одним делом, так он со мной очень вежлив и приветлив.
Все коллеги разом обернулись и уставились на него:
— Вежлив и приветлив? Ты говоришь о том самом Санни?
Новичок от неожиданности даже заикаться начал:
— Н-ну, к-кто же ещё? В офисе только один Санни.
— А вы все здесь, — в дверях кухонной зоны вдруг появилась голова. — И Франки тоже здесь. Спасибо, что вчера купил мне завтрак. Я только что сходил за полдником — купил сладкие пончики «сашао», угощайся.
Все смотрели на Лу Гуанмина, который, сияя, вошёл с коробкой пончиков, — он же всегда был таким скупердяем, что это было похоже на чудо.
— Я много купил, угощайтесь все! Давно не ел сашао, специально съездил за ними в старую кондитерскую. Как увидел — сразу детство вспомнил, хе-хе-хе.
Комната застыла в изумлении. Выражения лиц коллег выражали не ностальгию, а скорее недоверие, будто перед ними был не сладкий пончик, а мышьяк. Наконец Франки, новичок из техотдела, первым взял один и, недоумевая, спросил:
— Чего вы застыли? Берите, ешьте.
Остальные всё ещё колебались, не решаясь протянуть руку. В этот момент в кухонную зону зашёл сэр Сюй с чашкой кофе в руках.
— Вы что, все здесь столпились? Снаруни ни души, можно подумать, сегодня выходной. А это что? Сашао! Я их сто лет не пробовал!
Начальник с удовольствием выбрал из коробки самый большой пончик.
— А вы чего не берёте? Давайте-давайте, угощайтесь.
Коллеги, повинуясь, взяли по одному пончику — точно зажжённую бомбу — и, сконфуженно переглядываясь, один за другим выскользнули из кухни. Сэр Сюй и Лу Гуанмин остались внутри, чтобы налить воду. Лу Гуанмин хлопал глазами, глядя на начальника, и на его лице читалось явное желание получить похвалу.
— Сэр Сюй, я понял, что был неправ. Как вам моя работа в последнее время?
Сэр Сюй вздохнул с некоторой безнадёгой:
— Ты ведёшь себя так, будто что-то не то съел. Не надо так резко меняться, а то перепугаешь их до смерти.
Лу Гуанмин получил мягкий упрёк, но расценил его как «упрек от любящего человека» и остался очень доволен.
Допрос крупного бизнесмена, который вёлся по кругу, длился 24 часа и продвигался довольно стремительно. На следующий день после обеда подозреваемый, выпив уже восьмую чашку кофе, наконец чистосердечно признался в совершённых преступлениях. Вечером после работы те, кто не был в смене, решили сходить в караоке, чтобы отпраздновать победу.
Раньше Лу Гуанмин никогда не участвовал в таких мероприятиях. Но поскольку накануне все съели его пончики сашао — и, надо сказать, по вкусу они были точь-в-точь как в детстве — коллеги не могли понять, как к этому относиться, и подговорили Франки спросить у Лу Гуанмина, пойдёт ли он.
— Пойду-пойду-пойду! — с радостью отозвался Лу Гуанмин. — Будем пить? Конечно, будем!
В тот вечер он отправился развлекаться вместе со всеми и напился до бесчувствия. Почти каждый из присутствующих хотя бы раз пострадал от его рук или терпел его колкости, поэтому подливали ему без жалости. Лу Гуанмин видел их нехитрый умысел, но не отказывался — было в этом что-то от желания искупить вину вином.
Сначала, непривычный к корпоративным посиделкам, он держался скованно. Но после третьего тоста его истинная натура взяла верх — он потерял всякий стыд, вышел на сцену показать свой вокальный талант, снял пиджак и повязал его вокруг пояса, а затем обнял Франки за плечо, и они затянули «Лигу потерпевших поражение в любви».
«Она всегда оставляет только номер телефона,
И никогда не разрешает проводить её до дома.
Говорят, ты тоже когда-то любил его,
И тоже был безнадёжно влюблён…»
Два красавчика ритмично покачивались, крутили бёдрами и прыгали по крошечной сцене. На самой высокой ноте к ним присоединились все, и вся комната запрыгала в такт:
«Найди способ признать своё поражение в любви!
Если вдруг случайно вспомнишь о нём —
Лу Гуанмин вместе с Франки сорвал с себя пиджак, подбросил его в воздух и завопил что есть мочи:
— Поставь в па-а-амяти крести-и-ик!
Все зааплодировали и радостно заорали:
— Отлично спели! Ещё! Давай ещё одну!
— Нет-нет, хватит, — сказал Лу Гуанмин, красный от выпитого, и забился в угол, где украдкой пригубил ещё полстакана вина.
На сцене Франки нежно и проникновенно запел балладу: *«Готов любить одного человека всю жизнь, ибо ты — единственная…»*
При этих словах у Лу Гуанмина на глаза навернулись слёзы.
«Готов любить одного человека всю жизнь, потому что ты — единственная.
Готов любить одного человека всю жизнь, даже одной жизни мало…»
— Цзяци, — глядя на бокал с вином, подумал он. — Всё, кажется, я и правда в него влюбился. В тот день он извинился передо мной, сказал: «Впредь всё, что ты скажешь, я буду принимать на веру», а потом ещё и волосы мне поправил, и сказал «заходи». Какой же он милый. Не хочу больше быть с ним просто любовниками — хочу каждый день обнимать его и засыпать рядом, просто укрывшись одеялом, и всё.
«Всю жизнь любить одного человека, но я хочу любить его. Я хочу любить его вместо тебя».
«Но он всю жизнь любит только одного человека. И этот человек — уже ты. Не мне отнимать у тебя его любовь, да я бы и не смог».
Он прекрасно понимал: как бы хорошо Се Цзяхуа к нему ни относился, это всего лишь забота и сочувствие. Даже если однажды он расскажет ему всю правду о себе и о Цзяци, Се Цзяхуа будет видеть в нём лишь младшего брата, как и Цзяци, — и самое большее, что он сможет сделать, это продолжить заботиться о нём вместо Цзяци.
В этой истории ему нет места, его имени нет на страницах их общей судьбы.
От этих горьких мыслей он не выдержал и выпил ещё. Франки закончил петь, спустился со сцены и попытался отговорить его:
— Санни, ты чего пьёшь? Опять напьёшься, не доберёшься же домой.
— Всё пучком, — улыбнулся он, прижимая к себе бутылку, и тут же повеселел: — Теперь есть кому меня забрать.
— Кто тебя заберёт? Ты же вроде один живёшь?
— Как уходить будем — сам увидишь. За мной приедет один очень красивый старший брат.
— У тебя есть старший брат? Ого, как тебе повезло, а у меня ни братьев, ни сестёр старших нет, я сам самый старший, подо мной куча мелких, ещё и следи, чтобы они ночью по пьянке не шастали.
Лу Гуанмин многозначительно посмотрел на Франки и подумал про себя: «Хе-хе-хе, тот “брат” — не просто брат. Этот старший брат — тот, с кем я хочу спать. Сегодня вечером напьюсь и пристану к нему, уж он-то точно не устоит».
Вскоре настало время расходиться. Те, кто мог добраться сам, ушли, остальные ждали родственников. Лу Гуанмин вместе с несколькими коллегами, которые тоже не могли идти самостоятельно, свалился в кучу и дремал. Франки взял его телефон, позвонил по его просьбе и, вернувшись, с недоумением спросил:
— А зачем ты своему старшему брату дал английское имя «Садан»[1]?
— Он, ик, он и есть садан, — пьяно буркнул Лу Гуанмин.
[1] *Садан (искажённое от «сатана») — игра слов: «Fool» (дурак) или «Satan» (сатана), возможно, в оригинале использовано искажение, которое в русском языке передано через похоже звучащее «Садан».*
— Санни! — вдруг один из коллег, уже окончательно пьяный, навалился на Лу Гуанмина и обхватил его за талию, искренне восклицая: — Я хочу извиниться перед тобой, Санни! Сегодня я понял, что ты, ик, на самом деле хороший парень, просто немного, ну, дурачок. Оказывается, ты раньше просто стеснялся! Не бойся, мы, ик, в оперативном отделе все хорошие, не обидим тебя. Посмотри, какой ты раньше был, ну просто, ик, невыносимый, но мы всё равно тебя ни разу, э-э, не били, мы тебя жалели.
— Ладно, спасибо тебе, братан Вин, — ответил Лу Гуанмин, обнимая его в ответ, и они оба дышали друг на друга перегаром. — Раньше это я был козлом, я был неправ.
Коллега по-дружески хлопнул его по плечу:
— Пошли! Братан Вин проводит тебя до дома!
— Братан Вин, ты сам в таком состоянии, даже не пытайся! — сказал Франки. — Скоро твоя жена придёт, а ты уже обнимаешь Санни. Домой вернёшься — будет тебе урок на коленях стоять!
— Вот именно! Я, ик, не хочу, чтобы ты меня провожал. За мной красавчик-брат приедет.
«Красавчик-брат» скоро появился. Франки с надеждой открыл дверь кабинки и увидел лысого санитара с торчащими вперёд зубами.
Санитар, явно уже бывавший здесь, привычно вытащил из кучи народу обессилевшего Лу Гуанмина, как пушинку, взвалил его на плечо и, повернув голову, дохнул перегаром прямо в раскрасневшееся лицо Лу Гуанмина:
— Господин Се ведёт дело, некогда, велел мне оттащить тебя домой. За работу — сто долларов, такси отдельно. Сказал, если денег нет — займи у коллег, потом ему вернёшь.
— Какой, к чёрту, вернёшь?! Не мог просто сказать, что занят, и не приезжать?! Зачем посылать этого санитара тащить меня на себе?! Мне что, не надо сохранять лицо перед коллегами?! Кто вообще может любить эту вонючую картофелину, а?!