Расплата • (PAYBACK) • Возмездие
Первое место съёмок было комнатой ожидания. Хотя это и было реалити-шоу, нам давали примерный сценарий ситуации. Моя роль заключалась в том, чтобы, выслушав правила и способы проведения состязания, вести себя нагло и самоуверенно, будто всё это пустяки. Это совсем не было сложно. Проблемой был Хансу, который снимался вместе со мной в качестве моего напарника.
— Виды состязаний предлагаются одной стороной, другой стороной, и последний — съёмочной группой. Победителем становится тот, кто одержит две победы.
Хансу монотонным голосом зачитывал текст, написанный на карточке. Хотя камера работала, и ему не обязательно было играть, в нём чувствовалась скованность.
— Тэмин-сонбэ, какой вид состязания вы хотите предложить и отправить? — спросил он.
Хансу вздрогнул от неожиданности и переспросил:
— Тэмин-сонбэ, вид какого состязания вы хотите предложить?
Поняв, что сам ошибся, он тут же поправился:
— Нет, не то... Какой вид вы хотите... отбросить? Нет, не отбросить, а тот самый, который вы отправите на ту сторону, как его сделать видом состязания... А-а-ах!
Парень схватился за голову. В такой ситуации режиссёр уже мог бы остановить съёмку, но камера продолжала работать. Значит, они хотели, чтобы мы продолжали? Я посмотрел на молодого режиссёра, который отвечал за меня, но он смотрел не в мою сторону, а в телефон, довольно ухмыляясь. Видимо, его совсем не волновало происходящее, раз он собирался всё смонтировать потом. Я, не обращая внимания на камеру, произнёс:
— Спрашиваешь, какой вид состязания предложу я?
— Почему не знаешь? Ты разве не решил?
— Ты что, не знаешь, в чём ты силён? Ты же хорошо боксируешь. И драться умеешь. Что ещё? — Хансу, видимо, решил, что съёмка остановлена, и вернулся к своему обычному тону, подкалывая меня. — Точно, а ещё ты лучше всех в мире придираешься ко мне и к менеджеру.
— Тогда пусть посередине будем ты и менеджер, и посмотрим, кто из нас лучше придирается.
— Да как это вообще оценивать по баллам?
— Если дать мне дубинку, я выиграю.
— …Давай-ка побыстрее найдём другое твоё сильное качество. — Хансу, используя свой опыт, быстро сменил тему. — Раз ты хорошо владеешь телом, может, поищем что-то из спорта?
— Не обязательно делать только то, в чём я хорош.
— Что? — Хансу широко раскрыл глаза и уставился на меня.
— Надо же побеждать. Чтобы выиграть у Чхэ Досана, нужно делать то, в чём ты силён.
Хансу растерялся, потому что ещё не знал, что я уже передумал насчёт дисциплины. Режиссёр предупредил, чтобы он не смотрел в камеру, но Хансу мельком глянул туда.
— Ну да. Если ты будешь делать то, в чём силён, это будет неинтересно... Так что ты хочешь сделать? Всё-таки что-то из спорта?
— Нет. В спорте я не знаю, в чём соперник силён, а в чём нет.
— Он же актёр, значит, должен хорошо играть. Разве нет?
— Ну... Говорят, он окончил актёрскую школу в Америке.
Отлично. Я улыбнулся и добавил, обращаясь к Хансу:
— Значит, и тексты он запоминает хорошо.
Съёмка в студии началась, и ведущим был знакомый по лицу комик. Сначала мы выяснили, кто есть, кто, потом нам дали информацию о первом состязании, а затем объявили, что через шесть дней первое состязание состоится прямо здесь и сейчас. Похоже, время действительно поджимало, раз первый эфир должен был выйти уже через неделю.
Хансу переживал, не придётся ли им снимать в прямом эфире, как в дораме с текстом на ходу, — и в конце концов, возможно, так и будет. После инструктажа бросили монетку, чтобы решить, кто первым представит свой вид состязания.
Конечно, первым должен был быть я, поэтому комик бросал монетку три раза, пока не выпала орёл, которую я выбрал. Формальный порядок был установлен, и комик задал вопрос Чхэ Досану. Они смеялись и болтали так, будто были давно знакомы, — больше двадцати минут пролетело в разговорах, и только тогда настала моя очередь. Он даже не взглянул на меня, а просто уставился в список вопросов и равнодушно спросил:
— Почему вы выбрали заучивание текста?
— Меня настоятельно попросили.
Он бросил на меня недоумённый взгляд и усмехнулся.
— Ха-ха-ха. Забавно. Раз уж ты принял совет от прохожего, значит, ты уверен в своём умении запоминать текст, Ли Тэмин?
Что за чёрт? Он посмотрел на меня с таким выражением лица, а затем повернулся к Чхэ Досану.
— Ли Тэмин говорит, что не уверен. А как насчёт вас, Чхэ Досан?
— Ого, прямо так и говорите? Вы, видимо, не из тех, кто скромничает?
— Да, я такой. Поэтому иногда слышу, что я наглый... Из-за этого у меня есть и неприятные воспоминания.
— Мне интересно, что за неприятные воспоминания, но спрошу позже.
С этими словами комик мельком взглянул на меня. Почему он смотрит на меня, если речь о его неприятных воспоминаниях? Он похлопал Чхэ Досана по плечу, словно утешая.
— За свою жизнь я понял: тот, кто честен в лицо, не держит зла за спиной и с ним куда проще. Знаете, я даже с коллегой, который из-за своих акций разорил меня, до сих пор общаюсь без обид.
Была ли это шутка о личной жизни, но Чхэ Досан громко рассмеялся. Мне, конечно, было не смешно, и я не улыбнулся, но Хансу, наблюдавший за пределами сцены, беззвучно кричал одними губами: «Форм, тоже смейтесь!» Я вспомнил его совет перед тем, как он поднялся на сцену:
«Форм, нельзя просто стоять с каменным лицом. Это же развлекательное шоу. В таких шоу есть только два типа людей: те, кто смешит, и те, кто нет. Так что говорите побольше, смейтесь почаще, поняли?»
Так что я попытался выдавить из себя улыбку, но в этом не было необходимости. Отведя взгляд, я увидел Чон Ыйчхоля. Он встретился со мной взглядом, но не улыбнулся. Зато я улыбнулся ему. Предсказуемая жизнь. Вот и занимаешься сталкерством.
— Похоже, Ли Тэмин тоже согласен с моим мнением? — донёсся до меня вопрос комика.
— Да, согласен. Но улыбнулся я не из-за ведущего.
— Из-за прохожего, который стоит вон там.
— Прохожего? А, того, кто посоветовал Ли Тэмину заучивать текст? И кто же он?
Атмосфера стала холодной. На сцене теперь улыбался только я. К счастью, за пределами сцены нашёлся ещё один придурок, который улыбнулся вместе со мной, так что одиноко мне не было. После окончания студийной съёмки сотрудники поднялись на сцену, всё разбирать, и сняли с нас микрофоны. Когда я поправлял одежду и собирался спускаться, Чхэ Досан окликнул меня:
— Ты слишком откровенен. Поэтому тебя и не отличить от наглости?
Этот парень опять представляет себя?
Бросив одно слово, я развернулся, но сзади продолжали доноситься слова:
— Хочешь, я сделаю одно предсказание? К концу этого шоу ты больше не сможешь работать в этой сфере.
— Предсказание? Иди угадай погоду на завтра и там выёбывайся.
— Почему ты смотришь на меня? Думаешь, мои слова сейчас кажутся смешными? То, как твоё прошлое вытащат наружу и тебя выгонят из этой сферы, — это вопрос одного мгновения.
Он всё ещё продолжал? Я обернулся, и Чхэ Досан ухмылялся, как настоящий злодей.
— Даже если тебе не хватает роли злодея, я сделаю так, что ты ею станешь.
С этими словами он шагнул ко мне. В его глазах горела решимость — что бы я сейчас ни сказал, он не отступит. Пока я на мгновение потерял дар речи, он, словно победитель, первым покинул сцену. Я смотрел на его удаляющуюся спину, потом вспомнил про камеру и повернул голову. У третьей камеры, на которой горел красный свет, теперь, как и у остальных, индикатор погас.
— Сценарий, который нужно выучить, придёт завтра, — сказали мне, но ещё до рассвета ко мне явилась съёмочная группа. Проблема была в том, что они ворвались в мою мансарду без предупреждения. Видимо, из-за того, что тот придурок уже однажды заявился среди ночи, я даже во сне вскакивал от малейшего шума.
— Уххх! — раздался крик у двери.
Молодой режиссёр, только что просунувший голову в приоткрытую дверь, застыл от неожиданности.
Разве для того, чтобы я открыл глаза в собственной комнате, нужна причина?
— Мне кажется, сначала вы должны объяснить, зачем пришли.
Однако вместо ответа он тихо выругался.
— А, чёрт, придётся переснимать.
В приоткрытую дверь я увидел, что за ним стоит съёмочная группа. Камера уже была нацелена внутрь комнаты.
— Переснимать? Я думал, сегодняшняя съёмка утром в нашем офисе.
— Ли Тэмин, раз уж так вышло, просто снова ложитесь. И когда мы тихонько откроем дверь и зайдём, не просыпайтесь. Я пару раз позову вас по имени, потом слегка дотронусь пальцем, и вот тогда вы с испугом вскакиваете — мы переснимем так.
Мой вопрос проигнорировали. Я выглянул за дверь — директор тоже выглядел недовольным. Похоже, они ворвались без единого слова. На этот раз я задал вопрос, на который рассчитывал услышать ответ:
— Достаточно просто реагировать естественно?
Я накрылся одеялом и лёг на место. Повернулся спиной к двери и закрыл глаза. Через мгновение дверь со скрипом открылась. Я почувствовал, как кто-то приближается ко мне. Затем раздался шёпот:
Спустя миг я ощутил прикосновение пальцев к плечу.
Свист! Я резко перебросил режиссёра через себя — и с глухим ударом он рухнул на пол.
Режиссёр, придавленный моим коленом, застонал от боли. Я посмотрел на него, затем, сделав вид, что ничего не понимаю, нахмурился и уставился в камеру.
Все сотрудники от удивления не могли вымолвить ни слова. Я посмотрел вниз на того, кто должен был ответить, и только тогда сделал вид, что узнал его.
— Режиссёр? Вы какими судьбами здесь?
Он открыл рот, будто хотел крикнуть «стоп». Но я первым пробормотал:
— Ещё чуть-чуть — и я бы схватил вас за горло.
Глоток. Режиссёр, лежащий на полу, сглотнул слюну. Думаю, этого достаточно в качестве платы за вторжение в чужую комнату без предупреждения. Довольный, я собрался помочь ему подняться, но кто-то другой опередил меня.
Директор выбежал вперёд, резко оттолкнул меня и помог режиссёру встать. Спросив, всё ли в порядке, он суетливо отряхнул его и резко обернулся ко мне. В его взгляде было что-то неладное. Собирается отчитать меня за то, что я грубо обошёлся с режиссёром?
— Ты вообще, что творишь? — он загнал меня в угол комнаты и спросил.
— Извините. Просто пошутил, немного...
— Пошутил? Шутками что ли чужого мужика на пол валят и тискают?
— Если бы рядом не было свидетелей, вы бы уже подрались, да? А?
Глаза директора чуть не вылезли из орбит. Так он сейчас из-за того, что я прикоснулся к режиссёру? Вздох вырвался сам собой.
— Ха... Директор, вы всё неправильно поняли.
— Ты вообще не знаешь меры. Как ты вообще узнал? Что из всей съёмочной группы именно этот режиссёр — без пары, холост?
Откуда мне было знать, чёрт возьми?
— Сколько бы ты ни искрил с каждым, с кем работаешь, но, чтобы и до этого режиссёра добраться — этого я не ожидал. Такой замухрышка, будто только что из земли вытащили, не то что встречаться с кем-то — даже на работу нормально устроиться не мог, а ты ещё и режиссёром стал. И что, тебе плевать, даже если его три раза подряд кидал один и тот же человек? Тебе что, режиссёр смешон? Это вообще, что за беспардонность?
— Беспардонность — это с вашей стороны! Откуда вы вообще знаете, что его три раза кидали и что он ни с кем не встречался?
Новый менеджер, и без того внёсший суматоху в мою повседневную жизнь, а теперь ещё и съёмочная группа, которая постоянно следовала за мной по пятам, — всё это делало её ещё более хаотичной. Утром у меня даже не было времени поговорить с этим придурком, который приехал за мной, поэтому только в офисе я смог отвести его в тихое место.
— Попробуй поговорить с директором.
— Он без причины меня подозревает.
Он повернул голову, посмотрел на режиссёра, и выражение его лица смягчилось.
— На этот раз вы перегнули палку. С чего бы режиссёру, которого три раза кидали, быть в твоём вкусе?
— С чего это все знают, что его три раза кидал один и тот же человек? И с чего ты решил, что этот режиссёр не в моём вкусе?
— В нём нет ничего похожего на меня.
— А если меня тянет к тем, кто на тебя не похож?
Чон Ыйчхоль, конечно, не страшный. Я уже хотел возразить, но понял, что он сам первым произнёс это имя.
— Откуда ты узнал, что я подумал о Чон Ыйчхоле?
— Очевидно же. Чтобы меня разозлить, ты мог вспомнить только этого ублюдка.
— Твоя реакция милая, но Чон Ыйчхолю даже до моих пяток не дотянуть.
Я чуть было не забыл, что должен отомстить Чон Ыйчхолю, и чуть не встал на его сторону.
На мою критику он лишь фыркнул.
— Говорят, режиссёр принёс сценарий, который надо выучить к утру?
— Говорят, принёс четыре штуки?
Словно желая доказать, что он действительно невыносим, он пропустил мои слова мимо ушей.
— Не обязательно учить все четыре.
— Надо учить все. Даже если проверят только один из четырёх, никто не знает, какой именно попадётся.
— Ты не сможешь выучить все четыре.
Мне нечего было возразить. Хотелось гордо заявить, что смогу, но объём, который дал режиссёр, был нешуточным. Если речь шла просто о заучивании — можно было бы как-то справиться, повторяя сотни раз вслух и письменно. Но режиссёр принёс пьесы. Я не так давно занимаюсь актёрским мастерством, но текст с эмоциями нельзя просто зубрить, как таблицу умножения.
— Возьми один. Но сделай его идеально.
— Это ты сказал, что я должен стать победителем, даже когда проигрываю.
— Остальные два можно выиграть. Даже если ты уступишь в этом раунде, зрители должны почувствовать, что победил ты.
Что это значит? Конечно, он не стал объяснять. Я посмотрел на пьесы, которые дал режиссёр, и позвонил Хансу.
[Форм, я как раз хотел вам позвонить. С сегодняшнего дня выходит тизер вашей программы. Во сколько? Кажется, в 6:40? Я к тому времени подойду.]
[Это же тизер, где вы разносите Чхэ Досана! Надо обязательно посмотреть вместе!]
— Ладно. Ты раньше играл в пьесе «Корос»?
[Корос? «Антигона»? Да, играл. А что, ваш сценарий случайно не «Антигона»?]
И я назвал названия: «Агамемнон», «Коэфоры» и...
Юн Дже так начал объяснять «Царя Эдипа».
— Это произведение выражает трагедию наиболее драматично. Даже у трагедии есть свои принципы. Главный герой должен быть выдающимся и смелым, превосходящим обычных людей, но он должен сокрушительно пасть из-за собственной ошибки или слабости. Чем выше статус или способности героя, тем сильнее его падение, и тем глубже страдание зрителей. Таким и был Эдип. Трагическая фигура, рушащаяся настолько жалко, что словно сама просит наказания. Поэтому он не в силах вынести ужасную реальность, выкалывает себе глаза и блуждает в пустыне.
Сказав это, он пристально посмотрел на меня и спросил:
— Он был царём, а теперь слепцом, более десяти лет скитается по пустыне, как нищий.
— Он сам выбрал этот путь. Наверное, на душе у него даже легче. А тебе жаль царя?
— Ни капли. Когда я впервые прочитал эту пьесу в детстве, и когда подробно изучал её в университете, я ни разу не почувствовал, что это трагедия.
— Когда всё рушится и ты сталкиваешься с ужасной реальностью, главный герой, по моему мнению, должен был всё скрыть и игнорировать. Убийство отца и брак с матерью? Ну и что. Мораль — это всего лишь первобытные правила, созданные людьми, чтобы защитить семью как социальную ячейку. Чтобы сохранить власть, силу и семью, добытые своими руками, ему следовало не выкалывать себе глаза, а отсечь свою совесть. А то, как Эдип мучается и сам бросает себя на дно, — это комедия.
— ...Ты сам по себе — комедия.
— К чему ты клонишь? Царь — это смешно?
— Да. Жизнь — это комедия. Но трагедии, где принимают вину и мучаются по совести, тоже существуют в реальности. Раздражает.
— Если ты опять намекаешь на мои проблемы...
— Меня раздражает, что трагедия тоже нужна в жизни.
— Я ведь говорил — возьми одну пьесу. Сделай эту. Если ты сыграешь царя Эдипа, возможно, для меня это покажется трагедией.
Трагедия. Для придурка — комедия. Я первым взялся за «Царя Эдипа». Он ищет того, на кого укажет оракул, и когда пророк указывает на него самого, он вспыхивает гневом и обвиняет невинных. Он толкает вперёд только одну мысль: «Это не я», — и не принимает никаких других.
Мысли похожи на течение реки. Когда мысль попадает в бурный поток, никто не сможет её остановить, пока она не достигнет моря. И только когда её поглотит солёная вода, она осознаёт, насколько глупой и ограниченной была. К тому времени, как я дочитал «Царя Эдипа», в офисе прибавили громкость на телевизоре. На телефон пришло сообщение от Хансу:
— Форм, сегодня же выходит тизер, верно? Кха-ха, не терпится! Включайте телевизор скорее! Скоро покажут! Я посмотрю по телефону!
Директор и управляющий уже сидели перед телевизором в ожидании. Придурок сказал, что у него дела, и ушёл, а съёмочная группа, которая целый день гонялась за мной с интервью и съёмками, вдруг в шесть часов засуетилась, собрала вещи и исчезла.
— Говорят, на этом кабельном канале сейчас серьёзно настроены. Они вбухивают огромные деньги, чтобы перетянуть на себя зрительский рейтинг наземных каналов в этом временном слоте.
Я услышал объяснение управляющего.
— Кажется, программа, в которой ведущего подставили из-за азартных игр, стоила им больших вложений?
— Да. Они только-только подняли рейтинг за счёт масштабной рекламы, как разразился скандал. Чтобы удержать этот слот, они готовят следующий проект — драму с известным киноактёром. Но съёмки ещё не начались, и на месяц, чтобы заполнить эфир, выбрали проект режиссёра Шин.
— Значит, это очень важная программа.
Какое там важная. Просто временная замена. Я хотел вмешаться, но заметил, как управляющий кивнул.
— Да. Поэтому даже зная, что это может быть разовым проектом, его поставили в этот слот.
Разовым? Формат состязаний можно ведь использовать снова и снова, просто меняя участников? Пока я недоумевал, раздался уверенный голос директора:
— Рейтинг наземных каналов мы точно отберём.
Мой взгляд тоже устремился к экрану телевизора. Заиграла музыка в стиле мистического детектива, и появился заголовок:
«flip a coin: 대결» (Подбросьте монетку: решающая схватка)
Название программы было на английском, а «대결» (состязание) — маленьким подзаголовком внизу. Вечно они пихают английский, чтобы казаться круче. И что это вообще значит? В тизере показали подброшенную вверх монетку, которая падает, а затем кадр перешёл на лицо Чхэ Досана. Судя по чёрному фону за спиной, это было похоже на одно из интервью, снятых в процессе съёмок. Чхэ Досан с серьёзным лицом открыл рот.
— Почему я согласился на это состязание? Потому что хотел преодолеть себя. В старшей школе я уехал учиться в Америку — причиной была школьная травля. Тогда меня взял на прицел так называемый главарь школы, который был байкером, и я страдал так сильно, что даже думал о самоубийстве.
Чхэ Досан, с решительным видом, посмотрел в камеру.
— На этот раз я не хочу убегать.
Сразу после этого появился я. Не интервью, а кадры, как я расслабленно сижу в комнате ожидания — будто запись с камеры наблюдения. Я усмехаюсь и говорю:
— Если дать мне дубинку, я выиграю.
Одна короткая фраза без контекста. Разве я не сказал это в шутку Хансу? Это не было обращено к Чхэ Досану, но в тизере это показали так, будто я говорю, что могу победить его одной дубинкой. В конце крупно вывели титры:
«Жертва насилия и обидчик. Теперь они на одной стартовой линии — противостояние двух начинающих актёров. Чем всё закончится?»
Тизер закончился. Мне нечего было сказать. Только и осталось, что восхищённо выдохнуть: «Ну и ну, блядь». Теперь я понял, почему съёмочная группа так поспешно сбежала. Наверное, не захотели снимать мою реакцию на этот тизер, да? Пока я онемел, рядом продолжались восхищённые возгласы.
— Ого, выходит, Чхэ Досан был жертвой насилия? Удивительно. Очень удивительно.
— Да, я тоже был потрясён. Похоже, Чхэ Досан действительно от кого-то страдал. Впереди, наверное, будет очень интересно.
— Правда? Действительно забавно получится?
Мой менеджер и стилист сверкали глазами от восторга. У меня снова закралось сомнение. Неужели всё это — заговор, чтобы я осознал, каким замечательным был мой бывший менеджер? К счастью, дверь открылась, и вошёл хоть кто-то на моей стороне.
Босс сделал вид, что равнодушно спрашивает, но его тело уже поднялось, готовое двинуться к нему.
— Надо было прийти чуть раньше. Анонс передачи вышел только что.
— Правда? Будет же интересно, да?
Как говорится, «доверчивому топору рубят ногу». К счастью, этот псих не был для него тем самым топором, которому он доверял полностью, так что удар оказался не таким сильным. Но даже так мне не нравилось, что меня тоже втягивают в эту радость. Босс, похоже, обрадовался, что псих поддержал разговор, и спросил меня:
— В анонсе тебя выставили так удачно: тот парень — хороший, а ты — настоящий злодей. Тебе не кажется?
— Ухаха! Разве не в этом гениальный выбор нашего директора Юна, у которого отличное чутьё?
Я уже не директор, хотел было я придраться, но передумал. Всё же такая реакция была лучше. Тут позвонил Хансу. С дурным предчувствием я нажал кнопку ответа и сразу пожалел.
— [Ыхыхы! Хён, мы в пролёте! Хён, что теперь делать?! Ыхыхы — будь проклят этот ПД! Хён, тебя выставили полным дерьмом!]
Хотя знаменитость среди нас — я, в этом офисе свободнее всех тоже я. Так что офисом пользуюсь только я, и никому не мешаю. Кроме Хансу и Чо Хёна, которые внезапно заявились по срочному делу. Я остался, чтобы учить наизусть пьесу для соревнования, а вовсе не для того, чтобы смотреть на этот потоп из слёз.
— Ыхык, что же делать… Говорят, ты, бандит, без совести на ТВ вылез, люди тебя просто разносят, — всхлипывая, Хансу вёл прямой репортаж из интернета.
Я ругался, Чо Хён пытался его утихомирить, но Хансу трясущимися руками тайком заглядывал в телефон и снова заходился в рыданиях. До такого состояния я начинаю понимать, что бывший менеджер, называвший какого-то «М», имел в виду именно Хансу.
— Теперь мне понятен старший, — сказал Чо Хён.
— Что? — переспросил я, не расслышав, и он повысил голос:
— Я говорю, теперь мне понятно!
— Эй, подойди поближе и скажи.
— В центре вражеского лагеря я не могу, — ответил он.
Что ещё за вражеский лагерь? И вообще, зачем этот тип сюда пришёл? Устроившись поодаль, он не обращал внимания на моё хмурое выражение и продолжал гнуть свою линию:
— Теперь я понимаю, почему вы так с Хансу обращались. Та дубинка, что мелькнула в анонсе, — вы ему это сказали, да?
— Ещё бы. Только тот, кто не попадал под нож монтажа, не знает, как по-свински могут перекроить передачу.
— Да ну? А как смонтировали твои слова про «жирные ноги у женщин на ТВ — это жёсткий отстой»?
Чо Хён молча отодвинул стул чуть дальше.
— Учится — как успехи? Вам ведь нужно четыре штуки выучить, времени в обрез, не так ли?
— Что? Я слышал, что нужно выучить четыре пьесы. Хансу, разве нет?
Хансу, сидевший в углу и переписывавший на бумагу ники тех, кого он собирался засудить за злобные комментарии, поднял глаза.
— Да, верно. Так сказал тот ПД, которого трижды подряд кинули, — и он требовал, чтобы выучили все четыре.
В этот момент я уже начал подозревать, что ПД, возможно, кинули перед всей страной.
— Ты вообще где слышал эту историю про то, что ПД кинули три раза?
— От твоего координатора, хён.
Ну конечно, кто ещё, кроме управляющего.
— Тхэмин-хён, один из четырёх достанется в качестве задания, но выбор случайный. Так что придётся учить все четыре, вам не кажется?
— Знаю. Но я всё равно выучу только одну.
— Чтобы сделать одну идеально.
— А если то, что попадётся, ты не выучил...
— Значит, проиграю, — повторил я слова того психа.
Реакция обоих была даже серьёзнее моей.
— Хён! Даже если тебя превратили в полное дерьмо, не сдавайся — стань дерьмом, которое побеждает!
— А как насчёт того, чтобы стать дерьмом, которое прикончит тебя и сядет в тюрьму?
Др-рук. Хансу отодвинулся назад. Тут Чо Хён с тревогой спросил:
— А директор Юн согласился с этим?
Я кивнул и пояснил, что это была идея того парня. В одно мгновение выражения лиц обоих странно изменились. Затем они переглянулись.
— Нет, просто... Я начал сомневаться, действительно ли у директора Юна всё продумано. Конечно, мы со старшим и менеджером Чхве верим директору Юну, но...
— Да нет! Менеджер Чхве тоже, увидев трейлер, переживал, что это вышло из-под контроля. Хён, возможно, это действительно просчёт директора Юна. Я заезжал в ту компанию, и другие менеджеры говорили, что как только директор Юн ушёл с поста, так сразу чутьё и притупилось. Так что слепо верить и следовать за директором Юном, возможно, опасно. Теперь, хён, только ты один и остался, кто верит в директора Юна.
— Мне не нужно чужое мнение, чтобы верить в того психа.
— Хён, на каком вообще основании ты так доверяешь директору Юну?
— Разве для того, чтобы любить, нужно основание?
Оба с приоткрытыми ртами уставились на меня.
— Хён... я не думал, что ты способен на такие слова.
— Способен. И в этом деле есть и моё желание. По моим способностям — выбрать только одну — это в самый раз.
Видимо, мои слова показались им странными. Чо Хён спросил:
— Это же пьеса. Разве можно просто зазубрить её? Я ведь тоже актёр, как-никак.
Снова повисла тишина. Но на этот раз атмосфера была другой. В глазах обоих не было тревоги. Хансу спустя долгое время открыл рот:
— Вау, хён, что бы кто ни говорил, ты правда крутое дерьмо.
От его похвалы я растрогался и впервые за долгое время как следует врезал этому парню. Хотел выгнать их обоих, но они прилипли ко мне, заявив, что помогут с отработкой роли, и не уходили. Всё же благодаря Хансу, у которого был немалый опыт игры в театре, я многое узнал. Хотя, кажется, в преподавании он не очень-то силён.
— Нет, не так. Вот так, чувствуй по-другому.
Хансу снова показал тот же отрывок, что и минуту назад. Всё точь-в-точь.
— Хён, ты ведь видишь разницу?
— Аа, нет же! Чувство другое! То, что я сейчас показал, и то, что до этого...
К счастью, вмешался Чо Хён и разрулил ситуацию:
— Эй, ты даже не мечтай о карьере наставника.
— Да я и не собираюсь. Ах, вот если бы наш профессор пришёл и позанимался с Тхэмин-хёном...
— Твоего профессора нам не хватит. Ты видел, как Чхэ Досан пиарит себя? Он говорит, что учился актёрскому мастерству в Америке у самого Джона Лоуика. Мы не победим, пока Софокл не переродится.
Хансу, видимо, согласившись, нахмурил лоб. А кто такой Джон Лоуик? Когда я спросил, мне объяснили: знаменитый американский режиссёр, которого называют отцом греческой драмы.
— Слышал, Лоуик уже старый и почти не ставит спектакли, а твой профессор всё ещё работает? Может, Чхэ Досан просто посмотрел его видеоуроки и теперь раздувает из этого «ученичество»?
— Может быть. Честно говоря, он сказал, что изучал актёрское мастерство, но ни слова о дипломе — кто узнает, если он просто отходил пару месяцев на какие-то курсы?
Они вдвоём обсудили Чхэ Досана и пришли к одному выводу:
— А если подумать, Тхэмин-хён, кроме скверного характера, у тебя вообще ничего нет — и это к лучшему. Как здорово! Даже врать не надо!
Мало было тумаков. Я восполнил недостаток, и они притихли, но ненадолго — и пяти минут не продержались.
— Хён, уверенность — это хорошо. Но в театре дело не в том, чтобы просто гипертрофированно выражать эмоции. Конечно, зрителям в зале кажется, что крайняя экспрессия действует сильнее, но на этот раз тебя будут видеть крупным планом через экран. Нужна какая-то балансировка. Сейчас ты похож на человека, который надел не свой размер.
«Не свой размер» — в этот раз метафора Хансу попала в цель. Я кивнул. Но поймать нужную степень эмоций было трудно. Наблюдавший со стороны Чо Хён подал голос:
— Глядя на вашу игру, я вспоминаю одного зарубежного актёра. Он снялся в нескольких исторических фильмах — возможно, будет полезно посмотреть.
Кто? — спросил я, и из уст Чо Хёна прозвучало имя, которое я тоже знал. Хансу согласился:
— Мэш вообще из театральных, так что будет полезно. Кстати, действительно, есть в тебе что-то от Мэша. А, Мэш — это его прозвище. Когда он только начинал, играл так плохо, что режиссёр сказал: «Твоя игра — сплошной мэш» (мешанина, каша), и это приклеилось к нему навсегда. Удивительный человек. Сейчас играет здорово, все его фильмы собирают кассу. Я жду его новый научно-фантастический фильм. Отзывы просто отличные.
— Да, рецензии и правда хорошие, — неожиданно оживился Чо Хён и быстро продолжил:
— Оригинал такой сложный, что все давно махнули рукой на экранизацию. Режиссёр — новичок, инвестиций не было, годами только разговоры шли: то сделаем, то нет. А теперь критики в восторге. Уже пророчат лучший кассовый фильм года. В Америке скоро выходит, хотелось бы, чтобы и у нас поскорее показали.
Они так усердно восхваляли тот научно-фантастический фильм, которого я не видел, что в конце концов я их выгнал. Чёрт возьми, похоже, сейчас самое время слушать про чужие космические корабли? Оставшись в тишине, я столкнулся с реальностью. Когда я всё это успею выучить? Подавив вздох, я уставился в сценарий.
Говорят, эта пьеса была написана несколько тысяч лет назад. Поэтому, не говоря уже о том, что там сплошь не повседневная лексика, попадалось много мест, которые я просто не понимал. По словам Хансу, это был сплав красивых метафор и символов, но если символов было больше двух, то, казалось, даже сам автор вряд ли бы их понял.
И ещё имена. Чёрт. Всё-таки Корея — лучшая. Испокон веков имя из трёх слогов — самое оно. Но мне предстояло заучивать имена, которые я ни разу в жизни не произносил. Выход один: повторять, пока не запомнится. Я знал, что из-за моей не самой блестящей головы придётся прочитать сотню раз. Но слышать подтверждение этого из чужих уст было не слишком приятно.
— Ты до сих пор не выучил? — спросил Юн Джей, появившийся около полуночи.
— Ага. Так что не мешай, — буркнул я и сосредоточился на тексте.
Читал долго, потом, заметив, что тишина слишком плотная, поднял глаза. Псих сидел напротив и просто смотрел на меня.
То, что ты здесь сидишь, уже само по себе помеха, — пробормотал я про себя, а спустя минуту небрежно спросил:
— Ты ведь уже не директор, а всё такой же занятой?
— Когда был директором, дела, на которые уходило пять минут, теперь, без должности, не решаются даже за пять часов.
— Я должен встретиться кое с кем по поводу одного фильма, который очень хочу снять, но меня не принимают.
— И ты прождал пять часов, чтобы прийти сюда?
Псих, видимо, устал — повернул голову влево-вправо, разминая шею.
— Но съёмки фильма — не твоя работа.
— Моя. Потому что ты будешь сниматься.
Он потёр рукой затылок и, заметив, что я смотрю на него, перевёл взгляд.
Обнять — как же. Я сразу нахмурился.
— Прождать пять часов — это, по-твоему, что-то из ряда вон?
— А что из того, что ты делал, можно назвать серьёзным испытанием?
В голове всплыло кое-что: доставка, разгрузка багажа, разнорабочие. Я вспомнил стройку, где клубилась серая пыль, и ответил:
Он скрестил руки на груди и удобно откинулся на спинку стула. Похоже, он собирался засесть здесь надолго. Я знал, что могу просто игнорировать его и учить дальше, но не мог заставить себя не обращать внимания. Его пристальный взгляд, устремлённый на меня, постоянно отвлекал.
— Если ты не собираешься ничего делать, иди домой.
— Думать над тем, как тебя соблазнить.
Я опешил, посмотрел на него и решительно покачал головой.
— Даже не надейся. Я должен выучить это. До тех пор я ничего не буду делать, даже не мечтай.
— А если я помогу тебе всё выучить?
— Способом получше, чем тупо тратить время на зубрёжку.
— Мне есть что сказать по этому поводу, но сначала давай послушаем.
Хлопнув ладонью по сценарию, я уставился на него в упор. Обругать я всегда успею.
— Используй ассоциативные техники. Не читай механически. Когда будешь запоминать конкретные реплики, вызывай в памяти свои собственные воспоминания — тогда эти слова станут твоими.
— Что за бред? Как я могу связать свои воспоминания с этим текстом?
— Если нет подходящих воспоминаний — придумай.
Он улыбнулся с любезным видом и поднялся. Но почему мне стало тревожно?
— Продолжай с того места, которое учил. Без сценария.
Краем глаза я следил за тем, как псих подходит ко мне, и попытался вспомнить то место, на котором остановился.
— И так, не взяв даже медного щита, средь воплей поля брани приближается и опаляет меня жадный до смерти Арес...!
Я вздрогнул. Внезапно его ладони коснулись моих ушей сзади. Я попытался повернуть голову, чтобы увидеть стоящего за мной, но его руки удерживали мою голову.
— ...опалить меня жадный до смерти бог Арес, — поправил он, медленно проводя пальцами по моим мочкам.
— Помогаю тебе сосредоточиться на том, где ты ошибся.
Сглотнув, я почувствовал, что из-за прикосновений к ушам сосредоточиться стало трудно. Когда я замолчал, он прошептал:
— ...жадный до смерти бог Арес. Повтори.
— Опаляет меня жадный до смерти бог Арес.
Похвала коснулась слуха. Он продолжал теребить мою мочку и нараспев произнёс продолжение:
— ...чтобы поспешно повернулся и ушёл с этой земли, и плыл бы по ветру в покои Амфитриты или в волны фракийские, где нет пристани.
Слова, которые были для меня лишь непонятными чёрными знаками, вдруг начали плавиться в звуке его голоса. Повторяй, — приказал он. Я открыл рот и сосредоточился, пытаясь повторить:
— Чтобы поспешно повернулся и ушёл... Ах!
Он внезапно прикусил моё ухо. Не сильно, но по всему телу пробежали мурашки — я чуть не подскочил.
— ...поспешно повернулся и ушёл с этой земли. Ты пропустил «с этой земли». Попробуй снова.
Голос его был приторным. Мягким и ласковым — словно я проглотил ложку сахара. До одури сладким, так что растерялся и невольно поморщился.
— ...поспешно повернулся и ушёл с этой земли.
Я повернул корпус в сторону и оглянулся на него.
— Если так учить, уйдёт больше года. Я лучше один, уходи.
— За один день выучишь, — уверенно сказал он и снова коснулся рукой моего уха.
От моей дрожи он тихо усмехнулся.
— Когда будешь запоминать, это ощущение тоже сохранится. Если тело запомнит, голова сама подтянется.
— Если столько всего, нельзя прорабатывать каждую мелочь — нужно идти ускоренным методом.
— Легко. Только сосредоточься на мне.
Я никогда не боялся темноты, кроме самого раннего детства. Свет можно было зажечь в любой момент, когда нужно; стоило открыть глаза — и вокруг всегда было светло. Поэтому я не знал, что значит находиться в темноте наяву. Без зрения даже самые мелкие звуки, которые раньше я не замечал, отдавались громом, и лёгкое прикосновение к телу ощущалось как тяжесть, сдавливающая всё тело.
Я всего лишь завязал глаза, но все чувства обострились в разы. Рука, медленно блуждавшая по моей груди, сжала и повернула сосок. Раньше такое действие не вызвало бы у меня особой реакции, но настойчивые, повторяющиеся поглаживания постепенно наполняли тело покалывающим ощущением. Его рука двигалась только там, и нигде больше.
— Ты возносишь молитву. Если ты внемлешь моим словам, твоя молитва исполнится.
Его голос раздался рядом. Следуй за мной — прозвучал безмолвный приказ, почти шёпот. А может, мне показалось. Какая разница — я уже попал в его ловушку, глаза завязаны, руки скованы, и я ничего не могу сделать. Одно лишь осознание того, что я не вижу и не могу двигать руками, наполняло меня страхом. Совсем чуточку, но этого было достаточно, чтобы заставить меня слепо подчиняться. Напрягая непослушный разум, я открыл рот вслед за ним:
— Ты возносишь молитву. Если...
Другая рука скользнула по животу вниз, к пупку. Я втянул воздух. Но рука остановилась там.
— ...если ты внемлешь моим словам.
Спокойный голос снова коснулся моего уха.
— Если ты внемлешь моим... словам.
Слова сами слетели с моих губ. Не по моей воле. Рука, сжимавшая сосок, сильнее надавила, и покалывание усилилось. Рука, блуждавшая по животу, наконец опустилась ниже пупка. Ещё чуть-чуть — и она коснётся паха, отчего я начал нервничать. В ушах продолжали звучать реплики. За ними следовали команды. Повторяй. Я снова открыл рот, но всё внимание было приковано к рукам на моём теле. Если бы не крепкое тело, обнимавшее меня сбоку, я бы бессильно рухнул на диван.
Губы открывались сами собой, помимо моей воли, но я не мог сказать, правильно ли я повторял. Рука подошла почти к самому паху. Кончиками пальцев она кружила вокруг. Да, вот так. Похвала снова коснулась слуха. Но я не был уверен, что смогу её удержать.
— Я не имею отношения к тому делу, и та история мне незнакома, поэтому я могу говорить такие слова.
Голова отказывалась работать. Все мысли были прикованы к пальцам, что застыли у самого паха.
— Я не имею отношения к тому делу, и та история мне незнакома, поэтому я могу говорить такие слова.
Он повторил ту же фразу. Сосредоточившись на руках, что гладили мою кожу, я небрежно открыл рот. Я не мог сказать, что не справлюсь. Он ведь не принуждал меня силой, но желания отказаться не было. В обычной ситуации я бы уже давно взбунтовался, но сейчас я покорно подчинялся обстоятельствам, следуя его словам. И всё лишь из-за того, что у меня завязаны глаза и связаны руки.
— Я не имею отношения к тому делу...
Его рука скользнула между моих ног. Я затаил дыхание. Мой член, должно быть, уже стоял налитой твёрдостью. Но в тот миг, когда я запнулся, его рука замерла. Движения пальцев на соске тоже прекратились — и меня охватило нетерпение.
— ...не имею отношения, и та история мне незнакома, поэтому...
Я изо всех сил пытался вспомнить продолжение, но оно не приходило.
Он подсказал последний фрагмент. Такие слова, такие слова...
— ...такие слова я могу говорить.
Я выпалил быстро. И в тот же миг его рука сжала основание моего члена. Чёрт, — беззвучно выругался я и откинул голову назад.
С этими словами он притянул меня к себе. Спиной я ощутил его твёрдое тело. И почувствовал, как между его бёдер упирается налитой твёрдостью член. Тот, что касался моих ягодиц, был горячим — словно собирался выжечь на мне клеймо.
Но снова раздался его шёпот. Однако сосредоточиться теперь было трудно. Всё внимание приковано к его руке, сжимающей мой член и не двигающейся. Я поднял связанные руки вперёд. В тот же миг губы, касавшиеся моего уха, прикусили его. Было не больно. Просто слегка укусил и отпустил, но я вздрогнул всем телом, словно у меня отрезали ухо. Послышался тихий смешок.
Сосредоточиться. На чём именно? Пока я пребывал в оцепенении, он заново прошептал мне на ухо то, что нужно было запомнить. Но стоило мне произнести одно слово, как его рука провела по моему члену. Я снова вздрогнул. Он двигал рукой, словно награждая меня за каждый сказанный слог. На месте прикосновений оставалось покалывание, которое исчезало слишком быстро, и это вызывало нетерпение.
Не видя ни зги, не имея возможности пошевелить руками, я оказался полностью зависим от чужих рук, и желание вспыхнуло сильнее обычного. Всего после нескольких прикосновений мой член налился больше, чем обычно, и влага уже проступала на головке. Я хотел, чтобы он скорее продиктовал мне следующие слова. Что-то сорвалось с губ, но смысл ускользал. Я лишь повторял обрывки фраз, как ребёнок.
— Попробуй произнести всё связно, за один раз.
Прозвучал новый приказ. Что? Переспросил я с затуманенным разумом, но в ответ его рука оставила мой член. И всё же я попытался вспомнить, но ничего не приходило в голову. Объятие, сковывавшее меня, тоже разжалось. Когда тело позади исчезло, меня пробрал холод.
В тот же миг меня резко толкнули назад. Спина и голова коснулись дивана, а связанные руки взметнулись вверх над головой. Между разведённых ног ощутилось его тело. Внутренней стороной бёдер я чувствовал жёсткую джинсу. А затем — лязг расстёгиваемой пряжки, и звук расходящейся молнии: з-и-и-к. Я ничего не видел, но мог представить, как его член выскакивает из распахнутой ширинки. При мысли о том, как он стоит твёрдый и большой, готовый коснуться моего живота, дыхание сбилось.
— Вот что бывает, когда перестаёшь сосредотачиваться на мне, — холодно прозвучал его голос, но пальцы тем временем мягко скользили по моей груди.
— Слушай только мой голос. Чувствуй только, как движутся мои руки.
— Я стараюсь, — ответил я тяжело дыша.
Это было нетрудно. Другого выбора у меня не было. Его рука опускалась всё ниже, пока не коснулась заднего прохода. Он слегка провёл ногтем по сжатому входу. Низ живота уже напрягся в ожидании. Я вздрагивал от каждого прикосновения его пальцев. Я действительно был сосредоточен на нём как никогда раньше, когда его палец вошёл внутрь — хотелось закричать. Он уже расширял меня влажными пальцами, добавляя их один за другим, и спросил:
— И это, по-твоему, сосредоточенность?
— По-настоящему — значит думать только обо мне.
Его голос коснулся губ. Три пальца внутри меня раздвигали и задевали нужные точки. Оргазм подкатывал к горлу, но он вдруг вытащил пальцы. Я перевёл дух.
— Хорошо, я понял. Думать только о тебе. И всё?
— Скажи, чего ты хочешь сейчас.
Я поперхнулся словами. Желание возникло в голове слишком быстро, и это смущало, а произнести это вслух было ещё более унизительно.
— Не хочешь ничего? — спросил он, и одновременно его корпус надавил мне на низ живота. Бёдрами я чувствовал его горячий член — он был таким большим, как я и предполагал. Блядь, — ругательство застряло где-то внутри, не в силах сорваться с губ.
— Не хочешь? — он слегка приподнялся и снова опустился, его твёрдый пресс скользнул по моему члену. Сладостное ощущение, похожее на щекотку, разлилось по телу.
Он поднял мои руки выше и прошептал в ухо:
Блядь. Снова — ругательство сглотнулось внутри. Странно, но я, будто не я, прятал брань и покорно следовал за его словами. Его тело, прижимавшееся к моей груди, отстранилось. Голос стал немного дальше:
— Как прикажешь тебя трахнуть?
Низкий голос коснулся слуха. Послышался шорох одежды. Тяжелый звук — он бросил что-то на пол. Я понял, что он сейчас снимает верхнюю одежду.
— «Просто» не бывает. Скажи как следует.
Он резко притянул мои ноги к себе. Бёдра развелись до неудобства. Однако неудобство перевешивало знакомое ожидание.
— Как мне тебя трахнуть, чтобы было хорошо?
— Сильно, — повторил он моё слово.
И в тот же миг исполнил сказанное буквально. Горячий, огромный член одним толчком вошёл в меня. От силы его движения моё тело сдвинулось назад. Я едва удержался, вцепившись связанными руками в спинку дивана.
Но от мощных, ритмичных толчков меня трясло без остановки. Руки соскользнули с дивана. Но это уже не имело значения. Он обеими руками держал мою податливую талию и с каждым новым проникновением притягивал меня к себе. Каждый раз, когда его большой член входил, низ живота омывало острой сладостью, и я кончал. Словно я вернулся в те времена, когда впервые познал оргазм и упивался этим опьяняющим чувством, как в юности.
От каждого движения, будто разбивавшего меня изнутри, внутренности содрогались. Это было безумно хорошо. Кажется, с моих губ срывались крики, которых я никогда раньше не издавал. Не помню точно. Но я отчётливо слышал звуки: шлёп, шлёп, шлёп — сильные удары. Мои сбивчивые стоны, его участившееся дыхание — всё это врывалось в уши, но смешивалось с наслаждением, взрываясь фейерверком внутри.
— Скажи мне. Как тебе, когда я трахаю тебя?
Он прошептал хрипловатым голосом. Шлёп — его член наполовину вышел, а затем снова вошёл короткими, жёсткими толчками. От этих быстрых движений моё тело тряслось ещё сильнее. Он, кажется, снова спросил. Как тебе? А? Как?
— Ах, ах, блядь, так хорошо, — выдохнул я.
Послышался тихий смешок. Когда я пришёл в себя, я всё ещё сидел с завязанными глазами и связанными руками на его коленях, сам двигая бёдрами. Ну, разумеется, выучить текст я так и не смог.
На третий день съёмок съёмочная группа вызвала меня в университетский театр. Из-за отсутствия роуд-менеджера, который был занятее любой знаменитости, я снова приехал за рулём сам. Когда я вошёл внутрь, съёмка уже шла. Главным героем был не я.
На сцене Чхэ Досан читал пьесу под руководством мужчины средних лет и одной женщины. Мужчину я не знал, но женщину узнал сразу — Хан Риён. Возможно, потому что я пришёл, не зная, что именно снимают, я и удивился, увидев Хан Риён, но не настолько, как двое рядом.
— Вот именно, менеджер-ним, кто это?
— Кто бы это мог быть, менеджер-ним?
Директор и управляющий повторяли друг другу один и тот же вопрос. Обычно я старался не вступать с ними в разговоры, но на этот раз от досады не выдержал:
— Это же Хан Риён, сразу видно.
Оба обернулись ко мне с недоумённым видом. Что? — не успел я переспросить, как директор быстро бросил:
— Кто же не знает Хан Риён? Я спрашиваю, кто этот человек рядом с ней! Чёрт, этот ПД, которого трижды кинули, даже не дал нам времени разузнать — привёл незнакомца. Он же мужчина примерно одного возраста с Хан Риён, но для того знаменитого сердцееда, которому возраст и пол не помеха, это отличная добыча.
Кто этот «знаменитый сердцеед», уточнять не хотелось. Их беспокойство, видимо, было связано с тем, что они не успели собрать информацию о моей «добыче». Особенно управляющий — с напряжённым лицом спросил меня:
— У тебя случайно нет склонности с первого взгляда влюбляться в жгучих мужчин за пятьдесят?
Я чуть не сказал, что такого мужчину при первой встрече хочется завалить на лопатки, но промолчал.
— Можете не беспокоиться. С чего бы мне, не будучи сумасшедшим, проявлять интерес к такому дядечке? Тем более что рядом Хан Риён.
И правда, рядом Хан Риён. Оба согласно кивнули, но через мгновение снова резко обернулись ко мне. Неужели они подозревают, что и Хан Риён в моём списке добычи? К счастью, нет.
— Но почему ты называешь старшую коллегу-актрису просто Хан Риён? Надо с уважением!
— Верно. Называть такую великую актрису, как Хан Риён, без титула, просто по имени — разочаровывающе.
— Вы двое хоть знаете, что Хан Риён натворила...
Я осёкся, прикусив язык. Директор ведь не знает, что того психа уволили из-за Хан Риён.
— Ну, есть подозрения, что она убивала своих бывших мужей...
— Это неправда! — резко возразил управляющий.
— Госпожа Хан Риён никогда не убивала своих бывших мужей. Что бы кто ни говорил, она искренне любила каждого из них.
— Потому что я почётный член её фан-клуба. А директор, к слову, — почётный член.
Так вот оно что. Я знал, что враг рядом, но не думал, что настолько близко. Я посмотрел на них и серьёзно сказал.
— Прошу прощения, что разочаровываю, но Хан Риён — наш враг, можно сказать. Она не только закулисная сила Чхэ Досана, но и, объединившись с главой конкурирующей компании, мешает релизу фильмов, снятых Dream.
Что значит «и что»? Вы же так тщательно собирали информацию о моём окружении, выискивали слабые места — должны были и их проверить. Раз уж зашёл разговор, я указал на Чон Ыйчхоля, наблюдавшего за происходящим у сцены.
— Вы ведь знаете, что тот тип — менеджер Чхэ Досана? За ним тоже стоит присмотреть. Эта сволочь ведь директора Юна...
— А, это тот, кто учился с Джеем в одном университете? Ха-ха, надо присматривать и относиться по-хорошему. Джей сам сказал, что на них не стоит обращать особого внимания.
Юн Джей? Почему он так сказал? Неужели у него и правда есть скрытый козырь, как в тот раз, когда он убрал председателя Кима? Пока я задумался, директор хлопнул меня по плечу и спросил:
— Кстати, а что сегодня за съёмки?
Это был не тот вопрос, который менеджер должен задавать своему подопечному актёру, но я уже привык. В конце концов, вся рутина лежала на мне. Продюсер, который мог бы ответить, находился рядом со сценой, где шла съёмка.
— Нет, я сам. Это же работа менеджера.
Директор радостно шагнул вперёд. Было ясно, что работа менеджера тут ни при чём — просто фанатское желание увидеть Хан Риён поближе. Я посмотрел на другого фаната, стоявшего рядом.
— Мне и этого достаточно. Чтобы сохранять чувства фаната, нужно держать дистанцию. Ну и, конечно, в работе я не смешиваю личное.
«Было бы хорошо, если бы я просто не дрогнул рядом с начальником, от которого так и разит личными эмоциями. Я уже мысленно ворчал, как вдруг услышал бормотание управляющего.
— Если не брать в расчёт чувства фанатки, как думаешь, Хан Риён могла убить своего бывшего мужа?
— Но ведь ей уже вынесли оправдательный приговор за то, что она не давала ему принимать лекарства? Мол, лечила натуральными методами из любви.
— Возможно, дело было не в любви.
— Может, ответ кроется в той записке, которую Хан Риён так отчаянно пыталась скрыть.
«Я хочу каждый день пить твоё золото. Так что, если любишь меня, если не хочешь причинять мне боль — не принимай лекарства».
Я вспомнила содержание записки, но и на этот раз ответа не нашёл.
— Если бы мы нашли ответ, не пришлось бы обращать внимания на этих людей.
В этот момент с задней двери вошли несколько студентов.
— Это не Хан Риён рядом с профессором?
— Да, точно, говорят, она с профессором близка.
Судя по перешёптываниям, это были студенты актёрского факультета. Сквозь их шёпот пробился спокойный голос управляющего:
— Возможно, кто-то уже нашёл ответ.
— Что? — переспросил я, но в этот момент меня окликнул ответственный продюсер.
— Ли Тхэмин, готовьтесь к съёмкам.
— Разве вы не слышали? — нахмурившись, спросил он и кратко объяснил: — Нужно выучить греческую пьесу, поэтому мы снимаем сцену, где каждый приводит наставника и получает советы. Хан Риён пришла помогать Чхве До Сану, а вам будет помогать здешний профессор. Съёмки с Чхве До Саном почти закончены, так что осталось только отснять вашу часть.
— Это неважно. Вы же просто получите руководство.
— Хватит болтать, просто делайте.
А, он сказал просто делать. Он явно раздражён. Раз я получил подтверждение, что можно просто делать, я решил просто делать. Сцена, где Чхве До Сан получает указания от Хан Риён, видимо, ещё не закончилась — рядом с ними по-прежнему торчал продюсер Шин, у которого сегодня опять глаза маслянисто блестели.
Продюсер Шин даже не взглянул в мою сторону, а всё время льстил Хан Риён, не закрывая рта. Пока я готовился к съёмкам, подошёл сценарист, дал мне раскадровку и объяснил содержание. Пробежав глазами, я заметил кое-что.
Сначала они дают указания, я играю по ним, затем профессор-наставник разражается гневной тирадой. Это повторяется три раза. В конце профессор заявляет, что больше не может меня учить, швыряет сценарий на пол и уходит со сцены. Подняв глаза, я увидел, что сценарист, который наблюдал за мной, резко отвёл взгляд.
Сказав это, он быстро ушёл. Неужели я должен играть именно так, как написано?
— Не обязательно делать именно так, как написано.
Голос, предложивший помощь, принадлежал тому, кого я совсем не хотел видеть. Это был Чон Ый Чхоль — тот самый, что после угроз насчёт моего младшего брата появился впервые с тех пор. На его лице всё так же играла улыбка.
— Скажите своему менеджеру, пусть пожалуется продюсеру. Ах, хотя ваш менеджер и стилист сейчас заняты — выбивают автограф у директора Хана. А как же ваш роуд-менеджер? Кстати, что-то его не видно?
— Если так хочешь его видеть, сделай себе ростовую куклу и таскай с собой.
— До такого я не опущусь. Но всё же волнуюсь. Как бы он опять не сидел перед офисом по пять часов, выпрашивая встречу с кем-нибудь.
Хотя это касалось не меня, моё самолюбие было задето. Чон Ый Чхоль внимательно смотрел на моё лицо и усмехнулся.
— Мне правда очень интересно, как Юн Джей переживает это первое в его жизни испытание.
— Да. Интересно, как ты выдержишь, когда Юн Джей тебя растопчет.
Странно, правда? Сначала я думал, что его улыбка похожа на ту, что Юн Джей привычно надевает на лицо, но теперь разница казалась до смешного очевидной. Оба они одинаково неискренни, но улыбка Чон Ый Чхоля выглядела более наигранной. В отличие от Юн Джей, который овладел этим выражением естественно, его улыбка, похоже, была результатом долгих тренировок. Особенно отчётливо это было видно, когда он улыбался чуть шире, как сейчас, сильнее напрягая уголки губ.
— Обижаете. Я, конечно, выдержу хорошо. Я ведь не родился с серебряной ложкой во рту, как Юн Джей, я переживал трудности. А для Юн Джей это первое испытание, так что вы, его возлюбленный Тхэмин, поддержите его как следует.
— С чего бы? Такому придурку испытания и не нужны.
На этот раз из его рта вырвался громкий смех, в котором слышалась искренность. Лучше бы он так смеялся, а не улыбался своей дежурной улыбкой, — подумал я и, оставив его, вышел из здания. То, что я сказал Чон Ый Чхолю, было правдой. Не может такое быть испытанием для Юн Джей. И не должно. Он родился с золотой ложкой во рту и всегда побеждал — с чего бы ему вдруг проходить через испытания? Смешно.
В жизни нет правильных ответов. Даже если Юн Джей будет и дальше жить как придурок — и это не будет ошибкой. Так почему же другие лезут со своими советами в его жизнь? Бормоча себе под нос, я уже собрался войти обратно, но остановился. Студенты, которых я видел внутри, стояли у входа и о чём-то говорили.
— Профессор же раньше говорил, что у него есть знакомые в Dream? И ещё он плохо отзывался о Хан Риён.
— Да, я тоже слышал. Но когда Хан Риён приехала, он к ней прямо прилип. Ну а нам ничего не остаётся, кроме как следовать за профессором. Актёр, которая пришёл с Хан Риён, — его племянник. Он из агентства K, и, похоже, у Хан Риён с главой этого агентства особые отношения.
— K агентство? А мне Dream больше нравится. Я хочу начинать карьеру в Dream. Разве там не работает актёр Ли Тхэмин? Может, хоть менеджеру его передать привет...
Кто-то осёк говорящего и понизил голос. Слов было не разобрать, но два я услышал отчётливо: «уволенный директор». Тот, кто, видимо, знал подноготную Dream, долго что-то объяснял, и остальные отреагировали одинаково:
— Вот поэтому профессор и примазался к Хан Риён.
— Роуд-менеджер? Кто это? Я хочу пойти посмотреть. Реально умора: его уволили из-за любовника, а теперь он возит его по маршрутам — это же новостной сюжет!
Студенты, хихикая, скрылись из виду. Я подошёл к двери, но войти не смог. Хорошо, что этот придурок (Юн Джей) не слышал этих разговоров.
— Если я и попаду в новости, то это будет как минимум событие государственного масштаба.
Я аж подскочил! Реально испугался. Голос раздался у меня за спиной, я обернулся — а там стоит этот придурок.
— А ты почему не заходишь, а подслушиваешь чужие разговоры?
— Какое там подслушиваешь. Это были слова, не заслуживающие ответа, я просто стоял в недоумении.
Он схватил меня за руку и потащил внутрь. «Ну что, дело сделал? Тот, из-за кого ты ждал 5 часов, сегодня всё-таки согласился встретиться?» — я сдержал вопрос, хотя очень хотел спросить. Но помимо меня нашлось много желающих задать Юн Джей вопросы. Пока мы шли к сцене, все взгляды были устремлены на нас. Главным героем был Юн Джей. Особенно Хан Риён и её компания, студенты и профессор — они сверкали глазами, как будто собирались поглазеть на уволенного директора. И конечно же, среди всех нашёлся тот, кто смотрел особенно пристально.
— Джей, ты пришёл. Кхм-кхм, а ты хоть поел?
Директор спросил с деланым равнодушием, но в обеих руках у него уже оказались кимбапы. Это ведь не те кимбапы, которые я купил себе на обед? Придурок знал, что сегодня не придёт, и велел мне купить их, сказав: «На обед кимбапы».
Юн Джей коротко ответил и первым делом принялся изучать раскадровку на площадке. Затем хмыкнул. Стоявший неподалёку продюсер, которого отвергли трижды, почему-то с напряжённым лицом следил за ним. Кстати говоря, он был одним из тех, кто не стал грубить Юн Джей даже после того, как тот лишился должности директора. Придурок проигнорировал его и посмотрел на сцену. Съёмка, ненадолго прерванная, возобновилась. Чхве До Сан громким театральным голосом произносил реплики.
«Господин, я не скажу, что бежал так отчаянно, что запыхался, или что шёл так быстро, что ноги расплылись в одно размытое пятно. Потому что от беспокойства я несколько раз останавливался по пути и раз за разом разворачивался, чтобы вернуться».
Он использовал выразительную жестикуляцию и язык тела. Я не знал, какая именно часть фразы была произнесена, но, судя по титулу «Господин», это была не реплика высокопоставленного чиновника. Поэтому это показалось немного странным. Его тон и голос звучали как у генерала или кого-то подобного. Однако Хан Ри-ён, которая руководила им, кивнула.
«Тот момент, когда вы перевели дыхание, был превосходен. Вы репетировали «Антигону», когда учились в США?»
«Профессор Ли, что вы думаете?»
Профессор тоже кивнул в ответ на вопрос Хан Ри-ён.
«Как вы заметили, ваша вокализация и дыхание хороши. Вы прошли надлежащую подготовку».
После этой череды комплиментов съёмки закончились. Теперь настала моя очередь. Когда я вышел на сцену, профессор взглянул на меня, на того, который собирался учить.
«Даже если бы я вам сказал, чтобы вы поняли?» Из-за особенностей сцены его бормотание разносилось громко. Я чувствовал на себе взгляд продюсера, но сосредоточился исключительно на тексте, который мне предстояло прочитать. Это была пьеса под названием «Антигона», которую я не знал наизусть. Я читал её всего один раз.
Голос, прервавший меня, не просто бормотал, чтобы все могли его услышать. Я повернул голову, чтобы посмотреть на этого сумасшедшего.
«Какая польза от 30-минутной лекции актёру, который не получил формального театрального образования? Тем более, что вы признанный лидер в индустрии телевещания, невозможно чему-либо научить за 30 минут».
Профессор поморщился от слов придурка.
— Вы ведь господин Юн, директор, верно? Спасибо на добром слове, но...
— Сейчас я просто роуд-менеджер Ли Тхэмина. И не благодарите. Я часто слышал, как продюсеры драмы восхищаются вашим руководством. Говорят, ваша актёрская кафедра славится тем, что выпускает таких отбросов, но вы умудряетесь даже тех, кто за несколько лет обучения не способен ничего понять, натаскать до уровня, чтобы их показывали по ТВ. Так что вам точно есть за что хвалить себя.
Придурок усмехнулся, демонстрируя свой талант к язвительным выпадам. Профессор, впервые слышавший его насмешки, тут же взорвался громким криком:
— Режиссёр Син! Почему я должен это выслушивать от этого человека! Я в таком состоянии ничего не могу делать!
Видимо, сказывалась профессорская привычка — даже в гневе его голос звучал с идеальной тональностью и дыханием. Съёмки ещё не начались, а уже превратились в балаган. Режиссёр Син принялся успокаивать профессора и увёл его прочь. Тем временем придурку, видимо, стало скучно, и он принялся задирать другого.
— Госпожа Хан, директор, наконец-то вижу вас лично. Как ваше давление сегодня? Берегите здоровье. Я своих бывших мужей заставлял питаться правильно, пока они не откинулись, но вам, господин Хан, стоит прожить и за них, чтобы им на небесах не было обидно.
Он, возможно, считал это не провокацией, но лица окружающих стали мрачнее тучи. Хан Риён сидела в кресле перед сценой, скрестив ноги.
— Вылетев из «Дрим», ты совсем потерял берега, да?
— Всё равно лучше, чем вы, господин Хан, который и перед собой-то не видит. А, старческая дальнозоркость даже натуральной едой не лечится?
Хан Риён безучастно посмотрел на придурка, затем перевела взгляд на меня.
— Ты говорил, что он — твоё слабое место? Помимо бандитских выходок у него есть и такое прошлое, что людям будет занятно услышать. Жалко оставлять это только между нами, так что просто сольём. Начальник Чон, свяжись с репортёрами.
Когда Хан Риён окликнула Чон Ыйчхоля, тот с улыбкой поднёс телефон, но нажать кнопку так и не смог — из-за придурка. Тот фыркнул и пробормотал:
— Звонок... У меня тоже есть, кому позвонить.
Затем неторопливо достал телефон и набрал номер. Судя по тому, что разговор сразу установился, он сказал незнакомцу на том конце:
— Это я. Если позвоните сейчас, трубку возьмёт Хан Риён.
Как только придурок положил трубку, через несколько секунд зазвонил телефон Хан Риён. Она взглянула на номер, но, похоже, он был ей незнаком. Чон Ыйчхоль рядом посоветовал не отвечать, но разве любопытство можно унять? Хан Риён, сверля взглядом придурка, приняла вызов.
Кто же это был? Все сгорали от любопытства, но зацепок не было. Единственная, кто мог бы прояснить ситуацию, — сама Хан Риён — молча держала трубку, не говоря ни слова. Её лицо не выражало никаких эмоций. Все затаили дыхание и смотрели только на неё. Короткий и странный разговор завершился, и Хан Риён отдала приказ Чон Ыйчхолю:
— Госпожа Хан, а кто это был...
— Приведи режиссёра Сина. Мне пора уходить.
Хан Риён поднялась с кресла в зрительном зале. И, что удивительно, даже не взглянув в сторону придурка, вышла из зала вместе со своей свитой. У всех, наверное, возникла та же мысль, что и у меня: кто же всё-таки звонил? Я обернулся к придурку.
— Тому самому, который подавал на неё в суд? И что он ей сказал?
— Не знаю. Наверное, сказал такое, что Хан Риён сразу же выбежала отсюда.
Придурок лишь хлопнул меня по плечу и оглянулся по сторонам. Все смотрели на нас, навострив уши — что же он скажет. К счастью, внимание вскоре переключилось на другого. Режиссёр Син, который уводил профессора, вернулся один. Похоже, уговорить того не удалось. Однако злым он не выглядел — скорее уставшим и раздражённым. Он обратился к придурку:
— Тем лучше. У нас же есть свой подготовленный человек, пусть он и снимается.
Что? У нас тоже был кто-то наготове? Режиссёр Син удивлённо огляделся:
— Нет, уже пришёл. Прямо перед вами.
Придурок протянул руку, указывая на одного человека. Все взгляды устремились на босса, который сидел в середине зрительного зала и как раз начал разворачивать кимбап. Мой кимбап. Он же говорил, что не будет есть, так что я купил только для себя и для управляющего. Меня накрыла волна растерянности и злости.
— Но ведь это же менеджер Ли Тхэмин? — переспросил режиссёр Син с недоумением и обернулся к моему режиссёру. — Что ты об этом думаешь?
Я был уверен, что он выскажется против. Однако он, к моему удивлению, кивнул:
— Если это менеджер, то хорошо. По крайней мере, материал будет точно.
Материал будет? Я не понимала его логики. Этот режиссёр в самом начале съёмок трижды отверг меня и сказал тогда следующее...
«Если вам не нравится снимать постановочное реалити только по сценарию и установкам, тогда сами выдавайте материал. Говорите больше. Не стойте на месте, двигайтесь. Я тоже не буду вмешиваться, лишь бы от Ли Тхэмина был более-менее приемлемый объём материала».
Я не из тех, кто много говорит. И график у меня не настолько плотный, чтобы часто перемещаться. Съёмки — и те ограничиваются общежитием и офисом. Но мне пока не дали ни сценария, ни указаний, как планировать расписание. Похоже, из пятидесятиминутного эфира на мою долю придётся от силы минута. Если бы это было не так, то, когда я указал на директора как на человека, который должен руководить моей игрой, он бы ни за что не согласился. Однако режиссёр Син, похоже, избавился от сомнений и тут же принял решение:
— Тогда готовьте его к съёмкам. Времени нет, быстрее!
Сотрудники разом засуетились. Не сдвинулись с места только двое: директор, который так и не прожевал кусок кимбапа, и я, лишившийся обеда.
Человека нельзя судить по-настоящему. Кто знает, возможно, в прошлом директор был гениальным актёром, пылавшим страстью к игре? Впрочем, эта надежда оказалась моей фантазией.
Директор, которого внезапно вытащили на площадку, должен был меня учить, но уже пятая минута шла, а он только повторял эти слова и листал сценарий. По его лицу было видно: любимый племянник велел — надо делать, но что за чушь тут написана, ума не приложу.
— Да! Вот именно, кхм-кхм, так и сделаем.
Он с восторгом согласился и только тогда расслабился. Я хотел было спросить, какой именно отрывок исполнять, но передумал. Вместо этого я прочитал наизусть ту часть из «Царя Эдипа», которую выучил хорошо.
— О, несчастные! Я прекрасно понимаю, зачем вы пришли. И мне хорошо известно, что все вы страдаете.
Когда я начал произносить монолог Эдипа, директор поднял руку, останавливая меня.
— Это театральная манера речи.
Из-за этого в первый день Хансу мучил меня целый день. Конечно, за один день научиться правильно говорить невозможно.
— А я уж думал, ты на какой-то конкурс ораторов собрался.
— А сейчас вообще проводятся конкурсы ораторов?
— Что? Не проводятся? Совсем исчезли?! Почему?!
Директор забыл про съёмки и взволнованно выкрикнул. Сейчас же это не главное. Я подавил вздох и попытался его успокоить.
— Наверняка ещё где-нибудь проводятся. С чего вы так разволновались?
— Просто единственная награда, которую я получил в детстве, — это приз за ораторское искусство.
В другое время я бы посмотрел на него с презрением и ушёл, но сейчас шла съёмка. Я кое-как, без особого энтузиазма поддакнул:
— Да, наверное, вы тогда здорово выступили.
— Понятно. Должно быть, обидно.
— Кстати, о нём — вдруг захотелось увидеть Ён Даля.
Я опешил, но тут же понял, что он вообще-то всегда так скачет с темы на тему. Я уже собрался сказать, что нужно взять себя в руки и посмотреть в сценарий, но директор опередил меня:
— Ён Даль, бывало, часто угощал меня обедом, когда мне было тяжело. Подбадривал.
В его голосе вдруг послышалась дрожь — тоска по другу. Ах, ну вот же.
— С Ён Далем потом свяжетесь, — попытался я вернуть разговор в русло.
— Да у него никто не знает номера. Ён Даля из дома выгнала жена, так что даже родственники не знают, где он.
Я знал, что нельзя втягиваться в его истории, но не удержался и спросил:
— Да он с её младшей сестрой-свояченицей закрутил.
Свояченица? Ну и подлец же. По моему выражению лица директор сразу же бросился защищать Ён Даля:
— Ну, не настоящая свояченица, а подруга из их кружка мам — они с женой так близко общались, что звали друг друга сёстрами.
— Всё равно за такое выгоняют, и правильно.
— Ну да, но Ён Даль-то не знал, что эта женщина так близка с его женой. Они тогда жили раздельно — он в другом городе, она отдельно. Он встретил ту женщину, и оба не знали, что она связана с его женой. В общем, из-за этого жена Ён Даля так пережила, что слегла в больницу надолго. Он не совсем безнадёжный человек — видимо, почувствовал вину, оставил жене всё имущество и ушёл из дома с пустыми руками. Говорят, то ли на остров уехал, то ли видели его бездомным на вокзале Сеула.
Я не понимал, как мы вообще скатились к жизненной истории Ён Даля, и вернуться к прежней теме уже не представлялось возможным. Однако это было моим заблуждением.
— Кстати, если подумать, положение Ён Даля очень похоже на царя Эдипа.
— Ён Даль с детства слышал, как ему по гороскопу предсказывали: «Остерегайся женщин». И к тому же он по фамилии Ок. Знаешь, если в иероглифе «옥» убрать одну чёрточку, получится «왕» — царь. Ну точно же, точь-в-точь его случай.
Я молча уставился в пьесу. История, написанная тысячи лет назад, совершенно далёкая и чужая, вдруг стала до боли знакомой. Конечно, самому царю Эдипу было бы обидно, что его сравнивают с каким-то Ён Далем, но, наверное, всё в этом мире похоже.
— Вот видишь, всё в мире похоже.
Словно прочитав мои мысли, сказал директор и снова посмотрел в сценарий.
— Эта пьеса сохранилась так надолго и до сих пор ставится на сцене, потому что её смысл понятен и в наше время, разве нет?
— Тогда играй проще. Твой тон слишком неестественный. Когда ты вот так нарочито показываешь, что ты в театре, смысл вообще не доходит.
Я раскрыл пьесу и пробежал глазами только что заученный наизусть отрывок. Затем взял стоявший в углу сцены бутафорский стул, поставил его в центр и жестом предложил директору сесть. Сам я отошёл на несколько шагов.
— О, несчастные, — произнёс я, глядя на него сверху вниз голосом гораздо ниже, чем в первый раз. Вместо театральной декламации я заговорил своим обычным тоном, но чуть надменнее и с большей уверенностью в голосе.
«Я прекрасно знаю, зачем вы пришли. И мне хорошо известно, что все вы страдаете».
Я на мгновение замолчал и вскинул подбородок.
«Но как бы вы ни мучились, никто не испытывает боли сильнее моей».
Я был царём. Я стоял над всеми, я всё контролировал и управлял всем. Решить проблему, возникшую под моей властью, — вот что должно было доказать мою силу. Меня огорчала беда, постигшая город, но скорее я чувствовал гнев. Я должен был найти ответ.
«Ваша боль — лишь ваша, она не сравнится с моей. Моя душа скорбит и за страну, и за себя, и за вас. Так что ваши горестные мольбы не разбудили меня от сна — я уже не спал, я пролил много слёз и изошёл в думах».
Похоже, я ошибся в паре мест, но мне было всё равно. Сейчас главное — найти ответ. Даже если для этого придётся вопрошать богов.
«И потому, когда Креонт, посланный к оракулу, вернётся, я исполню волю богов до последнего слова».
Должно быть, исчезло напряжение от необходимости держать театральный тон, поэтому я выпалил длинный монолог на одном дыхании, ни разу не запнувшись. Я настолько проникся настроением царя, что даже сам удивился: мгновенно нахлынуло ощущение отчаянной необходимости найти причину бедствия. Я очнулся, только когда понял, что мой партнёр — жрец — не произносит свои реплики.
Вокруг были камеры. Все смотрели на меня не двигаясь. Почему все выглядят такими удивлёнными? Но у двоих реакция была совсем иной. Один из них, разумеется, был просто ненормальным, а другой — режиссёр Син.
Режиссёр Син смотрел на меня с совершенно новым выражением лица — не как на статиста, которого нужно просто поставить в кадр, а как на человека, в котором он вдруг разглядел что-то интересное. Он даже подался вперёд, будто хотел что-то сказать, но передумал и просто кивнул сам себе.
А «ненормальный» — то есть директор — сидел на стуле с разинутым ртом. Он явно не ожидал, что я вот так возьму и выдам весь монолог без запинки, да ещё и с такой подачей. Некоторое время он молчал, а потом хлопнул в ладоши и расхохотался:
— Ого! А ты, оказывается, умеешь! Ну надо же! Я уж думал, ты просто молчун, который только и может, что смотреть в пол и бурчать себе под нос.
Я не знал, как реагировать на его восторг, поэтому просто пожал плечами.
— А я говорил! — продолжал он, обращаясь уже куда-то в сторону камер. — Говорил же, что в нём что-то есть! Вот видите?
— Вы вообще ничего не говорили, — сухо заметил я.
— Ну, теперь говорю! — ничуть не смутившись, ответил он. — И знаешь, что я тебе скажу? Если бы ты всегда так играл, мы бы уже давно всё отсняли. А то сидишь как истукан, слова из тебя не вытянешь…
Режиссёр Син наконец подал голос:
— А ну-ка, давайте ещё раз. С этого же места. Только теперь с полной сценой. Я хочу посмотреть, как это выглядит в движении.
— А чего ждать? Вдохновение не терпит отлагательств, — усмехнулся он и махнул рукой операторам. — Все по местам. Повторяем. И ты, — он указал на директора, — сиди там же. Будешь его жрецом.
— Я?! — Директор округлил глаза. — Я не актёр!
— А сейчас будете, — отрезал режиссёр. — Это реалити, помните? Всё по-настоящему.
Я с трудом сдержал вздох. Похоже, моя минута эфирного времени только что превратилась во что-то гораздо большее. И я пока не знал, радоваться этому или пугаться.
— «Театральный» — но не театральный, а такой, похожий на театр, но при этом повседневный тон, понимаешь?
Что? Я на мгновение забыл про съёмки и чуть не полез в драку.
— Я совершенно не понимаю. Объясните ещё раз нормально.
Директор на мои слова лишь цокнул языком.
— Эх, видно, тебе ещё многому учиться. Не понимаешь, что ли? Театральный повседневный тон — чтобы звучало будто из театра, но при этом не напрягало, и смысл доносился естественно, по-театральному. Ну как тут не понять? А?
В моём раздражённом взгляде мелькнули режиссёры, которые с горящими глазами и явным удовольствием наблюдали за этим цирком.
День противостояния настал. Я выучил только одно из четырёх, так что шансы на победу были невелики. Оставалось лишь надеяться, что повезёт и мне достанется «Царь Эдип». Если я проиграю в этом поединке, настроение будет паршивое. Однако после обеда меня ждало ещё одно огорчение. Сегодня первый эфир программы. Как и было в анонсе, меня выставят злодеем, а Чхэ Досан — несчастной жертвой.
И вдобавок, если я проиграю ещё и первый поединок, даже если я якобы «опустошил сердце», это все равно вызовет злость. Так что оставалось надеяться на удачу и во что бы то ни стало победить. С такой решительной мыслью я вошёл в студию, где проходили съёмки первого дня. Зрителей было немного, но они были. Раз есть смотрящие глаза, значит, не станут использовать грязные трюки. С этим облегчением ко мне подошёл незнакомый сотрудник и прикрепил микрофон к моей одежде. Тем временем ко мне приблизилась сценаристка, чьё лицо уже стало привычным, и, отводя взгляд, быстро сообщила:
— Правила изменились. Вместо того чтобы выбрать одну из четырёх пьес, теперь нужно выучить определённые отрывки из всех четырёх.
— ... — Она сделала вид, что просматривает рабочие документы, и мельком взглянула на меня. — Вы не слышали?
— Слышал. Нужно выучить все четыре.
Да, — подтвердила сценаристка и быстро удалилась. Я проводил взглядом её спину, исчезающую так, будто она сбегала, и перевёл взгляд на сцену. Пришедший раньше меня Чхэ Досан уже стоял на сцене и весело беседовал с ведущим. За ним я заметил знакомое лицо.
В жюри сидел профессор, которого я видел несколько дней назад на съёмках в университете. Посадить в судейское кресло человека, который питает неприязнь к нашей стороне, точнее, к этому придурку. Я снова ощутил, для кого на самом деле предназначена эта программа. Поэтому на лице Чхэ Досана уже было выражение победителя. Мне даже не было любопытно, почему внезапно изменились правила.
— Это по настоянию стороны Чхэ Досана правила изменились.
Я опустил взгляд на внезапный шёпот. Это была сотрудница, которая помогала мне — она поправляла провод микрофона, прикреплённый ко мне, и продолжала говорить:
— Разумеется, они сделали это, получив информацию, что Ли Тхэмин выучил только одно произведение. С той стороны подготовили все четыре, но только частично — только те отрывки, которые могут выпасть на сегодняшнем розыгрыше.
Почему она объясняет это мне? Мне стало любопытнее не столько из-за интриг Чхэ Досана, сколько из-за причины, по которой она мне об этом рассказывает.
— Судьи ставят тех, кого хотят, ведущего — артиста из своего агентства, правила меняют по своему усмотрению. Впрочем, телевидение так поступает не первый и не последний день.
Поскольку я не отвечал, она наконец заметила выражение моего лица. «А вы кто?»
— У меня близкая подруга работала в съёмочной группе у режиссёра Чона. В том фильме, где снимались вы.
Я вспомнил фильм, над которым провёл несколько месяцев, живя и питаясь в провинции. Именно благодаря этому фильму я оказался здесь.
— Я много хорошего слышала о вас от подруги.
— Я не делал ничего, заслуживающего похвалы.
— Помогать другим и быть ответственным — это достойно похвалы.
Она тихо улыбнулась. Видимо, приняла мои слова за шутку.
— Подруга была в осветительной команде.
А, освещение. Если осветительная команда — да, я немного помогал. Нет, это было моей работой.
— Говорят, вы участвовали в съёмках, занимаясь ещё и работой осветителей. Могли бы после окончания съёмки, как актёр, просто уйти, но вы, как только заканчивался кадр, бежали помогать осветителям и всегда оставались до конца, помогая убирать оборудование. Раз вы проявили верность до конца моей подруге, я скажу вам одну вещь.
— Вам не стоит переживать о несправедливости. Такого точно не случится.
С этими словами она ушла. Что это вообще значит? Надо было объяснить понятнее. Я стоял неподвижно и смотрел ей вслед, и заметил, что кто-то ещё смотрит на неё так же пристально, как и я.
— Твоя ветреность поистине поразительна.
Это был директор. Даже киношные сотрудники, с которыми я только здоровался, питают ко мне доверие, а этот человек накапливает лишь недоверие.
— Нет. Мой тип — это вы, директор.
Оставив его в шоке, я поднялся на сцену, где меня уже звали. Скоро должна была начаться съёмка. Однако перед началом возникла небольшая проблема. Профессор, сидевший в судейском кресле, выразил недовольство:
— Разве это не нужно было предупредить заранее? Я согласился, потому что мне сказали, что в жюри будет Хан Риён. Если бы не это, я бы ни за что не появился в такой низкопробной передаче!
Из-за сцены доносились протесты профессора. Значит, изначально должна была прийти Хан Риён. Кстати, о ней — не было видно ни её, ни невезучего Чон Ыйчхоля, который был вторым.
— Я едва согласился на то, что портит мой имидж, но если уж искать замену, надо было хотя бы привести человека моего уровня!
Похоже, профессору не понравился тот, кто вышел вместо Хан Риён. Люди украдкой поглядывали на замену. Это был мужчина лет под сорок, в повседневной одежде, поверх которой был накинут пиджак. Он, должно быть, слышал всё, что говорил профессор, но лишь слегка растерянно улыбался. По виду — человек с покладистым характером.
— Профессор, этот человек изучал режиссуру в Америке и построил там прочную карьеру. Его пригласили на театральный фестиваль, который проходит в Корее, — настолько он компетентен, и...
— Думаешь, я не знаю, сколько сейчас людей занимается театром за границей? Я проверил — он закончил какой-то захолустный провинциальный университет, даже названия никто не слышал. И ты хочешь, чтобы я сидел рядом с таким человеком?
Тогда можно сесть друг за другом.
— Тогда сядьте друг за другом, — предложил режиссёр Шин, озвучив ту же мысль, что пришла мне в голову.
И что он будет делать, если профессор снова соберётся уйти? Как и следовало ожидать, голос профессора стал ещё громче, но режиссёр Шин увёл его в другое место. Голос больше не был слышен. Закончится ли сегодня съёмка?
— Сегодня съёмка вообще закончится?
В этот день особенно много было людей, которые думали так же, как я. Когда Чхэ Досан спросил ведущего, тот тоже вздохнул.
— Это вина режиссёра Шина. Как ни крути, даже если место освободилось и пришлось срочно искать замену, надо было хотя бы подобрать профессора под профессора.
— Верно. У профессора есть все основания злиться. Уровни совсем не совпадают.
Ведущего ещё можно понять, но невежливые слова Чхэ Досана были мне непонятны. Хотя победа зависела от точного заучивания текста, но приглашать оценивающих людей подразумевало, что они хотят услышать и оценку актёрской игры. А если этот провинциальный режиссёр затаит обиду и напишет разносную рецензию... А, это же вырежут при монтаже. Я с опозданием понял смысл грубых слов Чхэ Досана. Он говорил это, зная, что они здесь всё контролируют. Проклятый ублюдок.
— Согласен. Уровни действительно не совпадают.
Когда я вмешался, они оба посмотрели на меня с видом «а ты вообще кто?».
— Какой бы профессор ни был, тот, кто так унижает других, сразу видно, какого он уровня. А этот человек, который, даже будучи оскорблённым, спокойно пропускает это мимо ушей — такого высокого уровня, — по-моему, он ни за что не должен сидеть рядом с кем-то вроде вас.
— Ого, как же точно зрение у бывшего ростовщика, который даже школу не закончил.
Чхэ Досан усмехнулся с насмешкой. Рядом ведущий пошутил, что так можно и по морде получить, так что надо быть осторожнее. Мне стало интересно: а не сделать ли эту шутку реальностью? Но в этот момент режиссёр Шин появился вместе с профессором. Профессор всё ещё хмурился, но без каких-либо возражений сел на своё место.
Затем он мельком глянул на соседа — провинциального режиссёра. Тот, словно подтверждая свой покладистый характер, первым склонил голову, приветствуя профессора. Я думал, что он откажется пожать руку, ведь «уровни не совпадают», но профессор молча протянул руку.
Может, режиссёр Шин пообещал ему двойной гонорар? Как бы то ни было, проблема была решена, и съёмка началась. Ведущий объяснил новые правила. Вспомогательный участник зачитывает отрывок из одной из четырёх пьес, а мы должны продолжить следующую часть по памяти.
Видимо, чтобы хоть как-то оправдать название программы, порядок выступления решали подбрасыванием монеты. Я выиграл, и мне выпало выступать первым. Я подумал, что это даже к лучшему. Всё равно я проиграю, так что лучше выдать выученный отрывок как можно скорее, пока не забыл. Затем мне выпал отрывок, который нужно было прочитать. Ведущий предложил начать с «Агамемнона», но я покачал головой.
— Я выучил только одну из четырёх.
— Нет. Я просто выучил только одну.
— Да, понимаю. И то хорошо, что хоть одну выучили. Ха-ха, я бы и одного предложения не запомнил.
Он сам посмеялся над своей нелепой шуткой и отошёл. Вспомогательный участник зачитал отрывок из «Царя Эдипа» — той пьесы, которую я выучил, — монотонным, читательским голосом:
— О, увы! Что я скажу ему? Как я могу просить его верить мне? Я уже совершил перед ним великую ошибку.
Я почти дошёл до конца. Это была та сцена, где Эдип, выколов себе глаза, страдает и желает наказания, и появляется Креонт. Он был несправедливо изгнан Эдипом, а теперь вернулся, но реальность оказалась ужасной: его сестра, царица, узнав всю правду, покончила с собой, а Эдип, изгнавший его, его племянник и шурин, выколол себе глаза и корчится в муках, всем своим существом показывая, что хочет умереть. Ситуация была нелепой и злила, но нельзя же открыто оскорблять человека, который так явно страдает. Всё происходящее — трагедия, созданная богами, выходящая за пределы человеческого понимания. Поэтому Креонт говорит:
«Эдип, я пришёл не для того, чтобы насмехаться над тобой или упрекать в прошлых ошибках».
Я убрал напряжение из голоса. Когда понимаешь, что не на кого злиться, остаётся лишь пустое спокойствие. Затем я повернул голову и обратился к слугам:
«Пусть вы больше не уважаете детей смертных, которые должны умереть, но вы должны почитать солнце — нашего бога, дающего рост всему живому. Чтобы этот человек, который избегает земли, света и священного дождя, не осквернял солнце, отведите его во дворец. Пусть несчастья дома видят и слышат только домашние».
На просьбу Креонта Эдип горячо умоляет. Теперь я стал слепым и корчащимся от боли человеком. Я устремил взгляд в пустоту, напряг руки так, чтобы они дрожали, и стиснул зубы:
«Изгоните меня из этой страны без промедления, отведите туда, где никто не приветствует меня».
Снова переходя к репликам Креонта, я расслабил тело и зафиксировал взгляд в одной точке. Я снова убрал напряжение из голоса, вложив в него сострадание:
«Знайте: я тоже хочу этого, но прежде чем сделать, я хочу спросить богов, как мне поступить».
Моё исполнение, где я одновременно играл двух персонажей, должно было выглядеть очень забавно. Но поскольку шла съёмка, смеха не было слышно. Впрочем, мне было всё равно — я переключался между двумя ролями, так что перед глазами уже ничего не стояло.
— Потому что я ничего не вижу перед глазами.
Теперь я снова стал слепым Эдипом и отчаянно желал:
Я поднял вверх незрячие глаза, вероятно, залитые кровью. Раз я не вижу, мне оставалось лишь высоко поднять голову. Я полностью отказался от театральной интонации и вложил в слова свои собственные чувства. Согрешивший должен сделать лишь одно. Только это.
— Убить нечистого, убившего своего отца.
Я думал, что выучил всё правильно, но оказалось, что допустил несколько ошибок. Мне сообщили, где именно я ошибся, и ведущий попросил членов жюри поделиться впечатлениями. Профессор по-прежнему сидел с таким же напряжённым и недовольным лицом, как и в начале, и уступил слово соседу, предложив ему высказаться первым. Провинциальный режиссёр заговорил первым:
— Я не уверен, какую оценку я должен давать в этом качестве, но с точки зрения режиссёра, игра Ли Тхэмина — это полный хаос. Это совершенно не подходит для сценической игры.
Он опустил взгляд на бумагу и сделал вид, будто что-то отмечает ручкой.
— Однако, судя по вашему опыту, вы никогда не занимались сценической игрой. Да и с актёрской деятельностью вы начали менее года назад.
Я подумал, что он, возможно, пытается меня утешить, упоминая мой опыт. Но он пристально посмотрел на бумагу и резко спросил:
— Вы действительно никогда раньше не учились актёрскому мастерству? Даже самостоятельно?
— Понятно, — он кивнул и снова перевёл взгляд вниз.
Когда он замолчал, ведущий попытался передать слово профессору. Но провинциальный режиссёр внезапно спросил:
— Значит, вы впервые познакомились с «Эдипом» только сейчас?
— Да. Впервые увидел неделю назад.
— И всё, что вы успели выучить за неделю — это.
Он постучал ручкой по бумаге. Снова повисла тишина, и ведущий, не упуская момента, передал слово профессору. Профессор, как и ожидалось, вынес приговор: моя игра никуда не годится, — но, на удивление, закончил быстро. Затем он странно покосился на соседа. Может, ему неприятно, что его оценка совпала с мнением человека «не его уровня»? Я уже думал, что мой выход закончится, как вдруг провинциальный режиссёр снова неожиданно заговорил.
— Но брак с матерью — я всё ещё боюсь этого.
Все недоумевали, что он имеет в виду, но я понял. Это была реплика Эдипа. Он пристально посмотрел на меня. Значит, он хочет, чтобы я продолжил? Следующей должна была ответить жена Эдипа, которая пытается успокоить мужа, встревоженного пророчеством. Я улыбнулся и выпрямился.
— Жизнь зависит от случайности, и человек не может предвидеть будущее.
Я попытался изобразить женский голос, говоря тонко и высоко, — и в зале раздался смех. Я не обратил внимания и выдал остаток реплик так, как запомнил.
— Так какой смысл жить в страхе? Надо просто жить, стараясь изо всех сил, как придётся.
— Тогда почему же ты отдал того ребёнка этому старику?
Внезапно реплика изменилась. Ведущий посмотрел на режиссёра, но тот, похоже, не собирался останавливать съёмку. Я порылся в памяти и вспомнил, что следует за этими словами. Это была кульминация, когда Эдип узнаёт, что его бросили, и кто его настоящая мать. Подтверждение этому даёт тот самый человек, который когда-то должен был убить Эдипа, а теперь — старый и бессильный, просто лежит ниц перед царём. Я опустился на колени и склонил голову.
— Ваше величество, я пожалел того ребёнка. Я думал, что он отвезёт дитя в свою землю, далеко отсюда.
Я не стал специально искажать голос, чтобы подражать старику. Важнее было вложить в слова дрожащую интонацию. Проговорив свою реплику, я поднял голову. В его взгляде читался вопрос: «Будешь продолжать?» — и он жестом велел мне встать.
— Всего за неделю вы поняли всех персонажей. Конечно, это далеко от канона, но было очень хорошо. Честно говоря, ваше выражение эмоций Эдипа — одно из самых впечатляющих, что я видел.
Меня похвалили. Неужели из-за того, что я встал на его сторону раньше? В отличие от меня, который не придал значения его похвале, лицо профессора выражало полное изумление. Ведущий, похоже, тоже растерялся от неожиданной похвалы.
— Профессор, не хотите ли добавить ещё что-то?
Ведущий дал ему возможность принизить меня. Профессор некоторое время смотрел на меня, затем неохотно открыл рот:
Что такое? Хан Риён не доплатила ему, что ли? С оставшимся чувством недоумения мой выход завершился. За кулисами я столкнулся с хмурым Чхэ Досаном. Он возмущался сотрудникам:
— Что это за человек? Блядь, вы что, привели его, чтобы меня подставить? Если так, я не буду сниматься! Блядь, вы думаете, я не знаю, что вы делаете это за деньги, пока моя тётя в Корее?!
Он заметил меня и замолчал. Он подошёл ко мне, пыхтя от злости, готовый, кажется, выругаться и на меня. Я его не понимал.
— Блядь, ты, что ли, привёл этого человека, чтобы восстановить свой имидж...
— Чего ты ждёшь? Даже победы боишься?
— Чхэ Досан! Выходите на сцену, Чхэ Досан!
Послышался голос сотрудника, зовущего его. Чхэ Досан, не сказав ни слова, сверлил меня взглядом, а затем развернулся и ушёл. Я вышел за кулисы и стал наблюдать за ним. Он, как и ожидалось, без запинки продекламировал все отрывки из четырёх пьес.
Однако кое-что меня раздражало. В отрывках, которые он выучил, было несколько персонажей, но Чхэ Досан произносил все их реплики примерно с одной интонацией. Когда его часть закончилась, началось обсуждение жюри. Профессор, как и ожидалось, начал с похвалы:
— Вы отлично выучили текст, дикция и актёрское мастерство хорошие. Одним словом — талант в мешке не утаишь. Где бы вы ни были, ваш талант проявится, и вы добьётесь успеха.
И это было всё. К тому же это звучало как-то неискренне, по обязанности — просто дежурная фраза «молодец». Чхэ Досан улыбался, но взгляд у него был мрачный. Видимо, это была не та похвала, на которую он рассчитывал. Когда профессор коротко закончил, слово взял провинциальный режиссёр:
— Прежде всего, я хотел бы спросить: цель этого состязания — просто выучить и прочитать пьесы? Если это просто заучивание и декламация текста, то вы справились безупречно. С заучиванием вы справились хорошо.
И у этого человека было всё. Чхэ Досан, видимо, беспокоился, что из-за коротких отзывов обоих его экранное время сократится. И, похоже, он был зол, что его актёрские способности не оценили по достоинству, поэтому он провокационно спросил провинциального режиссёра:
— С точки зрения актёрской игры, вы хотите сказать, что это было очень плохо?
— Если у вас нет опыта в греческой драме, это неплохо.
Это была оценка получше, чем моя («полный хаос»), но для Чхэ Досана, который, как он утверждал, имел опыт в греческой драме, это было ударом по самолюбию.
— «Агамемнона», «Царя Эдипа», «Антигону» — всё это я играл. В Америке я учился непосредственно у известного специалиста по греческой драме. Самое главное, он говорил: не пытайтесь играть, пока не поставлена базовая дикция и дыхание. Я придерживался основ.
— Это очень похоже на слова одного моего знакомого. Неужели того, кто учил Чхэ Досана, зовут Джон Лоуик?
На лице провинциального режиссёра появилась странная улыбка.
— Значит, Чхэ Досан учился в государственном университете на восточном побережье США 6 лет назад. Выходит, вы поступили туда в 17 лет.
Чхэ Досан попытался скрыть растерянность и криво усмехнулся:
— Было бы хорошо, если бы так, но я не настолько гениален. Но какое отношение этот университет имеет ко мне?
— Лоуик в последний раз преподавал именно в этом университете. После этого он больше не вёл регулярных курсов, насколько я знаю. Пару раз в год он проводил разовые приглашённые лекции на пару часов. Вы же не хотите сказать, что называете себя его учеником после двухчасовой лекции?
Чхэ Досан был явно растерян — он не смог даже сохранить улыбку. Пока он стоял молча, ведущий поспешно вмешался:
— Похоже, вы очень хорошо знаете этого Джона Лоуика. Не могли бы вы объяснить, откуда вы его знаете?
— Я работал у него ассистентом режиссёра 6 лет, а с прошлого года работаю режиссёром в другой труппе.
Ведущий закрыл рот. Чхэ Досан тоже плотно сжал губы. Теперь я понял, почему профессор вдруг перестал протестовать. Кем бы ни был этот Лоуик, одного его имени оказалось достаточно, чтобы сидеть рядом с ним. Молчание затянулось. Ведущий покосился на Чхэ Досана, затем перевёл взгляд на режиссёра. Но и на этот раз режиссёр не остановил съёмку. Провинциальный режиссёр заполнял паузу:
— Раз вы так хорошо понимаете основную философию Лоуика, значит, вам знаком и следующий этап. Актёр — не оратор. Даже крепкая дикция и дыхание не имеют смысла без понимания персонажа. Чхэ Досан, похоже, ещё не достиг этого уровня. Я понимаю, вы сосредоточились на том, чтобы за неделю выучить все четыре пьесы.
Он кивнул и обратился к всё ещё напряжённому Чхэ Досану:
— Теперь вы можете говорить из глубины души. Сладость — лучший конец печали. И со временем вы узнаете истину из лжи. Кто остался, чтобы защитить город.
Он снова процитировал реплику. Все уже поняли его намерение, ведь он уже раз проделывал это со мной. «Продолжай». Все смотрели на Чхэ Досана. Но прошло много времени, а он так и не открыл рта. Прошло столько времени, что это стало неловко, и наконец он выдавил:
— Хм... Нужно приветствовать богов... В урну... бросить табличку в урну...
Несколько раз «хм», и речь оборвалась. Провинциальный режиссёр выждал достаточно и ответил:
— Когда люди совершают ошибки во тьме, часто их совесть упрекает их и раскрывает проступок. Но я презираю того, кто, будучи пойманным за злодеяние, пытается приукрасить свою вину.
— Вам очень повезло. Судя по тому, что вы идеально выучили только те отрывки, которые участвуют в состязании. Первым был «Агамемнон». А вы знаете, из какой пьесы вторая реплика?
Чхэ Досан, словно ученик, вызванный к доске, оцепенел и с трудом выдал неуверенный ответ. Провинциальный режиссёр кивнул.
И на этом всё. Чхэ Досан в тот день победил, но поединок вышел странным — победой это назвать было трудно.
Первый эфир мы планировали смотреть в офисе. Но директор внезапно уехал по делам, и тогда этот придурок привёл меня к себе домой. Передо мной был рай. На столе — холодное пиво и горячий жареный цыплёнок, а диван сменили на ещё более большой и широкий. Почти как кровать.
Он включил телевизор и ответил:
— Ты же любишь только диваны. Чтобы лежать вместе, нужен хотя бы такой размер.
Когда я успел полюбить диваны... Ах, да, раньше, когда мы жили вместе. Вспомнил, что я частенько спал на диване.
— Но для тебя это, наверное, ад.
— Ты же не выносишь, когда тебе комфортно. Как будто выколол глаза и идёшь через пустыню — нельзя ни пить, ни наслаждаться вкусной едой.
Он усмехнулся, открыл банку пива и протянул её мне.
— Я дам тебе оправдание. Пей за меня.
Мне стало не по себе. И жалко. Открытые насмешки этого типа, да и чувство вины, из-за которого я не мог просто выбросить эту дрянь и глупо цеплялся за подол её юбки, — всё это вдруг показалось мне жалким. Я ведь не собирался десять лет блуждать по пустыне, не в силах умереть, но оттого, что не мог как следует справиться даже с пустяками, становилось грустно. Горло пересохло, и внутри меня бесшумно пронёсся песчаный ветер. Похоже, этот песок смыл даже ругательства. Я молча посмотрел на его руку и взял пиво. Пиво, давно не стекавшее по горлу, было на удивление вкусным.
— Хан Риён уехала в Америку, да?
Я слышал от Чхэ До Сана. Добавлю заранее: этот псих кивнул.
— Понеслась сломя голову тушить пожар. Даже Чон Ый Чхоля прихватила.
— Если пожар... Это связано с тем сыном бывшего мужа, из-за которого ты звонил, когда мы снимали в университете? Что случилось?
— Помнишь, Хан Риён говорила, что, когда жила с бывшим мужем, её однажды доставили в больницу? Во время прошлого суда этот момент не учитывали, но теперь, чтобы разобраться в этом, мы пытаемся связаться с тем врачом. Конечно, чтобы услышать детали лечения, нужно подать ходатайство о вызове свидетеля, так что мы подали новый иск.
В самом деле. Судя по тому, что она исчезла сразу после звонка. Интересно, что же Хан Риён пытается скрыть? И то, что она встречалась с главой K-агентства и попала в больницу, тоже вызывает подозрения. Как бы то ни было, мне было приятно, что Хан Риён и Чон Ый Чхоль растеряны.
— Это ты посоветовал сыну бывшего мужа проверить того врача?
Кто же ещё, если не я, знает всё? И без слов, по надменному выражению лица этого психопата, было видно, что он гордится собой. Я втайне надеялся, что этот тип, такой невыносимый, в итоге узнает, что информация о враче — ничто.
— Почему не спрашиваешь о другом?
Я вспомнил режиссёра из провинциального университета.
— Ты, никак, специально его пригласил...
— Чхэ До Сан специально привёз его из Кореи, чтобы доказать, что он не учился у этого Ро-вика?
— Пригласить-то можно, но в этот раз совпадение. Он приехал в Корею из-за театрального фестиваля. Пригласить оказалось не так уж сложно. Он любопытный человек, так что мои слова сработали.
— Что он увидит впечатляющую игру.
Правда, вместо этого он увидел игру-развалину, так что, возможно, считает, что его обманули. Но то, что он сказал в конце, я не забуду. Он сказал, что эмоциональное выражение было впечатляющим. Это потому, что это был Эдип. Можно было применить к моей ситуации.
— Он связался и сказал, что был впечатлён, как я и говорил. Особенно игрой Иокасты.
— Женская роль? Люди ведь смеялись?
— Да. Но он сказал, что впечатлён тем, что ты совершенно не дрогнул и продолжал играть.
Я ведь заранее знал, что люди будут смеяться, так что с чего бы мне дрожать?
— Таких бесстыдных, как ты, не так уж много.
Что это, само презентация? Я настолько опешил, что упустил момент для ответа, а он тем временем указал рукой на телевизор.
— Эй, если я бесстыдный, то ты тогда...
Он рукой повернул моё лицо к телевизору. На экране появился логотип, который я видел в тизере. На этот раз к нему добавили название на корейском.
Подзаголовок «Противостояние» стал ещё мельче и почти не бросался в глаза. Бросок монеты? Почему главное название такое? Пока я недоумевал, титры закончились. Вскоре камера двинулась и вошла в какой-то офис. Появился Чхэ До Сан и сразу начал интервью. Содержание было тем же, что и в тизере: он рассказывал, что в прошлом был жертвой школьного насилия, а нападавший был байкером. На этот раз он не хочет убегать. Интервью о прошлом вышло более подробным, и в конце прозвучал последний вопрос.
«Чхэ До Сан, вы видите в Ли Тхэмин черты того нападавшего?»
«Но Ли Тхэмин не причинял вам прямого вреда. Разве не будет нечестно проявлять к нему враждебность?»
«Враждебности, конечно, нет. Но азарт появляется. Разве плохо хотеть победить человека, который напоминает тебе о том, кто когда-то тебя мучил?»
После этого пошли кадры о противостоянии. Та часть, что снимали в студии, закончилась за несколько минут, а дальше долго показывали процесс подготовки. Появился момент, как продюсер внезапно пришёл в мою мансарду и его бросили через плечо, а также как Хан Су и Чо Хён помогали мне тренироваться.
Честно говоря, я не собирался смотреть эту передачу с удовольствием. Всё равно очевидно, что монтаж выставит Чхэ До Сана доброй жертвой, а меня — злобным обидчиком. Но даже к середине такого ощущения не было. И злонамеренного монтажа тоже не было.
Вместо этого показали, как Чхэ До Сан спокойно репетирует в хорошей студии с профессиональными преподавателями, тогда как я занимаюсь в плохих условиях с помощью знакомых. Мне начало казаться, что всё идёт не так, как я ожидал. Чем ближе к концу, тем страннее становилось. Меня показывали на экране даже чаще, чем Чхэ До Сана.
В сценах, где я с Хан Су разучивал диалоги и учился работать с телом, чаще показывали не сами упражнения, а то, как он надо мной подтрунивает, а я молча злюсь. А когда появился ещё и Чо Хён, и они вдвоём надо мной издевались, а потом я их выгнал, крупным планом показали, как я закрываю глаза и глубоко дышу. Субтитры гласили: «Третий день просветления». В конце показали репетицию в университете. Сначала сцену, где Чхэ До Сан занимается с Хан Риён, а затем — меня и директора. Я был уверен, что этот момент точно вырежут. Честно говоря, кроме разговора об Ок Ён Даль, мы почти ни о чём и не говорили. И это вообще не связано с репетицией, так что не могли же это показать...
Голос директора отчётливо прозвучал в эфире. А ещё более удивительным было видеообращение директора к Ён Даль, показанное прямо перед концом передачи. Когда это вообще сняли?
«Хм-хм, ○○-а, это я. Хм-хм, ты хоть ешь нормально? Я не говорю тебе возвращаться домой. Ты уже взрослая, чтобы самой о себе заботиться, да и ношу, которую ты взвалила на себя, никто за тебя не понесёт. Но если ноша слишком тяжёлая — опусти её и хотя бы позвони. Ах да, председатель ассоциации выпускников бегал с деньгами, собранными на памятник школе, так что если увидишь его, заяви в полицию».
«Эй, что это за беспринципная передача вообще...»
Тсс. Псих снова заставил меня замолчать. В передаче шли финальные титры, а на фоне показывали моё личное интервью.
«Чхэ До Сан говорит, что Ли Тхэ Мин напоминает ему того нападавшего. А Ли Тхэ Мин, глядя на Чхэ До Сана, не видит в нём кого-то из тех, кого вы травили в прошлом?»
Я помню этот вопрос. Я ответил сразу.
— То есть вы хотите сказать, что в прошлом никто вообще не пострадал от Ли Тхэ Мина?
— Пострадавшие были, но Чхэ До Сан — не один из них.
— Тогда если те, кто пострадал от Ли Тхэ Мина, до сих пор мучаются от этих воспоминаний, как и Чхэ До Сан, что бы вы хотели им сказать?
Титры почти закончились, и прозвучал мой голос:
— Вы — мусор, который совершенно не заслуживает того, чтобы мучиться. Помнить этот мусор, не забывать и мучиться должен только я один.
Если спросить, что мне нужно в новом офисе больше всего, я без колебаний отвечу: замок. Нужен надёжный замок, который никто не сможет взломать. Но раз его нет, находятся надоедливые типы, которые ходят в мой кабинет как к себе домой.
— Хён, круто! Говорят, кто-то видел председателя ассоциации выпускников твоего менеджера!
Хансу снова начал прямую трансляцию, глядя в интернет. После выхода моей передачи председатель ассоциации выпускников, который сбежал с деньгами, собранными на памятник школе, поднялся на 6-е место в реальном времени. На 3-м месте была история Ок Ён Даль, имя которой замазали цензурой, на 2-м — менеджер Ли Тхэ Мина, а на 1-м — я сам.
Ситуация была необъяснимо дерьмовой. Я ожидал, что стану темой для обсуждения, но не таким образом. Я был уверен, что стану мишенью для всей страны. Но ругани было не так много, как я думал, и наоборот, стали ходить слухи, что я вызываю симпатию. Я не мог привыкнуть. И не то чтобы я был этим доволен.
— Хе-хе. Хён, посмотрите. Выложили видео, где мы с тобой репетируем и пререкаемся, говорят, это мило. Хе-хе-хе-хе—
Хан Су, не обращая внимания на то, игнорирую ли я его, сунул мне в лицо свой телефон.
— Ну почему? Хён, у тебя сейчас такой имидж улучшился. Твоё последнее интервью хоть и поругали, но многие восприняли его положительно — как честное и свидетельствующее о раскаянии. Надо радоваться.
— Радоваться нечему. В следующем выпуске продюсер смонтирует как захочет — и мнение людей изменится за одну секунду.
Но почему в первом выпуске не смонтировали в пользу Чхэ До Сана? Меня показали намного больше. Я вспомнил того тошнотворного и неприятного продюсера Шин. Неужели это был сигнал в нашу сторону? Мол, хочешь сохранить такой расклад — плати?
— Во втором выпуске монтаж может измениться, но, скорее всего, атмосфера останется на стороне старшего.
Внезапно появившийся Чо Хён сел рядом с Хансу и добавил:
— Говорят, во время студийной съёмки Чхэ До Сан получил полный провал. А старший, наоборот, сорвал куш.
Хансу ужасно хотел услышать подробности, но мне было неинтересно.
— Судя по тому, что несколько показаний совпадают, это не ерунда. Кстати, сегодня съёмок тоже нет?
Действительно. Прошло четыре дня после первого выпуска, но съёмок так и не было. Первое противостояние закончилось, нужно было определять вид второго состязания, но это до сих пор не сделали. Чо Хён сидел, скрестив ноги, и загадочно улыбался.
— Похоже, у них там изрядно голову ломают.
— Да уж, не просто ломают, а в землю вгрызаются. Хансу, не понявший слов Чо Хёна, широко раскрыл глаза.
— В первом выпуске совсем не получилась та картина, которую они хотели. Чхэ До Сан должен был выглядеть жертвой, а вышел так, будто он в шикарном офисе агентства, где его лично учит Хан Риён, и у него всё самое дорогое — мол, что это за тип? Вместо этого он, пытаясь создать образ чистого и эксцентричного, выбирал только красивые слова и разыгрывал неловкие сценки. А старший Тхэмин, наоборот, в плохих условиях, но выглядит невозмутимо, не обращая на это внимания, хорошо ладит с окружающими, и его образ сильно улучшился. Хронометража у Тхэмин тоже было больше. А во втором выпуске Чхэ До Сан снова выйдет дураком, так что ему нужно использовать любые средства. Меня беспокоит, что они могут просто вырезать всё первое состязание.
Хан Су покачал головой. Откуда ты знаешь? Поймав наши взгляды, он с гордостью вздёрнул подбородок.
— Менеджер Чхве сказал, что продюсеру Шин можно доверять.
Этому типу можно доверять? Я подумал, что бывший менеджер ошибается в людях.
— Говорят, у него принцип: ради интереса программы он идёт на любые ухищрения и никогда не поддаётся внешнему давлению.
Какая-то хрень, а не принцип. Но почему-то это было в его духе.
— Так что, если в студийной записи есть интересные моменты, он их не вырежет.
— Тогда неужели Чхэ До Сан знает это и устраивает забастовку?
Чо Хён наклонил голову, а Хансу, словно собираясь выяснить, тут же кому-то позвонил. И кому же он собрался звонить?
— Продюсер-хён! Это Хансу. Хе-хе, а почему вы сегодня не приехали снимать Тхэмин хёна?
Это был продюсер, который трижды переносил съёмки меня. Тот, кто за несколько недель совместной работы даже в глаза мне не смотрел, с Хан Су, которого видел всего три раза, уже успел стать на «ты» и называть друг друга «братьями».
— А? Съёмки отложили? Почему? ...Я никому не скажу. Клянусь Тхэмин -хёном. ...Да, о! ...Да?! Правда?!
Хансу, едва положив трубку, закричал:
— Обалдеть! Говорят, Чхэ До Сан залёг на дно!
Братские отношения — хуже, чем с чужими.
— Хён, Чхэ До Сан перестал выходить на связь, сейчас даже в его агентстве не могут его найти. К тому же Хан Риён в Корее нет, так что некому его контролировать — там, говорят, полный переполох.
— Вот это да, — Чо Хён покачал головой, восхищаясь. — С такой психикой, что срывается при первых же трудностях, его будущее ясно как день.
Внезапно вмешался чужой голос:
— Всё крутишься вокруг ТхэМина — лучше бы о своём будущем побеспокоился, а?
Услышав голос директора, Чо Хён рефлекторно вскочил и отодвинулся от меня подальше. Затем, улыбнувшись, поздоровался с ним:
Чо Хён исчез прямо на глазах. А на его месте появился директор — в шапочке для волос и с парикмахерской накидкой на шее. Последние несколько дней, когда съёмок не было, я был свободен, а вот директор — нет. Он заявил, что раз уж он появился в телепередаче, то неухоженный вид — это неуважение к зрителям, и проводил дни более занятые, чем невеста перед свадьбой. Я обернулся, не выбрал ли он следующей целью Хансу. Кстати, о Хансу он пока ничего не говорил. Неужели сегодня наконец возьмётся за него?
— Менеджер-ним! Вы заходили в ту парикмахерскую, про которую я говорил? Как вам? Там мастер — просто зверь, правда?
— Зверь, — директор поднял большой палец.
В этот день я пожалел о том, что раньше игнорировал Хансу. После того как они обменялись информацией о красоте и ушли, настала моя очередь.
— Почему ты постоянно тащишь этого Чо Хёна в офис?
— Наверняка ты подаёшь ему знаки.
— Я однажды бросил в него стул.
— Что? Ты, случаем, не увлекаешься SM? Я не прощу, если ты будешь капать воском на моё драгоценное тело!
Он взмахнул накидкой и встал. Даже через 10 лет мне не привыкнуть к разговорам с этим человеком.
— Тогда верёвка? Не оставляй следов на теле! Если дилетант неправильно завяжет, кровь не будет циркулировать, и руки онемеют!
— Да зачем мне вообще такое делать... А откуда вы знаете, что руки немеют?
— ...Короче, у меня кожа нежная, как у тебя.
Кожа нежная, а вот совесть — как броня. Я хотел было докопаться и прижать его, но решил остановиться — не хватало ещё лезть в чужую личную жизнь. Хотя тут же об этом пожалел.
— Я не буду вмешиваться в то, какие у тебя извращённые сексуальные привычки, но если это будет вредить здоровью Джея или доведёт его до смерти — я этого не потерплю.
— Юн Джей ведь не ложится под кого попало... Короче, такого никогда не случится. Сколько вообще людей занимаются сексом настолько извращённо, что это доводит до смерти?
— Если ты убила двоих бывших мужей и всё ещё разгуливаешь на свободе — может, это не так уж редко.
Что? Я переспросил, но директор сказал, что ему пора на процедуры, и встал.
— Я тебе уже много раз говорил: я тебе пока не доверяю. Лучше быть осторожнее.
— Тогда почему вокруг тебя постоянно крутятся мужчины?
Я решил, что надо расставить все точки прямо сейчас.
— Это ваши заблуждения, директор.
Тук-тук. Как только я закончил, раздался стук в дверь. А следом — робкий голос:
Кто это? Мы с директором одновременно переглянулись. Затем он открыл дверь. Человек за дверью испуганно вздрогнул. Сам постучал, а теперь пугается. До чего же трусливый... Постой-ка, это ведь...
— О, это же Ха Бон? Ты-то как сюда попал?
Ха Бон? Этот человек — Ли Ха Бон? Всё ещё вздрагивающий, как перепуганная лягушка, мужчина оказался тем самым парнем, которого я видел на аварийной лестнице во время запуска бренда Ли Ха Бон.
— Директор-ним, здравствуйте! Я видел вас по телевизору.
— Ах, телевизор! Ха-ха-ха! Ну, мелькнул на экране, а теперь все меня узнают с первого взгляда — даже неловко! Ха-ха!
— Мелькнул, как же. По словам Хан Су, меня показали даже больше, чем Чхэ До Сана.
— А ты-то как сюда попал? А, опять одежду принёс? Ты же раньше столько вещей прислал, хотел же сделать спонсорский коллаборацию с нашим Джеем?
— Да. Тогда я, кажется, неправильно записал размеры. Подумал, раз вещи велики, то он, наверное, не носит...
С этими словами он покосился на меня. Я слегка кивнул в знак приветствия, и он испуганно выдохнул: «Хып!» Что с ним?
— Дело было не в размерах. Наш Джей такой чувствительный, говорит, носит только свои вещи. Ты из-за этого специально пришёл?
— Да. В этот раз я подготовил более разнообразные вещи...
Он снова покосился на меня. И на этот раз покраснел. У него что, жар?
— Ты же боишься людей, а тут сам принёс одежду. Неужели тебе так хочется одеть нашего Джея?
Директор с гордостью в голосе повернулся ко мне. Ну что, наш Джей популярен, да? Я криво усмехнулся в ответ на его самодовольный взгляд. Если он оставит меня в покое, пусть хоть чем хвастается.
— Но как же быть? Нашего Джея сейчас нет.
Ли Ха Бон робко поднял палец и указал на кого-то. На меня.
— Ю... Юн Джей-сси, здравствуйте. Вы... вы меня помните?
— Я знаю. Ведь Юн Джеи — это ваше настоящее имя, да? Хи-хи, имя Ли Тхэмин я видел в передачах. Ах, простите, что не узнал вас тогда. Я ведь редко смотрю дорамы. Ха, но после того случая я посмотрел все ваши дорамы и фильмы! Так что я стал ва-вашим фанатом!
— Тогда на лестнице вы поддержали меня, ободрили, сказали тёплые слова утешения — я даже не знаю, как я вам благодарен.
Клянусь, из этих четырёх вещей я не делал ни одной. С каких это пор?
— Благодаря вам, Юн Джеи, я узнал, как снимать напряжение, и, вспоминая то чувство, даже создал новую работу. Я принёс её, хотите взглянуть?
— Я знаю, это же псевдоним. Но эту одежду вы обязательно наденьте. Можете не появляться в ней на ТВ. Я просто создавал её, представляя, как вы в ней ходите. Каждую ночь я думал о вас и крутил педаль швейной машинки.
Его лицо снова покраснело. Это была не простуда. Меня накрыло волной тревоги. Казалось, из его уст вот-вот вырвутся недопустимые слова.
— Когда-нибудь я обязательно хотел бы признаться вам в... в любви.
— Послушайте, вы явно ошибаетесь...
Вздрогнул. Вспомнил о том, о ком совсем забыл. Наши взгляды встретились с боссом. Впервые в жизни я почувствовал угрозу для жизни от человека в шапочке для волос. Ах, чёрт, будь оно всё проклято.
Второй выпуск я тоже смотрел рядом с психом. Как ни крути, режиссёр Син — человек, который не поддаётся внешнему давлению, но я всё же думал, что не обойдётся без безжалостного монтажа, однако материал, снятый в студии, по большей части вышел в эфир без изменений. Особенно крупным планом показали, как у Чхэ Досана дрогнули зрачки на вопрос провинциального режиссёра — его лицо заполнило весь экран.
— Разве режиссёр Син изначально не сотрудничал с агентством K, где состоит Чхэ Досан?
— Режиссёр Син сотрудничает с кем угодно, но в любой момент готов разорвать руку. Его заботит только один рейтинг. Этот выпуск, скорее всего, вызовет немало шума.
— Чхэ Досан, узнав, что его имидж пострадал, наверняка уйдёт в подполье ещё глубже? Сейчас рейтинг — не главное.
— Чхэ Досан возобновит съёмки с завтрашнего дня. Ты тоже готовься.
— Сегодня Хан Рихён и Чон Ыйчхоль вернулись в Корею.
— Значит, дела в Америке уладили?
— Самый острый кризис, наверное, потушили.
Мне было немного жаль, но псих, казалось, не придавал этому значения. Я подумал, что если сын бывшего мужа даст показания врачу, это могло бы помочь нанести удар по Хан Рихён.
— Тогда теперь сторона Чхэ Досана, наверное, будет ломать голову над тем, какое следующее состязание выбрать.
— Сейчас, наверное, усиленно утешают ноющего Чхэ Досана. Они припугнут режиссёра Сина, так что в этом раунде у Чхэ Досана будет много экранного времени. Скорее всего, его представят в выгодном для него образе жертвы.
— Что за состязание должно быть, чтобы образ жертвы вышел наверняка?
— Такое, где в роли злодея окажешься ты.
— Что ты имеешь в виду? У тебя есть какие-то догадки? — спросил я, и он лишь улыбнулся в ответ.
— Хочешь поспорим, угадаю ли я, что это за состязание?
Завтра и так всё станет известно, какой там спор. Но мне стало любопытно. Какое же состязание предложит Чхэ Досан, чтобы прикинуться жертвой?
— Если я выиграю, что ты мне сделаешь?
— Тогда я сделаю то, что тебе понравится.
Я в недоумении уставился на него.
— Я сам не знаю, что мне нравится, а ты, значит, знаешь?
Он ответил с такой уверенностью, что я спросил уже серьёзно:
— Я улажу все дела, и мы вместе отправимся в пустыню.
— Не волнуйся. Я не буду выкалывать тебе глаза и не заставлю блуждать по пустыне десять лет.
Он шутил не как обычно, играя на моём чувстве вины. Его голос был низким и серьёзным.
— В Америке есть огромная пустыня. Среди удушающей песчаной пыли и зноя был построен огромный город. Город и сейчас продолжает расширяться, поглощая пустыню. Но пустыня всё ещё намного больше. Лететь на самолёте было бы слишком просто, так что лучше не брать с собой ни копейки денег, а зарабатывать на месте, передвигаясь так. Давай пересечём пустыню и вместе увидим этот город.
— А если выиграешь ты, что хочешь получить?
— Пустяк. Добавить один пункт в твой контракт. Совсем крошечный.
Что-то не верится, что пустяк. Он сказал, что расскажет, если победит, и больше ничего не объяснил. Поэтому заключать такое пари не стоило, но люди повторяют ошибки и повторяют сожаления. Я поспорил с ним. Итак, что же, по-твоему, Чхэ Досан предложит завтра?
Я молча посмотрел на продюсера, который уже в третий раз отказался от съёмок, и взял протянутую карточку. Как и в прошлый раз, на карточке было написано название состязания и перечислены правила. Главное — не правила. Просто поразительно, что псих оказался прав. Почему именно бокс? Разве в интервью уже не говорилось, что я хорошо умею боксировать? Если только он не пытается нарочно проиграть, то зачем?
«Они уже один раз победили, так что проигрыш в этом раунде их не волнует. Им важно восстановить имидж. Но менять концепцию уже поздно. Чтобы закрепить образ жертвы, который они продвигали с самого начала, и стать иконой сострадания и преодоления, тебе нужно сыграть роль злодея, который безжалостно подавляет Чхэ Досана. Чтобы его убедительно «растоптали», лучше всего подойдёт твой коронный вид спорта — бокс. В этом раунде, скорее всего, большую часть экранного времени отдадут Чхэ Досану. Будут показывать, как он усердно тренируется, день и ночь. А в самом поединке он будет мужественно терпеть удары, но не сдастся до конца, преодолевая страх, — вот такой трогательный сценарий им нужен».
Тихий смешок, который псих выдал в конце своих объяснений, до сих пор отчётливо звучал у меня в ушах.
— Состязание состоится через неделю, утром в день третьего выпуска. Я слышал, что Ли Тхэмин хорошо умеет боксировать. Времени достаточно, так что мы снимем процесс тренировок, но нет нужды долго показывать то, что у вас и так хорошо получается. В общем, если у вас есть знакомые в этой сфере, можем представить это как консультацию или что-то в этом роде. Или если у вас есть другие идеи для съёмок, дайте знать.
Я посмотрел на психа, стоявшего позади съёмочной группы. Его взгляд был полон самоуверенности. «Ну что, я же говорил?» — читалось в нём. Отвратительно.
— Мой роуд-менеджер говорит, у него есть идея, — сказал я, желая втянуть его назло.
Но не успел продюсер обернуться, как этот тип действительно выдал идею.
— Давайте сделаем «Класс бокса». Раз Ли Тхэмин хорошо умеет боксировать, пусть он научит кого-то, кому нужны навыки бокса, или поможет с их помощью.
— С обучением-то понятно, но что значит «кому нужны»? Какую помощь можно оказать с помощью бокса? Ну, например, поколотить плохого ученика?
— Нет. На этот раз Ли Тхэмин должен сам получить по полной.
Он с лёгкостью раздаёт идеи, раз это не его дело. Пока я кипел от возмущения, продюсер, напротив, заинтересовался.
— Жертвы насилия. Конечно, лучше женщина, чем мужчина — среди жертв насилия женщин гораздо больше. Ещё лучше, если у человека из-за травмирующих воспоминаний выработалась фобия на мужчин вообще. Чем серьёзнее травма, тем заметнее будет даже малейшее изменение. Мы, конечно, тоже поищем, но времени мало. Не могли бы и вы, господин продюсер, помочь поискать?
Продюсер, погружённый в раздумья, смотрел в пустоту и не отвечал. Когда Юн Джеи окликнул его ещё раз, он только тогда, словно растерявшись, поднял глаза.
— Да, я поищу. Мы сами, мы сами найдём, так что со стороны Ли Тхэмина можете не искать.
Писательница, стоявшая рядом, растерянно тихо спросила:
— Но как мы прямо сейчас найдём жертву? И вообще, согласится ли жертва насилия появляться на телевидении?
— Необязательно объявлять, что она именно жертва.
— Можно пригласить её под предлогом обучения слабой женщины приёмам самообороны, а позже, в интервью, уже аккуратно вытянуть из неё историю. Надеюсь, мне не нужно ещё и сценарий для этого писать?
— И искать жертву сначала лучше вам, прямо на телеканале. Если она работает в сфере вещания, то, скорее всего, не будет сильно против съёмок. Или нам и этим заняться?
Псих спросил своим обычным противным тоном, но продюсер не обиделся. Он с какого-то момента вёл себя как человек с открученным винтиком и быстро свернул съёмки. Когда он, словно пастух, вывел съёмочную группу, псих протянул мне лист бумаги.
— Я выиграл, так что подпиши дополнение к контракту, как договаривались.
Я разглядел бумагу, которую он протянул. Чтобы мне было легче найти, новый пункт был написан красным.
«До момента завершения актёрской деятельности менеджер и стилист закрепляются за следующими двумя лицами:»
Ниже стояли два незнакомых имени.
— Это же твой нынешний менеджер и стилист.
— Не шути. «До момента завершения актёрской деятельности»? У директора и управляющего и так есть своя работа.
— Это уже согласованный вопрос.
Не согласованный, а односторонняя просьба и восторженное согласие.
— Разве директор может отказать, если ты просишь? Даже если не хочет, он скажет «да».
— А ты думаешь, эти двое против этой работы?
Он указал рукой на них. Те раздобыли телевизионную камеру и подключали её к телевизору, обсуждая, как лучше выглядеть в кадре.
— ...Конечно, сейчас они получают удовольствие, но я ведь не популярная знаменитость, и у меня не так много дел, чтобы держать отдельного менеджера и стилиста. К тому же господин Чхве, мой менеджер, расстроится, если узнает.
— Расстроится? Он сам тебе это сказал? Говори чётко. Если человек не может отказаться от личных амбиций в работе, он не нужен компании.
Сейчас ты даже не директор, что ты собрался делать? Во мне вскипело возмущение, но я прикусил язык, чтобы ненароком не навлечь беду на посторонних. Псих наконец снял давящую атмосферу и мягко объявил:
— Ты скоро станешь занятым. После этого состязания твоя популярность вырастет.
— Ты ведь сам предполагаешь, что этот выпуск смонтируют с упором на Чхэ Досана.
— Ага. Ты появляешься ненадолго, но главное — произвести впечатление. На этот раз продюсер вложит все силы, чтобы создать историю, так что не волнуйся. Теперь всё, да?
— Если не нравится, есть другой способ.
— Брось это дело и сиди всю жизнь в моём доме, чтобы к тебе не подбирались всякие насекомые.
Съёмки под названием «урок бокса», где меня избивали, проходили в знакомом мне боксёрском зале. Это был спортзал «Золотая медаль», где я раньше подрабатывал спарринг-партнёром. Раз в эфире будет реклама, владелец зала с радостью согласился.
Важнее места был человек, которого мне предстояло «учить», и продюсер за несколько дней нашёл одну кандидатуру. Это была женщина лет двадцати с лишним, с изящной внешностью и очень приятным голосом. Оказалось, она бывшая диктор, а сейчас работает радиоведущей на одном религиозном канале.
Она слегка смущённо поприветствовала меня. Я тоже поклонился и протянул руку для рукопожатия. Она вздрогнула, но всё же ответила на рукопожатие. Я почувствовал, что её рука напряжена. Однако лицо её улыбалось, и если бы не внимание к деталям, этого бы не заметил.
Сценарий, где я якобы учу бывшую дикторшу приёмам самообороны, я заранее услышал от сценаристки и получил текст, но при личной встрече стало ясно, что простого обучения самообороне недостаточно. Похоже, продюсер привёл настоящую жертву. Обычно он делал всё спустя рукава, почему же на этот раз он так старался? После того как мы поздоровались и сняли короткий эпизод с простыми боксёрскими движениями, продюсер отозвал меня в сторону.
— Будете проводить практический бой? Вы уже слышали, но я повторю: ни в коем случае, ни в коем случае нельзя её бить.
— Я вообще женщин не бью. И я слышал, что она жертва. Буду осторожен.
— Осторожности мало. Даже случайно задеть нельзя. Вообще не поднимайте на неё руку.
Продюсер, который за всё время съёмок был необычно энергичен, теперь выдвинул и вовсе странное требование.
— И не смотрите на неё такими глазами, как сейчас.
— ...И что же не так с моими глазами?
Возможно, я действительно выглядел устрашающе. И что за нелепый тип?
— Она может испугаться ещё больше. Так что будьте осторожны.
Сказав это, он, словно спасаясь бегством, исчез. В отличие от обычного, сегодня он был очень озабочен съёмкой. Провожая его взглядом, я невольно перевёл глаза на дикторшу. И без совета продюсера я уже решил, что с этой женщиной нужно вести себя предельно аккуратно.
Даже когда я учил её простым боксёрским движениям, и между нами было достаточно расстояния, при одном лишь моём замахе сжатым кулаком её лицо заметно напрягалось. Из-за камер она сдерживалась, стискивала зубы, челюсть была в напряжении. Смогу ли я вообще нормально провести эту съёмку?
Ко мне подошёл главный виновник всех этих событий.
— Переживаю насчёт съёмок. По твоей милости продюсер привёл настоящую жертву, и я теперь не знаю, что мне делать. А, одно я понял: если следовать этому сценарию, она просто потеряет сознание.
В сценарии был пункт о том, что они будут проводить практический бой на ринге.
— Тогда сделай так, чтобы она не упала в обморок.
— Как я могу это сделать, если она цепенеет и не может пошевелиться, просто увидев мой кулак?
— Сделай так, чтобы она не видела кулака.
Я подумал, что псих просто играет словами. Может, поставить его на ринг и как следует отлупить? Но тут мне внезапно пришла в голову мысль: а ведь если сделать так, как он сказал, всё и правда получится. Мне нужно было просто стоять на ринге и ничего не делать.
В конце концов, учить боксу человека, который настолько цепенеет перед мужчиной, что не может даже пошевелиться, было невозможно. Прежде всего следовало научить её хотя бы двигаться в присутствии мужчины. Когда я осознал это, псих, словно награждая меня, шепнул на ухо:
— Сделай так, чтобы эта женщина во что бы то ни стало ударила тебя. Тогда продюсер приложит все силы, чтобы смонтировать это красиво. Мечтая о четвёртом признании.
Четвёртое признание? И тут до меня наконец дошла истинная сущность дикторши. А, вот почему продюсер так старался во время съёмок. Но сколько бы он ни старался, через некоторое время она опустила голову перед всеми.
— Простите. Я... я не могу. Я просто не могу ударить человека.
Дикторша, даже не успев подняться на ринг, повторяла только «простите». Честно говоря, она и так продержалась дольше, чем можно было ожидать. Однако спасти ситуацию, когда съёмка оказалась под угрозой срыва, было некому. Кроме одного человека, который наверняка предвидел такой поворот.
— Тогда можно ударить что-то, что не является человеком.
Как только псих вмешался, лицо продюсера просияло. Что за взгляд, будто он видит в этом психе спасителя? Дикторша, напротив, насторожилась.
— Мы сделаем так, чтобы Ли Тхэмин не был человеком. Тогда вам будет легче, разве нет?
— Что это значит... Нет, я просто не люблю насилие. Простите. Я плохо подумала, когда соглашалась на съёмку. Мне очень жаль, но...
— Бокс — это не насилие, это спорт. Конечно, использовать изученное в реальной жизни — плохо, но если применять это для защиты, то насилием это не назовёшь. Защита — это проявление любви к себе. Отказываться от защиты только потому, что насилие — это зло, всё равно что отказываться от желания защищать и любить себя. Конечно, вряд ли вам придётся защищаться, но заранее потренироваться не помешает. На самом деле, это очень полезно. И стоит сделать всего один шаг — и всё становится очень просто.
Дикторша долго молчала. А тем временем прибыл инструмент, способный изменить её решение. Подняли предмет, который должен был превратить меня в не-человека. Это была маска кролика. У меня уже возникало подозрение, что в моей судьбе зашита маска-костюм. Управляющий помог мне надеть её.
— Какая ностальгия. Кажется, только вчера я надевал эту маску для рекламы «Лабиринта Алисы».
Он был охвачен воспоминаниями, а я задыхался от запаха маски, которая пролежала в кладовке несколько лет. Но мне нужно было сказать кое-что важное.
— Если скучаете по Алисе, возвращайтесь к той работе. Не надо держаться здесь из-за Юн Джея.
Мне хотелось отцепить от себя хотя бы управляющего.
— Ха-ха, всё в порядке. Хоть я и скучаю, но и нынешняя работа мне нравится.
— По правде говоря, в последнее время я понимаю, что это моё истинное призвание.
— Ваше истинное призвание — Национальная разведывательная служба. — Я хотел подбодрить его и посоветовать хоть сейчас попробовать сдать госэкзамен, но не мог говорить, потому что надевал маску.
— Можно будет увидеть, как прекрасная девушка сделает шаг вперёд от плохих воспоминаний.
Похоже, он говорил о дикторше.
— Она ведь даже не ударила меня, так что это ещё не шаг.
— Это два шага. Она ведь согласилась участвовать. Пришла по просьбе знакомых, но это не была обязательная работа — однако она пришла, значит, первый шаг уже сделан.
— Вы говорите так, будто это великое дело.
— Великое. А ты даже выхода найти не можешь.
— Со мной... со мной всё иначе. — Я категорически возразил. — Я — агрессор, а она — жертва. Она, конечно, должна выйти, но не я. Мне нельзя выходить.
— Чем ты отличаешься? Если не можешь найти ответ — вы оба в одинаковом положении.
Он легонько подтолкнул меня к рингу.
— Давай, сначала подтянем того, кто уже сделал шаг вперёд.
Я и сам хотел бы её подтянуть. Но дикторша, стоявшая напротив меня на ринге, по-прежнему была скована. Перед камерами она изо всех сил улыбалась, но не могла поднять руку, чтобы ударить меня — даже в костюме кролика. Я старался выглядеть как можно более похожим на куклу: не открывал рта и стоял неподвижно.
Однако время шло, и ждать стало скучно. Продюсер был готов ждать хоть год, хоть два, так что нужно было действовать самому. Я поднял руку и помахал продюсеру. Заходи, заходи. Я помахал кроличьей лапкой, и продюсер удивлённо указал на себя пальцем. «Я?» — Да, ты. Я кивнул.
Я кивнул так, что маска кролика качнулась. Кив-кив, давай, поднимайся. Когда я поманил его снова, продюсер, растерявшись, всё же забрался на ринг. Дикторша тоже широко раскрыла глаза, пытаясь понять, что происходит. Я схватил нерешительного продюсера и поставил рядом с собой. Затем, чтобы дикторша видела, я указал на продюсера пальцем и шлёпнул его по затылку.
Продюсер прикрыл голову руками и уставился на меня.
Но я проигнорировал его и показал жестами дикторше: похлопал себя по руке — ударь меня. Дикторша, не поняв, моргнула. Пришлось показать ещё раз. Хрясь! На этот раз я ударил кулаком по предплечью продюсера.
Я снова проигнорировал его и показал дикторше: бей меня. Похоже, теперь они оба поняли: если дикторша не ударит меня, я продолжу бить продюсера.
— А-а, то есть вы хотите, чтобы я ударила вас? Или чтобы я продюсера...
Хрясь, хрясь! Два удара. Продюсер отступил в угол ринга, спасаясь от меня, и закричал дикторше:
Думаешь, это меня остановит? Я погнался за ним в угол. Мы несколько раз обежали ринг, а дикторша стояла посередине. Разумеется, я, более быстрый и рукастый, схватил продюсера за шиворот и снова поставил перед ней.
Я сжал кулак и замахнулся для удара. Продюсер, завопив «А-а-а!», заранее прикрыл голову руками и сжался в комок, умоляюще глядя на дикторшу. Она, растерянная и не знающая, что делать, в тот миг, когда я уже занёс руку для удара, дотронулась до моего тела. Это было даже не удар, а просто прикосновение, и она сказала:
Повисла тишина. Съёжившийся продюсер так и застыл в своей позе, я застыл с занесённой рукой, застыли и все, кто снимал. На какое-то время помещение охватил холодный ветер, посильнее январской стужи. Это было нелепо. Через мгновение кто-то фыркнул от смеха, к нему присоединились ещё несколько человек, и по комнате разлился растерянный хохот. Но никто не был так ошарашен, как я — взрослый человек, которому сказали «нельзя бить».
— Ах, это всё потому, что я в последнее время сижу с племянником. Ну, он... он ещё маленький. И ещё, потому что вы были в костюме, я невольно... то есть я не хотела сказать, что Ли Тхэмин на самом деле кукла...
Дикторша, покраснев, принялась сбивчиво оправдываться. Но атмосфера разрядилась, и её скованность понемногу исчезла. Благодаря этому тренировка с «заложником-продюсером» прошла успешно — она исправно и довольно метко колотила меня в костюме кролика.
После короткого перерыва я надел шлем и снова поднялся на ринг. Я предполагал, что если она увидит моё лицо, дело пойдёт хуже, чем с маской. Возможно, она вообще не сможет пошевелиться. Но у меня была одна маленькая идея. Дикторша долго стояла в перчатках, снова оцепенев и не двигаясь, а затем я шагнул к ней. Продюсер, наблюдавший за этим снаружи, испуганно попытался вмешаться, но я опередил его и сам ударил её — тук-тук.
В комнату снова ворвалась ледяная тишина. И разрушила её дикторша.
— Фыр... Ах, простите... Ха-ха, пу-ха-ха-ха!
Дикторша, прикрыв рот, разразилась громким смехом. Какое облегчение. Она поняла на собственном опыте, насколько нелепым и детским было её поведение.
— Простите, у меня такой холодный образ, и вдруг такое — пуф! Ах, что же делать.
Из глаз у неё даже брызнули слёзы. Она смеялась так сильно, что мне стало немного обидно. Я по крайней мере не смеялся над ней в открытую. И всё же... никто не смеялся... кроме одного. Продюсер, забыв обо всём, смотрел на дикторшу с открытым ртом, как дурак.
— Ты знаешь, каким будет последнее состязание?
Я спросил его на месте проведения второго раунда. Всё равно сегодня, после боксёрского поединка, я узнаю, но решил на всякий случай проверить.
— А если я не буду знать, то как я буду участвовать? Это же я выхожу на поединок.
— Даже если ты будешь знать, тебе всё равно нечего будет делать.
Нечего делать, даже если я буду знать? Это же не интеллектуальный конкурс...! Похоже, мои зрачки дрогнули. Псих посмотрел на меня с недовольством.
— С тех пор как ты встретил меня, твоя пустая голова хоть немного наполнилась, так что не переживай.
— Это что, викторина? Серьёзно?
Значит, если я не вытяну из него вопросы, третий раунд я проиграю.
Но я беспокоился. Однако псих добавил то, из-за чего я перестал думать о будущем.
— О чём стоит волноваться — это сегодня. Я уверен, что ты победишь такого, как Чхэ Досан, но у тебя тело слабое, так что не расслабляйся.
Я не поверил своим ушам. Никогда в жизни — даже от матери — я не слышал таких слов. А псих сказал это с невозмутимым видом и погладил меня по голове.
— Когда спишь со мной, тебе тяжело. Тебе бы попить травяного отвара.
Я резко отвернул голову в сторону, пытаясь уйти от его прикосновений. Но его рука прилипла, как пиявка, и он всё равно погладил меня до конца.
— Сегодня сделай всё как надо. А дальше тебе не о чём будет беспокоиться.
Опять «не о чём беспокоиться». Похоже, что-то всё же есть. Но сейчас не было времени выпытывать. Как он и сказал, нужно было сосредоточиться на этом раунде. Нужно было закончить его по-настоящему. Псих говорил, что есть только один способ переломить этот раунд, который Чхэ Досан так тщательно готовил.
Предложенный способ звучал убедительно. Вернее, это был единственный вариант, который я мог сделать, поэтому мне оставалось лишь следовать ему. Именно поэтому я сейчас стоял на ринге напротив Чхэ Досана и, впервые за долгое время, полностью сосредоточился на сопернике. Вокруг ринга тот, кто учил Чхэ Досана всю неделю, громко подбадривал его.
Чхэ Досан в защитном шлеме тоже смотрел на меня так, будто готов убить. Он был настроен решительно. Даже если он не сможет меня победить, он должен был во что бы то ни стало вставать снова и снова и бросать в меня удары — как настоящий боец. В его воображаемой драматичной сцене финальным кадром должна была стать его собственная фигура — измученная, в поту, после того как я его избил.
Динь. Прозвенел гонг первого раунда. Чхэ Досан высоко поднял руки в защите и начал раскачиваться корпусом. Я лишь слегка поднял руки и смотрел, как он двигается. Пока я стоял неподвижно, он покружил вокруг меня, а затем выбросил руку с большого расстояния.
Слишком далеко. Даже близко не доставал до меня. Подойди ближе. Бормоча про себя, я ждал своего шанса. Ему ведь нужно было показать, как он преодолевает травму и бросает вызов, так что он наверняка нанесёт удар первым. Я уже говорил себе заранее — что бы ни случилось, нельзя вступать в кулачный бой с боксёром.
Дело не в скорости или медлительности — разница в глазах. Мы видим по-разному. Сколько бы он ни тренировался неделю, он не сможет переиграть глаза, которые годами видели только летящие в лицо кулаки. Чхэ Досан несколько раз выбросил джебы, которые даже не доставали до меня, а затем, набравшись уверенности, шагнул на шаг вперёд.
Когда снаружи ринга крикнули, чтобы я не торопился, я нарочно поднял одну руку, делая вид, что защищаюсь. Чхэ Досан, заметив это, отвёл правую руку назад, чтобы нанести сильный удар. Всего на мгновение, но в моих глазах его открытые зоны казались огромными, как море.
Мои руки среагировали быстрее головы. Я выбросил мощный левый хук в челюсть Чхэ Досана. Ещё до того, как раздался глухой удар, я понял — попал точно. Чхэ Досан пошатнулся и сделал несколько шагов назад. На короткий миг его глаза совершенно остекленели. Затем раздался глухой звук, и он рухнул на пол. Съёмки на этот день были окончены.
Вечером того дня, когда состоялся второй поединок, вышел в эфир третий выпуск. Я уже как само собой разумеющееся сидел в доме психа, пил пиво рядом с ним. Передача вышла именно так, как он и предсказывал. От начала до конца — всё было так, как он говорил.
Чхэ Досан нёс чушь о том, что он борется не для того, чтобы победить меня, а чтобы победить себя, и до глубокой ночи он упорно тренируется. Каждый день он травмируется, перевязывает себя бинтами, опрыскивает пластырем, а синяки на его теле всё увеличиваются. В третьем выпуске его история занимала почти четыре пятых эфирного времени.
Мои же сцены — это только интервью в середине и небольшой эпизод с дикторшей перед поединком. Но как ни странно, короткий фрагмент с ней оказался более впечатляющим, чем вся многочасовая история преодоления Чхэ Досана. Возможно, это было из-за разочарования, когда его финал закончился тем, что он рухнул с одного удара, — это сделало его часть менее значимой.
Или же потому, что она не играла, и её напряжение, дрожащие глаза, оцепеневшее тело при виде моего кулака были настоящими. В начале интервью она лишь мельком упомянула, что хотела бы освоить самооборону, но боится самого процесса драки.
Её застывшее, словно лёд, тело передо мной, дрожащие руки, когда она даже не могла поднять кулак, — всё это было снято крупным планом. Дальше я знаю, что произошло. Наступил тот нелепый момент с «нельзя бить», я подыграл, напряжение рассеялось, и она нанесла удар в мою сторону. Правда, по силе это было лишь чуть сильнее, чем то самое «нельзя».
После того как она ударила меня несколько раз, её глаза покраснели. Она изо всех сил улыбнулась, стараясь не заплакать, и поблагодарила меня. Вместо того чтобы пожать ей руку, я слегка стукнул её по плечу боксёрской перчаткой. В тот момент продюсер посмотрел на меня так, будто готов был убить, но мне хотелось кое-что проверить: сделала ли она ещё один шаг вперёд. Она вздрогнула от неожиданности, но в её взгляде не было ни страха, ни ужаса передо мной. Вместо этого она снова улыбнулась.
Кадр сменился: она уже в другой одежде даёт интервью. На экране появляется вопрос с субтитрами: «Похоже, вам очень тяжело даётся ударить другого человека. Есть ли для этого особая причина?» Она задумалась на мгновение, а затем заговорила. Её голос звучал совсем иначе, чем тогда, когда она дрожала передо мной, — спокойно и чётко, словно она читала новости.
«Когда я согласилась на этот проект, я боялась. Боялась того, что мне придётся ударить кого-то, и того, что у меня не получится. Но ещё больше я боялась, что из-за этого станут видны мои слабости и мне придётся объяснять их причину».
На экране появляется субтитр: «Если хотите, мы можем прервать интервью». Она качает головой.
«Всё в порядке. Я поняла, что, если хочу избавиться от страха перед мужчинами и насилием, мне нужно сначала вытащить наружу своё прошлое. В начале двадцатых я встречалась с мужчиной, который несколько лет систематически меня избивал. Из-за этого у меня появилась серьёзная психологическая травма. Я знаю, что это не моя вина и что я ни в чём не виновата, но это прошлое было для меня настолько постыдным и унизительным, что я даже сама не хотела на него смотреть. Но в таком состоянии даже долгое лечение не помогало. Когда я наконец смогла ударить Ли Тхэмина на ринге, я поняла, что должна рассказать всё это. Просто такая мысль пришла. Правильно говорят, что рану нельзя вылечить, не вскрыв её. Спасибо, что дали мне такую возможность. И спасибо Ли Тхэмину, который терпеливо вытаскивал меня вперёд».
На следующий день в офис снова нагрянули эти шумные ребята. Хан Су и Чо Хён смотрели на продюсера, приехавшего снимать, такими блестящими глазами, будто умирали от любопытства — что же будет в третьем раунде. Продюсер, возможно, благодаря съёмкам с дикторшей, говорил со мной мягче, чем раньше, и протянул карточку с заданием для третьего раунда. Я прочитал написанное перед камерой.
— Третий раунд — интеллектуальная дуэль. Каждый составляет по десять вопросов на заданную тему, задаёт их друг другу, и побеждает тот, кто ответит на большее число.
До этого момента всё было так, как я предполагал, ничего удивительного. Проблема была в следующем.
— Интеллектуальная дуэль состоится в эту пятницу в 9 вечера...
Я поднял глаза на продюсера и дочитал остальное.
— ...и будет транслироваться в прямом эфире.
Я не мог понять. У нас же ещё оставалось два выпуска — почему бы не записать последний раунд заранее и не показать его на следующей неделе? Но продюсер покачал головой. Он сказал, что на этот раз они сначала покажут результат поединка, а уже потом, в последнем выпуске, — процесс подготовки.
И зачем? Я переспросил, но продюсер лишь ответил, что у режиссёра Сина твёрдая позиция. Телеканал, мол, потребовал во что бы то ни стало поднять финальные рейтинги, а для этого нужно уже в четвёртом выпуске сделать нечто приковывающее внимание. И решением стал прямой эфир с викториной.
Но ни я, ни Чхэ Досан не были настолько скандальными личностями, чтобы рейтинги внезапно взлетели — разве что если бы я устроил стриптиз в прямом эфире. Неужели Чхэ Досан решит снять рубашку? Озадаченный, я погрузился в раздумья о том, что мне предстоит.
Теперь нужно составлять вопросы. Казалось бы, просто, но, когда дошло до дела — в голову ничего не лезло. Я думал, какие бы вопросы придумать, и вдруг заметил, что стало слишком тихо. Съёмочная группа ушла, а значит, должны были раздаваться голоса Хан Су и Чо Хёна, но казалось, что никого нет. Я поднял глаза. На меня смотрели четыре глаза.
— Хён, на этот раз нет выхода, — сказал Хан Су трагическим голосом.
— Что ещё — викторина! Хён, да ты же никогда не выиграешь в викторине!
Взглянув на Чо Хёна, я увидел в его глазах ту же жалость.
— А нельзя как-то вытянуть у них ответы?
— Может, лучше твои кишки вытянуть?
— Ого, как мило! Прямо как в старые добрые времена ростовщиков!
— Только, пожалуйста, не думай делать это на самом деле.
— Да-да, — ответил Чо Хён с хитрой улыбкой.
Почему я стал для этих двоих посмешищем?
— Тхэмин-хён, сейчас не время проверять свежесть кишок Чо Хёна. Давай скорее звони директору Юну. Нужно сообщить ему новости и услышать, какой у него план.
— Он сказал, чтобы я не волновался.
Я пересказал им то, что сказал мне тот тип перед боксёрским боем. Услышав это, они переглянулись, а потом снова посмотрели на меня.
— Значит, на этот раз у директора Юна тоже есть какой-то ход?
— А вы не спросили, что именно он задумал?
Я не ответил, просто молча посмотрел на них. В первом раунде они не доверяли ему, а теперь, даже не узнав его план, уже выглядели спокойными.
— Вы теперь что, верите Юн Джею?
— А как не верить? Он же всё до сих пор просчитывал.
— Честно говоря, я стал иначе смотреть на директора Юна из-за этой истории. Когда он сидел в кресле директора, я думал, что он просто отрабатывает свою должность, а оказалось — нет. Вы знаете, что люди шептались, когда директор Юн ушёл со своего поста, а вас выгнали из «Дрим»? Все говорили, что даже такой человек, как директор Юн, без власти, которую даёт должность, не сможет продвинуть вас, а некоторые злорадствовали, что вы оба скоро узнаете своё место. Даже то, что вы ходите на пробы на второстепенные роли, было у всех на языке. А когда вы согласились на этот проект, говорили, что директор Юн скоро окажется на самом дне. Но посмотрите сейчас. Сторона Чхэ Досана, которая давила и лоббировала канал, полностью провалилась. А ваш имидж стал настолько крутым, что в интернете настоящий ажиотаж. Передача набирает популярность, и благодаря этому мы с ХанСу тоже стали узнаваемые. Вы вообще хоть раз смотрели, что пишут о вас в сети?
— Откуда ему смотреть! С этим древним телефоном он, наверное, даже в интернет зайти не может.
Почему не могу? Прекрасно могу. Просто из-за треснутого экрана неудобно смотреть.
— Впрочем, говорят, что старый телефон идёт тебе, хён. Так что ради имиджа пусть так и остаётся. Но купи хотя бы планшет и носи с собой. Ты даже не представляешь, насколько ты уже известен.
— Я знаю только то, что тебя давно пора отлупить.
— Хе-хе, теперь мне совсем не страш... Ой!
Хансу едва увернулся от моего кулака и с ужасом воскликнул:
— Чуть не попало по-настоящему!
Один из них наконец закрыл рот. Я перевёл взгляд на Чо Хёна — мол, тебе тоже есть что сказать? Тот, ухмыльнувшись, сделал шаг назад.
— Я только говорил о директоре Юне.
— Мне надоели твои славословия в адрес психа.
— Но мне правда интересно. Каким образом он заставит тебя выиграть в викторине? Серьёзно. У меня даже возникает теория заговора: а не является ли вся программа частью грандиозного плана директора Юна?
Теория заговора... Я и сам уже подозревал, что всё происходящее — часть плана этого типа, и что у него может быть какая-то иная цель, кроме моей победы. Конечно, он не может предвидеть всё до мелочей, но всё же я смотрел на него с недоверием — и это целиком и полностью его вина.
Я ломал голову над десятью вопросами для Чхэ Досана и спросил у психа. В мансарде, которая стала для меня почти такой же родной, как дом, где я прожил несколько лет, он задержался допоздна. Обычно он не сидит здесь долго, потому что хозяин заглядывает каждые полчаса, и псих терпеть не может, когда ему мешают ко мне приставать. Но сегодня, узнав, что владелец ушёл с женой на встречу, он устроился поудобнее и читал принесённый женой владельца боевик в жанре уся.
— А что ты сделаешь, если узнаешь?
Что сделаю? Я ведь тот, кто будет отвечать на вопросы, так что мне нужно знать, чтобы победить.
— Если у тебя есть бесполезная мысль, что за пять дней ты сможешь победить своими силами — выбрось её из головы.
— Нет, нужно победить. Но от тебя ничего не зависит.
— Объясни понятно. Не выделывайся, будто один всё знаешь.
Меня раздражало всё. И он, и книга, которую он читал, и иероглифы в названии — всё бесило. И даже подзаголовок, снова иероглифами... Хм? Иероглифы? Я присмотрелся повнимательнее. «계학지욕» (Ки хак чи ук) — «Желание, что как бездонная пропасть». Я быстро проверил условия для вопросов.
1. Ассоциативный вопрос с тремя подсказками.
2. Идиома из четырёх иероглифов.
Идиомы были. Можно было просто ткнуть пальцем в любой сборник и выбрать что попадётся, но просто так выбрать не получалось. А вот эта прямо запала в душу. Я впервые слышал эту идиому. К тому же в ней было слово «желание» (욕), что отлично подходило для этого бесячего состязания. Решено — беру «Стремление к обучению». Я усердно записывал второй вопрос на листке, когда почувствовал на себе взгляд. Он оторвался от книги и смотрел на меня.
— Ты выбрал «Стремление к обучению», да?
Я нахмурился, стараясь не показывать удивления.
— Третий вопрос не придумывай. Я сделаю.
Он проигнорировал мои слова и проверил листок.
3. Термины, связанные с симптомами и явлениями.
Вот чёрт, какого чёрта он превращает придумывание вопросов в отдельную головоломку? Я и так понятия не имел, что тут можно придумать. Из симптомов в голову лезла только простуда. Ладно, значит, третий вопрос решился.
— Если не собираешься объяснять свой план — убирайся.
— Я собирался помочь тебе с первым вопросом.
— ...Ладно, даю тебе пять минут.
На таких условиях я взял у него первый вопрос и старательно записал его.
«Бросить кости, фильм Сай Томбли 1962 года, смерть в возрасте 55 лет».
Как только я добился своего, я посмотрел на часы и объявил:
— Пять минут прошло. Если не скажешь свой план — проваливай.
Но я был готов разрешить ему остаться, если он поможет с вопросами. Четвёртый вопрос был на спортивные термины — я мог справиться сам, но с пятого начинались новые трудности.
5-й вопрос: что-то связанное с числом 5.
— Я же говорил: даже если узнаешь, тебе всё равно нечего будет делать.
— Тогда что, мне всё отвечать неправильно и проиграть?
— По крайней мере один вопрос ты ответишь правильно.
Точно, в правилах была одна подсказка — можно было позвонить или поискать в интернете. Разумеется, я позвоню ему. Если он не ответит, я буду ржать над ним в прямом эфире.
— И как я выиграю, если отвечу всего на один вопрос?
Он ответил, не отрывая взгляда от книги. А? В этот момент у меня в голове словно молния сверкнула.
— Твой план, случайно, не в том, чтобы я выиграл, ответив на один-единственный вопрос?
Это было просто нелепо. Значит, нужно, чтобы тот парень не ответил ни на один мой вопрос. Хотя, подожди-ка... Это ведь не совсем невозможно. Даже более того, это неплохой вариант. Вопросы-то задаю я. Разве я не могу просто придумать такие, на которые он точно никогда не ответит?
— Если повезёт, может, попадётся вопрос, который ты знаешь, и ты ответишь на один-два лишних.
— Да ну, вряд ли. Он же тоже будет задавать сложные вопросы, чтобы я не ответил ни на один.
— Не все. Он задаст три-четыре лёгких вопроса. Ему же нужно, чтобы ты опозорился, не сумев ответить даже на лёгкие. Если он тебя изучил, он может сделать лёгкими даже половину.
Если это правда, я не знал, радоваться мне или печалиться.
— И он действительно пойдёт на такой риск? А если я отвечу на все?
— Почему ты на меня так смотришь?
— Думаю, если это шутка, мне стоит засмеяться.
Между нами повисло напряжённое молчание, и в конце концов я нарушил его:
Он снова уткнулся в книгу. Я тоже опустил взгляд на бумагу, чтобы придумывать вопросы. А через некоторое время поднял глаза:
— Ну уж нет. Если хочешь валяться — иди валяйся в свою шикарную квартиру, а не ной тут, что я противный.
— Не хочу. Я буду валяться здесь и винить во всём тебя.
— Могу быть ребёнком. Не обязательно же перед тобой всегда строить из себя взрослого.
Я нахмурился и уставился на него, но он, не отрываясь от книги, ответил:
— Перед тобой я буду капризничать, если что-то не нравится, буду валяться с боевиками, и если захочу быть рядом — не буду сдерживаться и прилипну к тебе.
Я молча смотрел на него долгое время, а потом вернулся к своим вопросам. Мы ещё несколько раз перекинулись колкостями до глубокой ночи, но на этом всё. Он продолжал читать свой боевик, а я занимался своим делом. Никакого секса, никаких жутких признаний. Но мне было хорошо.
До дня прямого эфира съёмок было немного. Несколько дней ничего не было, а накануне поединка пришло сообщение, что нужно снять, как мы вместе с Хан Су и Чо Хёном придумываем вопросы. Мы быстро всё отсняли.
— Они ведь не собираются заполнять целый час прямым эфиром, почему так мало отснятого материала? — спросил Хан Су, прицепившись к знакомому ассистенту сценариста.
Мы с Чо Хёном делали вид, что занимаемся своими делами, но навострили уши.
— Режиссёр Син устроил разборки с начальством. Всю неделю из-за этого был переполох. Верхушка до сих пор не дала добро, так что неизвестно, состоится ли прямой эфир завтра.
— Но ведь завтра уже эфир! В чём проблема с прямой викториной?
Мне тоже было непонятно. Из-за чего там можно было ссориться целую неделю?
— Из-за прямого эфира могут возникнуть непредвиденные проблемы, но, похоже, сторона Чхэ Досана выступает против.
— Почему? Боятся, что проиграют?
Помощник сценариста пожал плечами с улыбкой.
— Как бы то ни было, канал хочет поднять рейтинги прямым эфиром, а они против. И что же им надо, чёрт возьми?
Ну, если цель — повысить рейтинги, то вовсе не обязательно устраивать именно прямой эфир. Может, я просто плохо разбираюсь в телевидении, но мне, наоборот, было непонятно, почему режиссёр Син так настаивает на прямом эфире.
— Значит, завтрашняя викторина в прямом эфире может не состояться?
— Нет, состоится. Режиссёр Син сказал, что сегодня просто выпустит анонс.
— Ну и хорошо... Хорошо, да? — неуверенно спросил Хансу.
Помощница, видимо, нашла это забавным и рассмеялась. Мы с Чо Хёном скривились.
— Чтобы всё прошло хорошо, сохраняйте вопросы и ответы в тайне до самого эфира.
С этими словами она поспешно вышла из нашего офиса.
— Хён, вы слышали?! Ура! Похоже, Чхэ Досан не уверен, что сможет вас победить! Это же просто невероятно!
— ...Ладно, опустите стул, хён.
Я опустил стул, но руки с него не убрал. Хан Су настороженно продолжил:
— В любом случае, похоже, Чхэ Досан действительно не уверен в себе.
— Значит, нужно быть ещё осторожнее.
Вмешался Чо Хён и посмотрел на меня.
— Как и сказала помощница сценариста, сохраняйте вопросы в тайне. Чхэ Досан будет пытаться выиграть любой ценой, а для этого ему остаётся только украсть ваши вопросы.
Он говорил серьёзно, но мне его слова не показались убедительными. Чтобы победить, не обязательно воровать. Возможно, они тоже придумали ту же стратегию, что и псих — задать все вопросы сложными и выиграть со счётом 1:0.
В этом случае нужно было обязательно ответить на один вопрос во время «подсказки», но у них ведь есть Чон Ыйчхоль — аналог нашего психа. Тогда по сути это будет битва между психом и Чон Ыйчхолем. Судя по тому огромному интересу, который Чон Ыйчхоль проявлял к нему, я был уверен, что он выберет именно эту тактику и вступит в схватку с ним.
По крайней мере, Чон Ыйчхоль наверняка был против кражи вопросов. Так что я забыл слова помощницы. Так было и в день прямого эфира. Из-за того что это был прямой эфир, мы прибыли за несколько часов, сразу начали репетицию, метались между сценой и гримёркой — в общем, было не до того.
В этот день владелец и управляющий под руководством психа суетились рядом, обо всём заботясь. Я даже удивился, откуда у них такие способности, — всё, что мне было нужно, оказывалось под рукой. А за 40 минут до эфира в мою гримёрку пришёл сотрудник.
— Режиссёр просил передать вопросы и ответы. Вы их ещё не отдали.
Он то и дело поглядывал на часы, торопил и несколько раз повторил, чтобы я побыстрее. Владелец шагнул вперёд.
— Нам говорили, что можно написать вопросы на карточках от руки и что содержание уже утвердил режиссёр. Зачем ещё что-то нужно?
— Для субтитров. Вопросы и ответы должны выводиться на экран, поэтому их нужно заранее отдать в отдел видеосубтитров. Давайте скорее.
Владелец наконец обернулся ко мне и спросил:
Что делать? Раз нужно для субтитров, то...
— У меня есть только один экземпляр вопросов. Чтобы переписать, нужно время.
— Тогда дайте хотя бы ответы. Быстрее.
Он снова поторопил меня. Я собрался переписать ответы на бумагу, но сразу застрял на первом же вопросе. Я взял ручку и замер. Сотрудник забеспокоился:
Сотрудник опешил, а за его спиной владелец и управляющий смотрели на меня с удивлением. Надеюсь, они не думают, что я настолько тупой?
— Задавать вопросы, на которые даже сам не знаешь ответа, — впечатляет.
— Неожиданный поворот, господин менеджер.
Они похвалили меня. Лицо сотрудника стало ещё более растерянным.
— Вы не знаете ответы на все вопросы?
Третий вопрос я вообще не знал. Этот чёртов псих до сих пор не сказал мне, что там.
— Тогда дайте хотя бы остальные. Мне нужно срочно бежать, пока меня не убили.
Под его давлением я записал остальные ответы и отдал ему. Он выхватил их и выбежал из гримёрки. А вскоре вошёл человек, которому он так спешил отдать бумаги, — режиссёр Син.
— Надеюсь, вы не нервничаете из-за прямого эфира? Ха-ха, я зашёл поддержать вас.
С этими словами он подошёл ко мне и сделал знак рукой.
— Ли Тхэмин, зайдите ко мне на минутку. Нужно кое-что обсудить насчёт прямого эфира. Недолго.
Что за разговор? Я пошёл за ним по коридору и вошёл в комнату. С порога у меня испортилось настроение. Это была та самая комната, где меня запугивал Чон Ыйчхоль.
Режиссёр Син указал на стул напротив, пока я стоял.
— До эфира 26 минут. Ну что, думаете, выиграете в этот раз?
— С какой целью вы спрашиваете о том, что и так очевидно?
«С какой целью»... Он ухмыльнулся и пожал плечами.
— Мне интересно, насколько отчаянно вы хотите того, что кажется очевидным. Ведь я могу сделать это очевидное желание реальностью.
Вместо ответа я молча уставился на него. О чём, чёрт возьми, он говорит? Мне стало противно, но я сдержался и промолчал. Режиссёр Син сверкнул маслянистыми глазами и тихо рассмеялся.
— Ах, да что ж я. Неужели не понимаете? Как вам известно, я внешний продюсер. Точнее, у меня своя студия. Если этот проект провалится, я не смогу заплатить людям, которые работали за копейки несколько месяцев. А тут ещё телеканал заявил, что если сегодня не будет нужного рейтинга, то они не оплатят мне весь бюджет. Свинство, правда? Но ругать канал бесполезно. Я подрядчик, и даже если мне не заплатят, чтобы получить следующий заказ, я вынужден соглашаться — хоть плачь, хоть терпи. Но тогда мои ребята останутся без еды. Теперь понимаете, к чему я клоню?
— Я хочу, чтобы вы спасли моих ребят. А взамен вы получите желаемую победу.
— Вы ведь уже передали ответы? Сейчас у меня в кармане ответы стороны Чхэ Досана. Как только вы скажете «да», я их передам.
Значит, этот человек, который, как говорили, не поддаётся внешнему давлению ради программы, сразу встал на колени перед деньгами. Я покачал головой.
— Денег-то у вашего роуд-менеджера — хоть завались.
— Ну что вы. Юн Джей отдаст вам десятки миллиардов, стоит вам только попросить. А здесь нужно всего несколько сотен миллионов, так что для вас это не проблема.
— Вы ошибаетесь. Юн Джей не даст мне денег, даже если я попрошу. Да и я не собираюсь просить. Если вы сказали всё, что хотели, я встану.
Он окликнул меня, когда я уже собрался подняться, и снова усмехнулся.
— Вы что, правда думаете, что ваша популярность в этой программе — результат ваших собственных заслуг? Ну уж нет. Это я постарался — это я сделал так, что вы выглядите популярным. А значит, ваша популярность может рухнуть в одно моё мгновение. Я могу сделать так, что вы больше никогда не сможете работать в этой сфере.
— Режиссёр Син, вы тоже многого не знаете.
— Думаете, только вы угрожали и запугивали? Меня этим уже столько раз кормили, что надоело.
Я поднялся с места. Мне казалось, что говорить больше не о чём, но, когда я уже направился к выходу, сзади раздался его голос. Однако он обращался не ко мне — он говорил по телефону.
— А, Чон Ыйчхоль? Я сейчас передам в гримёрку Чхэ Досана ответы Ли Тхэмина.
Я обернулся. Режиссёр Син, всё ещё говоривший по телефону, посмотрел на меня и широко ухмыльнулся.
— Эта викторина в прямом эфире обещает быть по-настоящему интересной.
За 18 минут до эфира я вернулся в свою гримёрку. Внутри псих разговаривал по телефону, но увидев меня, сразу отключился.
Он ответил и пристально посмотрел на меня.
— Что касается Чон Ыйчхоля... этот ублюдок — жалкий тип, даже мстить ему противно.
Чхэ Досан хоть молод и по-детски глуп, но этого я просто не мог понять. Настолько низкий уровень, что даже злиться было бесполезно. Как он мог докатиться до такого? Я сел на стул и рассказал о разговоре с режиссёром Сином.
— Похоже, я проиграю этот раунд. Нет другого выхода, кроме как за 18 минут придумать десять новых вопросов и заменить ими старые.
— Даже если я придумаю, режиссёр Син не станет их принимать.
От мысли, что я проиграю ещё до начала, стало тошно. Но, взглянув на психа, я передумал. Он улыбался.
— Удивительно, что ты сам пытался найти решение. Тебе так не хочется проигрывать?
Не хотелось. И из-за всех трудов, что мы вложили, и из-за того, что противник победит нечестным путём, даже не дав мне нормально сыграть. Если честно, я был в ярости. Мне хотелось ворваться в гримёрку Чхэ Досана, разнести всё и избить его. Я еле сдерживался — это было необычно. Мне было непривычно так сильно зацикливаться на чём-то и позволять эмоциям вырываться наружу. Это никак не было связано с прошлым и чувством вины.
— Даже если я поменяю вопросы, режиссёр Син всё равно не примет их сейчас.
Когда я сменил тему, псих снова спросил:
— Я сделаю так, чтобы ты выиграл.
— По твоему же плану. Ты победишь со счётом 1:0.
Но ведь у них теперь все мои ответы! Я замер.
— Ты что, думаешь, режиссёр Син не передал им ответы?
— Нет, передал. Он позвонил и сказал мне, пока тебя не было.
Наверное, он звонил, чтобы попросить денег напрямую. Может, хотел поторговаться в последний момент, прежде чем отдать ответы стороне Чхэ Досана?
— Если быть точным, он передал не всё. Только те вопросы, которые составил ты.
— Но их же восемь! И как я могу выиграть со счётом 1:0?
— Я сделаю так, чтобы выиграл.
— Первый и третий вопросы составил я, так что они не знают ответов. Проблема — второй вопрос. Здесь нужна твоя сообразительность. Сделай так, чтобы он не смог ответить: либо немного искази вопрос, либо эмоционально спровоцируй его, чтобы он начал нести чушь.
Исказить или спровоцировать? Второй вопрос был с идиомой «계학지욕» — «желание, что бездонно, как горный поток». Значит... Погоди, а что, если сделать так, чтобы он не смог открыть рот, даже зная ответ? Мне пришла в голову идея. Не знаю, сработает ли, но попробовать стоит.
— Даже если решить проблему со вторым вопросом, что насчёт четвёртого и остальных?
— Пока ведущий объявляет тему четвёртого вопроса, ты первым читай вопрос. Но не четвёртый, а под другим номером. Чхэ Досан не заметит подвоха и выдаст заученный ответ на четвёртый. А дальше — конец.
— Можно менять вопросы как захочу?
— А что тут такого? Это же прямой эфир, никто не сможет тебя остановить.
Неужели он говорит это так легкомысленно только потому, что это не его передача? Я, не скрывая подозрения, спросил:
— Но Чхэ Досан не дурак — он заметит, что ответ не совпадает с вопросом.
— Не заметит. Хочешь поспорим?
Раз уж зашёл спор, значит, он уверен в себе. Что ж, ладно. Как Чэ До Сан оказался трусоватее, чем я думал, так же он может быть и глупее, чем кажется, — и если вопрос поменять, он вполне способен ошибиться с ответом. Не он один меня разочаровал, вышел за рамки ожиданий.
— Что касается Чон Ый Чхоля... Не знаю насчёт Чэ До Сана, но этот парень, по-моему, должен был отказаться от предложения Продюсера Шина. Раньше ты с ним всерьёз и не связывался, но если мы теперь провернём ту же схему, что и со мной, у него появится шанс сразиться с тобой.
Но он же просто взял деньги и отдал ответы? Почему?
— Потому что он трус. У него в голове сейчас только один страх — как бы не проиграть. Ничего больше.
Да ладно. Это же викторина, если судить по способностям, то шансы Чэ До Сана на победу явно выше. И всё равно боится?
— В этом и разница между мной и этим парнем. Он не понимает самой важной вещи в победе. Из-за этого всю жизнь будет мне в подмётки не годиться.
— Ну конечно, ты же с рождения всё знал.
— Нет, я понял это в университете.
Не ожидал, что он назовёт конкретное время.
Мой вопрос, видимо, показался ему забавным, и он усмехнулся.
— За пределами института. Ушло целых три месяца. Благодаря этому я и понял, что ходить на занятия вообще не обязательно.
Три месяца? Он что, осваивал какую-то технику? Мне было любопытно, но он сказал, что ему пора выходить, и подтолкнул меня в спину. Как раз в этот момент открылась дверь, и за мной пришёл сотрудник. До эфира семь минут, я стоял за кулисами. Надо бы прочитать всё без ошибок. Я взял карточку с вопросами, которую держал в руках, и проверил её. Придурок отдал мне свои вопросы только когда я уже стоял за кулисами, так что я даже не успел их прочитать. Надо было поскорее хотя бы раз пробежаться по ним, но тут появился помеха.
— Я думал, Юн Джей придумает что-то пооригинальнее. А тут стратегия «1:0». Разочарован.
Похоже, сейчас вошло в моду представляться?
— А красть ответы — это оригинально?
— Зато практично. В конце концов, это бизнес, а не личная вражда. Самое лучшее — добиться своего любыми средствами и получить выгоду. Но Юн Дже на это не способен. Он никогда не гнулся, всю жизнь только и делал, что выпячивал своё самолюбие. Ему такого не понять.
Мне стало интересно, чем же на самом деле закончится это противостояние. Ведь и Юн Джей, и Чон Ый Чхоль оба утверждают, что не знают друг друга.
— А вы знаете, что Юн Дже тоже говорил о вас?
Чон Ый Чхоль с любопытством улыбнулся.
— Он сказал, что вы не сможете победить Юн Джей. Потому что вы не знаете того, что знает он.
— Обычно те, кто громко говорит, на деле оказываются пустышками.
— Я тоже так думаю. Но если он действительно за три месяца вне университета постиг нечто такое, из-за чего учёба стала не нужна, — должно же в этом что-то быть.
Мне вовсе не хотелось вставать на сторону придурка. Скорее, в моём тоне звучала насмешка. Однако выражение лица Чон Ый Чхоля странно изменилось.
— В университете... три месяца?
— А что? Боитесь, что это были три месяца в трёхлетнем возрасте?
На этот раз я действительно съязвил. Но он, став серьёзным, спросил снова.
— И что же вы тогда делали и где? Почему бросили?
— Вы же сами сказали, что Юн Джей — пустышка, одни слова. А интерес у вас, однако, немалый.
Он наконец улыбнулся и отступил. Но когда повернулся, лицо у него было нахмуренное. Неужели придурок за три месяца успел стать каким-нибудь шулером?
— «Кэ сюэ чжи юй», «дривен клир», «Тано»...
Я услышал знакомые слова. Это были ответы на мои вопросы. За минуту до прямого эфира Чэ До Сан, стоявший рядом со мной, пробормотал все мои ответы и тихо вздохнул.
— Как можно составлять вопросы такие же придурковатые, как он сам? Даже отвечать на них стыдно, ей-богу.
Он говорил не мне. Это был монолог, обращённый вперёд. Правда, достаточно громкий, чтобы я всё отлично слышал. Впрочем, что бы он там ни бормотал, мне было всё равно. Раз уж мы встретились, я хотел кое-что проверить.
— А ты знаешь, что это значит?
— Ну, вода постоянно течёт, и всё.
Чэ До Сан запнулся, но всё же объяснил значение. Видимо, Чон Ый Чхоль, когда передавал ответы, вкратце пояснил и смысл.
— Если точно — это значит, что жадность, как текущая вода, не знает предела. Не можешь обуздать свою алчность, крадёшь и считаешь это нормальным — это как раз про тебя. Так что запомни хорошенько.
Едва я договорил, как со сцены раздались аплодисменты и заиграла сигнальная музыка. На этот раз ведущий-комик снова произнёс вступительные слова, потом снова хлопали и гремела музыка. А затем нас обоих пригласили на сцену.
Пол и стены, всё вокруг было залито ярким разноцветным освещением. Выглядело безвкусно. Каждый раз, когда ведущий произносил какую-нибудь фразу, свет начинал мигать, до смерти пугая зрителей в зале. Почему сцену так бездарно оформили, я узнал позже — оказалось, что это была площадка для трот-выступлений, которую поспешно арендовали. С ума сошли, что ли? Разве что решили специально ослепить всех трот-певцов.
— По результатам жеребьёвки, проведённой заранее, первым задавать вопросы будет Чэ До Сан. Итак, первый вопрос. Тема — ассоциативная викторина по трём подсказкам. Чэ До Сан, начинайте.
Чэ До Сан поднял в руке такую же карточку, как у меня.
— Третье место в рейтинге, глава, 1880 год.
На его лице расплылась улыбка. Мол, я знаю твой уровень, так что не стал заморачиваться — ну как тебе? Я поднял руку к ведущему.
— А, шанс! Сразу на первом вопросе.
Ведущий, хоть и растерялся, но не переставал улыбаться и спросил:
— Есть какая-то особая причина использовать шанс на первом же вопросе?
Ведущий на миг забыл, что идёт прямой эфир, и замолчал, но быстро спохватился и продолжил:
— У вас есть выбор: интернет-поиск или звонок другу. Что будете использовать?
— К кому вы хотите обратиться за помощью?
На лице ведущего снова отразилось замешательство. Но мне всё равно передали мобильный телефон, подключённый к микрофону, и я набрал номер придурка. Пока шли гудки, я втайне надеялся: пусть Юн Дже не сможет ответить и опозорится в прямом эфире.
Раздался голос придурка. Отсчёт пошёл — у меня было 60 секунд.
— Слушай задание: третье место в рейтинге, глава, 188...
Я не отреагировал. Во-первых, я не знал такого слова и сначала подумал, что он просто ляпнул что попало. Но, взглянув на Чэ До Сана, понял, что ошибся. Я повесил трубку и назвал ответ:
Чэ До Сан усмехнулся с ноткой удивления.
Тут же замигала осветительная аппаратура, грозившая лишить меня зрения. На большом экране позади нас крупными буквами высветился ответ. Чэ До Сан принялся нудно объяснять, что Гокстад — это и название места, где был найден корабль викингов, и имя самого корабля, что раскопки начались в 1880 году, судно использовалось для захоронений, и так далее. Теперь настала моя очередь задавать вопрос.
— Бросать кости, работа Сай Томбли 1962 года, смерть в возрасте 55 лет.
Я с нетерпением ждал. Первый вопрос — тот самый, на который Чэ До Сан не знал ответа. Интересно, как он поступит. Может, как и я, использует шанс и позвонит Чон Ый Чхолю? Сможет ли тот сразу ответить на вопрос придурка? Хотя придурок-то ответил на вопрос Чэ До Сана на удивление легко.
— Чэ До Сан, время почти вышло... три, два, один. Так, ответа вы так и не дали.
Чэ До Сан не стал использовать шанс. Может, потому что знал целых восемь ответов и не видел в этом нужды?
— Ли Тхэ Мин, назовите ваш ответ.
— А разве не на субтитрах появится?
Ведущий снова растерялся. Он неловко улыбнулся и протянул руку в сторону экрана.
К счастью, ответ появился. Похоже, придурок всё-таки передал его.
Знакомое имя. Это что, не ночной клуб? Впрочем, сейчас не до того. Важно другое — теперь счёт 1:0. Осталось только удержать это преимущество. Я сам не заметил, как превратился в очередного придурка, который свято верит в план придурка.
— Второй вопрос — чэнъюй. Чэ До Сан, ваш ход.
— «Шило в мешке». Образное выражение: талантливый человек, даже скрываясь, всё равно привлекает к себе внимание. Хотя мне и неловко, но этот образ использовал профессор, который наблюдал за нашим первым поединком, говоря обо мне.
Сказав «мне неловко», этот парень довольно ухмыльнулся. Я пристально посмотрел на него.
— Вы говорите, это про вас, Чэ До Сан?
Ведущий начал отсчёт. Когда осталась одна секунда, я назвал ответ:
Повисла тишина. Видимо, это был не ответ. Но ничего страшного — улыбка с лица Чэ До Сана исчезла.
— А... Ли Тхэ Мин, это прямой эфир, так что, пожалуйста, используйте приличные выражения. Не могли бы вы назвать ответ ещё раз?
Из зрительного зала донеслись сдерживаемые смешки. Ведущий в панике попытался исправить ситуацию, и на экране появился правильный ответ:
Я впервые слышал это выражение. По словам Чэ До Сана, я должен был слышать его ещё в прошлой игре, но оно казалось совершенно незнакомым. Даже если бы я услышал его в третий раз, вряд ли бы запомнил.
— Ли Тхэ Мин, задавайте свой вопрос.
Я опустил взгляд на вторую карточку, затем поднял глаза. Если я просто прочитаю как есть, этот парень, скорее всего, ответит правильно. Значит, нужно сделать так, как сказал придурок — вывести его из себя.
— Чэнъюй, который описывает воду, непрерывно текущую в горной долине, — и это как раз про вас, Чэ До Сан. Что же это? Только, для справки, это не «чхираль ёмбён».
Снова раздались чьи-то смешки, но они быстро стихли. Ведущий покосился на продюсера и снова сделал мне замечание, чтобы я объяснял нормально. Чэ До Сан на губах улыбался, но глазами сверлил меня. Отлично, чем больше злости — тем легче мне будет объяснять дальше.
— Чэ До Сан, вы себя очень хорошо знаете, так что, думаю, лишних пояснений не требуется.
Ведущий переводил взгляд с одного на другого, а затем спросил у Чэ До Сана. Будете отвечать? Тот посмотрел на меня и криво усмехнулся. Да, усмехайся. У тебя впереди ещё много вопросов, так что ошибайся спокойно, сукин ты сын.
— Ну не знаю... Может, «кунге ильхак»?
Я тоже посмотрел на него и усмехнулся в ответ. Мы так улыбались друг другу, но атмосфера в студии словно заледенела. Второй вопрос тоже закончился. Счёт всё ещё 1:0.
— Переходим к третьему вопросу. Тема — термины, связанные с симптомами и явлениями.
Чэ До Сан задал вопрос первым, и я снова ответил, что не знаю. Теперь мне было всё равно, какие вопросы он задаёт.
— Тогда ваш вопрос, Ли Тхэ Мин.
Я поднял карточку, которую придурок передал мне прямо перед эфиром. Читал нарочно медленно, боясь ошибиться, так как заранее не успел просмотреть.
— Один из народных методов лечения, передаваемых из поколения в поколение на протяжении тысяч лет. Обычно его характерная особенность — пить вот это, которое исходит из собственного тела.
— Считается, что если пить это, то помогает при различных видах рака, болевых синдромах и кожных заболеваниях. До сих пор многие следуют этому методу, но нужно быть осторожными с побочными эффектами. Особенно осторожным следует быть, когда пьёшь чужое. Иногда люди пьют чужое не с лечебной целью, а по другим причинам, и в таких случаях возникает много проблем. Это происходит потому, что компоненты принятых лекарств остаются в этом самом «этом» и могут повлиять на того, кто пьёт.
К тому моменту, как я дочитал до этого места, я уже почувствовал, что что-то не так. Я поспешно перешёл к следующей строке.
— Например, если пить «это» у пациента, принимающего лекарства от гипертонии, из-за компонентов этих препаратов у пьющего может временно нарушиться давление... возможен обморок из-за гипотонии, сопровождающейся головокружением... так что нужно быть осторожным.
Мой голос становился всё медленнее. Продюсер и помощник режиссёра подавали мне знаки, но я не мог оторвать глаз от карточки. Наконец я поднял взгляд. Я увидел Чэ До Сана. Он стоял бледнее меня, застывший как изваяние. Ах, ты знал. Ты знал. Я дочитал последнюю часть карточки:
— То, что также называют «жидким золотом», — что это?
«Я хочу каждый день пить твоё золото. Поэтому если любишь меня, если не хочешь сделать мне больно — не принимай лекарства».
Тайна, которую Хан Ри Ён пыталась скрыть ценой своей жизни, появилась на экране в виде ответа.
Вспыхнул свет. Ведущий что-то говорил, зрители хлопали. Но я видел только Чэ До Сана. Он больше не улыбался. Его зрачки метались, даже рука, сжимавшая карточку, казалось, дрожала. Последующие вопросы он читал тихо, голос срывался. Даже когда я отвечал «не знаю», он уже не радовался. Снова настала моя очередь задавать вопрос. Я посмотрел на свою карточку. А затем достал другую — ту, что лежала за ней.
— На суахили, языке, распространённом в Африке, как будет слово «пять»?
Ведущий нахмурился и заглянул в свою карточку. Тема четвёртого вопроса была «спортивные термины». То, что я только что прочитал, было пятым вопросом. Ведущий перелистывал свои записи, видимо, обнаружив несоответствие. Пока он растерянно мялся, я сам задал вопрос Чэ До Сану.
От моего оклика он очнулся от своих мыслей и поспешно открыл рот:
— Дривен клир. Ответ — дривен клир.
Когда прозвучало английское слово, люди отреагировали с недоумением. Чэ До Сан, видимо, тоже почувствовал на себе их взгляды. Только тогда он растерянно огляделся по сторонам. А когда на экране появился правильный ответ, он застыл как вкопанный.
С этого момента, как только я зачитывал пятый вопрос, пророчество придурка начало сбываться.
— Одна из наступательных техник в бадминтоне, при которой волан летит на уровне, едва касающемся или не касающемся вытянутой ракетки соперника, и падает глубоко у линии, — что это за техника?
На экране высветился ответ: «Дривен клир», и в зале поднялся гул. Поединок в тот день завершился в точности по плану придурка. Чэ До Сан после этого не проронил ни слова. Счёт 1:0. Моя победа.
Несколько дней я был главной темой для разговоров. Правда, Чэ До Сан стал ещё более известным. Из-за этого прямого эфира доска объявлений кабельного канала была перегружена, а сама трансляция, по своему накалу приближавшаяся к техническому сбою, быстро разлетелась по интернету. Люди дошли до того, что вырезали и анализировали каждое выражение лица моё и Чэ До Сана в кадре.
Мнения разделились, но в итоге возобладала версия, что Чэ До Сан заранее раздобыл мои ответы на вопросы, начиная с четвёртого, а я, узнав об этом, вышел из себя.
Ещё забавнее было то, что сразу после окончания прямого эфира показали рекламу громкого фильма от K Agency, в котором снимался Чэ До Сан. Так что фильм ненадолго тоже стал темой обсуждения. Благодаря участию Чэ До Сана ему досталась бесплатная реклама на устах зрителей, однако у фильма, который ещё даже не вышел в прокат, уже сложилась дурная репутация.
До этого момента всё, что я рассказал, — это то, что поведал мне Хансу. Даже если я не хотел слушать, этот парень всё равно продолжал трепаться, так что мне волей-неволей пришлось узнать всю эту историю. Со стороны Чэ До Сана вышло опровержение — мол, слухи не соответствуют действительности, и распространителей клеветы будут привлекать к ответственности. Заявили жёстко.
Благодаря этому через несколько дней шум вроде бы поутих, но тут продюсер Син дал интервью, и огонь разгорелся снова. Он сказал, что в последнем выпуске остался ещё более ошеломляющий поворот, так что зрителям стоит ждать. Какой ещё поворот? Что, Чэ До Сан на самом деле инопланетянин?
Что бы он там ни готовил, после прямого эфира съёмок больше не было. Продюсер, которого я уже трижды отшивал, сам сказал мне, что монтаж последнего выпуска уже завершён. В любом случае, было ясно, что рейтинги финала, который покажут на этой неделе, оправдают ожидания канала. Как говорится в этом бизнесе, они сорвут джекпот.
Но мне до этого не было дела. Сразу после окончания прямого эфира меня буквально похитили — затолкали в машину и повезли в Канвондо. Только под утро я добрался до глубоко в горах расположенного пансионата. Там меня ждал режиссёр независимого фильма, в котором я раньше снимался.
Тот фильм, на который он потратил все свои сбережения, был приостановлен на середине из-за личных обстоятельств режиссёра. Но теперь вдруг бесплатно нашлась локация, а необходимое оборудование и съёмочная группа чудесным образом освободились именно в нужное время. Не хватало только актёра. Поэтому я гнал по ночной трассе, чтобы оказаться здесь.
Едва успев поспать два часа, с утра мы начали съёмки. Несколько дней пролетели как один миг. Я забыл обо всём, что связано с Чэ До Саном, — кроме разве что списка сообщений, который из-за Хансу за несколько мгновений заполнился до трёхсот. Вспоминать было просто некогда.
Режиссёр хотел персонажа, который становится ребёнком из-за страха и ужаса, испытываемого в одиночестве. Поэтому я каждый день катался по опавшим листьям и голосил что есть мочи, изображая человека, который заблудился в горах, храбрится, но внутри трусит. По-настоящему прочитать бесчисленные сообщения от Хансу я смог только, вернувшись в Сеул.
— Хён! Вы что, сдохли?! Умерли, что ли?! У нас в компании сейчас полный переполох! Вы ведь не подохли, не успев увидеть такое отличное зрелище?!
Последнее сообщение пришло час назад. «Отличное зрелище», значит. Если бы я отлупил этого парня прямо посреди фойе «Дрим», было бы куда более захватывающее зрелище. Но сейчас не время. Я несколько часов просидел за рулём и устал.
Вождение — дело моего роуд-менеджера, но в первый же съёмочный день начальник Пак лично приехал на площадку и забрал придурка. Я уловил краем уха, что тот отказывался двигаться с места, пока не найдёт кого-то, и что придурок должен был поехать сам.
В остальном же, судя по тому, как успешно продвигались американские дела, начальник Пак — сияющий от удовольствия — делал вид, что мы знакомы, но после того как босс раскрыл свою волшебную записную книжку, он даже не смотрел в мою сторону. А придурок уехал сразу же, не объяснив ровным счётом ничего.
Когда ты узнал тайну Хан Ри Ён? Ты специально спланировал, чтобы раскрыть её во время прямого эфира? Всё это — твой сценарий? Может, и к лучшему, что его нет рядом, — я не смог бы даже спросить. У меня уже возникли такие подозрения, будто он плетёт заговоры против всего мира. Возможно, это просто совпадение. Возможно, обстоятельства просто сложились в его пользу. Или просто... чёрт, возможно, он просто слишком умён.
Когда я заглушил двигатель, на заднем сиденье проснулся босс, который всю дорогу храпел. Управляющий, по крайней мере, менялся с водителем за рулём, а босс всё время в пути только и делал, что покупал еду на придорожных станциях, ел, спал, опять ел и опять спал. А затем сказал:
От чего? От того, что сидел на заднем сиденье и переваривал? От того, что слишком долго разлёживался?
— Тяжело, когда сразу после еды в машине засыпаешь.
Оказалось — и то, и другое. И ещё кое-что:
— Когда Джея нет, долгая дорога кажется одинокой.
Неужели от такой тоски он умял целых пять порций картошки на придорожной станции? Я уж думал, он подсел на неё.
— В следующий раз обязательно поезжайте с Джеем. Вы всё равно рядом со мной делать нечего...
Я уже собирался сделать ему замечание в открытую, но, взглянув на лицо босса, осёкся. Он сидел с безучастным выражением лица и смотрел прямо перед собой. Я тоже перевёл взгляд вперёд — перед его домом из припаркованной машины выходили двое мужчин в костюмах. Они сразу направились к нам.
Подумав, что ситуация может быть опасной, я выставил руку, загораживая его, и хотел выйти первым. Но тут я услышал его бормотание:
— Похоже, Хан Ри Ён очень спешит.
— Номерной знак той машины — от дистрибьюторской компании, где Хан Ри Ён числится директором.
Откуда он это узнал, только взглянув на номер? В отличие от меня, ошарашенного, он, похоже, уже оценил ситуацию и добавил:
— Раз Джей не хочет с ней встречаться, она пришла сюда.
Мысли спутались. Пытаясь сообразить, что происходит, я задал главный вопрос:
— Это всё из-за той тайны Хан Ри Ён, которая вскрылась во время прямого эфира?
— Конечно. Ей не до тебя — у неё свои дела, она не стала бы вызывать тебя, чтобы разбираться с племянником. Сейчас Чэ До Сану некому прикрыть спину, он не может даже залечь на дно и только ноет.
— Вы говорите так, будто сами это видели.
Босс никак не отреагировал. Что за чушь? Прямо как будто и правда видел.
— Узнал, когда посмотрел прямой эфир.
Но он не выглядел удивлённым. Всё это время, пока мы были на съёмках в провинции, я ни разу не видел, чтобы он обсуждал прямой эфир с управляющим. Наоборот, он был занят тем, что проводил встречи с участниками съёмочной группы, поскольку, по его словам, они не провели должного собеседования. Я как раз начинал подозревать, что они с управляющим заранее знали о Хан Ри Ён.
Босс повернулся ко мне. В тёмном салоне машины, всего на мгновение, я забыл, на кого смотрю. Его внезапно сузившиеся глаза были леденящими.
— Зачем тебе знать, что у меня в голове?
Ответ вырвался сам собой, но это была правда, которую я неосознанно выдал. К счастью, выражение его лица смягчилось.
— Ты сейчас мысленно меня обзывал?
Мы на мгновение застыли в напряжённом взгляде друг на друга. Спустя некоторое время босс первым уступил:
Да, — ответил я покорно, но тут раздался стук в стекло. Двое мужчин в костюмах, ждавшие снаружи, не выдержали и постучали по окну. Босс спросил:
К Хан Ри Ён? Если пойти, можно было бы увидеть кое-что интересное. Наверняка она бы допытывалась, где Юн Джей, умоляла бы уговорить его встретиться, и всё в таком духе.
— Вы ведь Ли Тхэмин? Пройдёмте с нами...
— Не пойду. Передайте госпоже Хан Ри Ён, что уже поздно, так что пусть помоет ноги и ложится спать.
Похоже, её и правда прислали. Оставив остолбеневших мужчин позади, мы с боссом бок о бок вошли в дом. Проходя через сад, он спросил меня:
— Чтобы помыть ноги и лечь спать.
Было темно, но я заметил, как дрогнули его губы.
Пропущенных звонков — семнадцать. Раз уж дошло до восемнадцатого, наверное, стоит ответить. Я взглянул на часы — уже девять. Я приехал на рассвете, сегодня никаких планов, только отдых. Тяжёлая неделя. Сложным в этих съёмках был не столько суровый быт независимого кино, сколько режиссёр, полный энтузиазма. Я столько раз катался по склонам, что всё тело было в синяках. От непрекращающегося телефонного звонка я открыл глаза, и каждая мышца закричала от боли.
Ах, как же громко. Я отодвинул телефон от уха.
— [Хён, вы вообще где? Всё ещё в Канвондо? Когда вернётесь в Сеул? У нас тут переполох, почему вы не приезжаете?]
От его голоса у меня загудело в голове.
— [Здесь ещё громче! У нас сейчас у офиса толпа репортёров — настоящий переполох! Никто не знает, где твой новый кабинет, так что все журналисты привёрлись сюда и торчат здесь.]
Мне было любопытно другое, а не то, зачем они пришли и почему устроили скандал.
— Ты же знаешь. Почему им не сказал?
— [А? Можно было сказать? Я просто подумал, раз они сами не нашли, значит, это тайна... Ну, точнее, Чо Хён сказал не разбалтывать.]
Если журналисты набегут в местный торговый центр, будут одни проблемы.
— [Хорошо, не скажу. Если честно, мне просто угарать смешно, когда вижу, как эти репортёры толпятся у «Дрима» и ищут тебя. Ты бы видел лица тех, кто раньше насмехался над тобой и директором Юном, когда вас выгнали, — они просто киснут! И ещё тут странные слухи ходят. По поводу фильма «Мэш»...]
— [Хён, подожди! А тебе не интересно, почему журналисты сбежались?]
Обязательно должно быть интересно? Как только я это сказал, Хансу принялся читать мне нотации — что я всегда такой безучастный, не проявляю профессионализма и так далее.
— [Со стороны Чэ До Сана вышла статья, где говорилось, что у него было много проблем во время съёмок. Тогда продюсер Син вчера ночью выложил пятиминутный тизер, и это просто бомба!]
По словам Хансу, сначала появился тот же трейлер, что был перед первым выпуском. А за ним — неотредактированные, настоящие кадры.