Войти в роль • Deep In
Гао Чжун тяжело дышал, на коже выступила тонкая испарина. Хотя всё уже закончилось, Фан Чжи всё ещё обнимал его со спины, словно не добившись своего, сжимал его плечи и целовал мягко и настойчиво. Они лежали на полу в гостиной, по телевизору откровенно крутили порнофильм — двое волосатых белых мужчин сплетались воедино и мычали. Гао Чжун чувствительно поджимал пальцы ног, весь красный, съёжившись в комок.
— Мы так... — Фан Чжи спустился поцелуями к его подмышке: — Кто мы друг другу?
Гао Чжун дрожал от его прикосновений, легонько отталкивал его лицо. Фан Чжи тут же поймал его пальцы зубами, тёр их клыками: — Я... кто тебе?
Гао Чжун невнятно пробормотал что-то. Фан Чжи не расслышал, повернул его подбородок к себе и увидел, как спадает с него только что пережитая страсть, — он выглядел особенно холодно-прекрасным, когда сказал:
— Ты уже разобрался с теми, на стороне?
— На стороне? — Фан Чжи даже не задумался: — У меня вообще никого нет на стороне.
Гао Чжун промолчал, попытался выскользнуть из его объятий, но Фан Чжи упрямо тянул его к себе. В этот момент на диване зазвонил телефон: *Goodbye my almost lover, goodbye my hopeless dream*...
Гао Чжун слышал эту песню слишком много раз: «Прощай, моя почти любимая, прощай, моя безнадёжная мечта», — но никогда она не была ему так противна, как в эту минуту. Фан Чжи схватил трубку, и Гао Чжун краем глаза увидел номер — очень знакомый, звонили из его дома.
Фан Чжи отпустил его и пошёл на кухню:
На том конце провода плакала Цзо Линьлинь:
— Чарльз, ты занят? Можешь приехать?
— Что случилось? Скажи по телефону.
— Нет, приезжай, приезжай сейчас же! — она закричала истерично: — Я сойду с ума, я не могу так больше жить!
— Эти слова ты не должна говорить мне, — Фан Чжи вздохнул: — Не звони больше. Он хотел повесить трубку, но Цзо Линьлинь вдруг успокоилась и сказала раздельно, по слогам:
— Если не приедешь, я вскрою себе вены.
Эти два слова заставили Фан Чжи вздрогнуть. Только спустя мгновение он смог выговорить:
— Я не могу успокоиться! — Цзо Линьлинь знала, что уже одержала победу. — Чарльз, через полчаса, если ты не приедешь, я покончу с собой!
Связь оборвалась. Фан Чжи растерянно покрутил телефон в руках, затем вернулся в гостиную:
Гао Чжун уже выключил телевизор, голый, откинулся на диван, выглядел расслабленным и курил:
Фан Чжи начал одеваться. Сигарета медленно догорала у Гао Чжуна в пальцах, вот-вот должна была погаснуть. Гао Чжун сказал:
— Если ты не уйдёшь, я могу пообещать тебе одно желание. — Фан Чжи не заметил бы, но рука, держащая сигарету, дрожала: — Что угодно, что ты попросишь.
Фан Чжи оделся и покачал головой:
Гао Чжун недавно купил новый «Ягуар», тонировку на стёкла ещё не успели наклеить.
— Хорошо, — сказал он. — Поезжай помедленнее.
Фан Чжи ушёл. Гао Чжун закурил ещё одну сигарету, курил и вытирал тыльной стороной ладони под носом — туда стекали и слёзы, и сопли, всё липкое. Выкурив три-четыре сигареты, он накурился, пошёл в ванную, открыл кран и стал плескать в лицо ледяную воду.
Песня крутилась в голове: «Прощай, мой почти возлюбленный, прощай, моя безнадёжная мечта». Ему казалось, что он больше не выдержит. Кровавую дыру в груди не заполнить бесконечным сексом днём и ночью. Он хотел просто уйти, как в той песне: «Я стараюсь не думать о тебе, не мог бы ты просто оставить меня в покое?»
Он уже почти принял решение, как вдруг резко обернулся и увидел на белоснежной раковине несколько капель чего-то очень знакомого, плотного телесного цвета. Похоже, пролилось случайно. Он проследил взглядом за направлением влажной дорожки — она вела к шкафчику за зеркалом.
Он не имел привычки что-либо хранить в шкафчике за зеркалом, но знал, что многие, кто вернулся из Европы или Америки, там держат вещи. С тревогой он резко открыл его, взглянул всего на мгновение и зажал рот ладонью.
Минут через двадцать Фан Чжи уже был на месте. Цзо Линьлинь открыла ему дверь и с порога бросилась к нему в объятия, откровенно говоря что-то вроде «я скучала», «я люблю тебя». Фан Чжи отталкивал её и одновременно оглядывал комнату — кругом было чисто и аккуратно, ничего не похожего на проблемы.
— Всё выглядит нормально. Что именно ты не выносишь?
— Я не выношу одиночества, — она мягко прижалась к его груди, явно подкрасившись. — Ты же знаешь, я избалована, мне тяжело без внимания.
Фан Чжи знал: она всегда хотела получить всё без труда — и в духовном, и в материальном плане.
Он развернулся, но Цзо Линьлинь тут же обогнала его и встала перед ним:
— Я жалею, Чарльз, очень жалею!
Фан Чжи попытался отодвинуть её, но она отступила назад и загородила собой весь проём:
— Дай мне ещё один шанс, — она действительно заплакала, слёзы были такими настоящими: — В этот раз я обязательно буду ценить!
Фан Чжи стоял в растерянности:
— Не может быть! — она покачала головой: — Ты всё ещё злишься на меня. Я признаю свою вину, разве этого недостаточно? — Она приблизилась, пытаясь взять его за руку, но Фан Чжи резко отдёрнул ладонь. Ей стало немного неловко: — Меня обманул Гао Чжун, я не думала, что он такой бессовестный…
— Не смей клеветать на него! — Фан Чжи не мог позволить ей говорить такое — это был его самый дорогой человек.
— Я клевещу? — Цзо Линьлинь широко раскрыла глаза, не веря в такую «несправедливость» со стороны Фан Чжи: — Ты его не знаешь, нет никого жестокосерднее его! — Она повысила голос: — Он никого не любит, только себя!
Где-то глубоко внутри Фан Чжи кольнуло, он словно поколебался, на лице появилась растерянность:
— Всё не так, как ты говоришь…
— Именно так, как я говорю! — Напротив, Цзо Линьлинь стала более напористой: — Он всегда свысока, все носят его на руках, а он когда-нибудь относился к кому-то всерьёз? Думаешь, он считает тебя другом? Если бы не болезнь, ему бы и дела до тебя не было!
Фан Чжи стало трудно дышать. Он подошёл к ней, пытаясь отодвинуть её и уйти, но Цзо Линьлинь воспользовалась моментом и бросилась к нему, покачивая изящным станом, с нежной, как вода, грацией, отчаянно прижимаясь к нему и целуя его сухие губы. Бывшая девушка пылала страстью, но Фан Чжи чувствовал только отвращение — неверная возлюбленная, лицемерная и корыстная женщина, но это было неважно. Важно было то, что она была не тем человеком, который жил в его сердце.
— Отпусти меня! — закричал он и легко вырвался. Цзо Линьлинь не сдавалась, снова прильнула к нему, продолжая цепляться — это было похоже скорее на борьбу, чем на ласки. Они почти дрались. Фан Чжи, доведённый до крайности, выпалил:
— У меня есть любимый человек!
Цзо Линьлинь опешила, затем холодно усмехнулась:
— Кого ты обманываешь? — с той насмешливой интонацией, которую она так часто использовала с ним раньше: — Кроме меня, ты вообще видишь других женщин?
Фан Чжи на мгновение потерял дар речи, затем вздохнул:
— У меня есть основания быть самоуверенной, — она гордо вскинула подбородок, и линия шеи стала ещё более изящной. — Ты думаешь, я не понимаю, почему ты поставил именно эту мелодию на звонок?
Фан Чжи молчал. Она решила, что попала в точку, и самодовольно продолжила:
— Стоит мне пальцем поманить, и ты…
— Я гей, — Фан Чжи не дал ей договорить. — Я люблю мужчину.
Цзо Линьлинь, казалось, не поняла. Она наклонила голову и странно посмотрела на него.
— Мы уже живём вместе, — добавил Фан Чжи.
Цзо Линьлинь побледнела, но всё ещё улыбалась:
— Это правда, — Фан Чжи теперь не спешил уходить, расслабленно прислонился к стене в прихожей. — На всю жизнь.
«На всю жизнь» — Цзо Линьлинь почти поверила ему. Никто не станет шутить своей ориентацией.
— Это из-за меня? — спросила она дрожащим голосом. — Потому что я тебя ранила?
— Нет, — лицо Фан Чжи было таким нежным, что в этой нежности совсем не осталось места для неё. — Только встретив его, я понял, что такое любовь. Это не ужины, не прогулки и не кино. Это жизнь и смерть, это разрывающее сердце!
Только тогда Цзо Линьлинь заплакала по-настоящему — не оттого, что бывший возлюбленный охладел, а от унижения её попыток добиться его расположения и от осознания тупика, в который завели её собственные поступки. Она отчаянно цеплялась за последнюю надежду:
— Ты ошибаешься, — она начала расстёгивать пуговицы на ночной рубашке. Под ней не было бюстгальтера — она обнажила две белые груди. — Я покажу тебе, как выглядит мужская любовь!
Фан Чжи взглянул лишь мельком и отвернулся. Цзо Линьлинь, полуголая, попыталась схватить его за ремень. Фан Чжи сильно оттолкнул её. Она не могла приблизиться к нему, но вцепилась в его руку и со всей силы укусила за основание большого пальца. Как обезумевший зверь, она с красными от ярости глазами не разжимала челюстей, сжимая запястье Фан Чжи обеими руками, но оно было каким-то скользким, и она с трудом удерживала его. Что-то было не так. Она поднесла руку к глазам — на ладони остался липкий слой тонального крема.
— Что это… — удивлённо пробормотала она и посмотрела на запястье Фан Чжи — там, наполовину скрытые рукавом, пересекались несколько шрамов.
Гао Чжун зажимал рот ладонью. В шкафчике были одни лекарства — тёмно-коричневые пластиковые бутылки с разноцветными широкими этикетками. Некоторые из них он хорошо знал — в самые тревожные и тяжёлые моменты Фан Чжи прописывал их ему. Они снимали депрессию и подавляли склонность к саморазрушению.
Слёзы хлынули внезапно. Он в панике хватал бутылочки, ставил их обратно, пытался разобрать английские надписи на этикетках, руки так сильно тряслись, что несколько штук упало на пол. Взгляд скользнул вниз, и на самой нижней полке он заметил маленький флакончик, похожий на косметическое средство. Он прочитал описание — это был консилер.
Гао Чжун зажимал рот ладонью. В шкафчике были одни лекарства — тёмно-коричневые пластиковые бутылки с разноцветными широкими этикетками. Некоторые из них он хорошо знал — в самые тревожные и тяжёлые моменты Фан Чжи прописывал их ему. Они снимали депрессию и подавляли склонность к саморазрушению.
Слёзы хлынули снова. Он в панике хватал бутылочки, ставил их обратно, пытался разобрать английские надписи, руки тряслись, несколько штук упало. Взгляд скользнул вниз, и на самой нижней полке он заметил маленький флакончик, похожий на косметическое средство. Он прочитал описание — это был консилер.
В голове раздался глухой гул, хрупкие нервы перегорели, как предохранители, искрили и никак не могли соединиться снова. Гао Чжун стоял перед раковиной как бестолковый дурак — тупой, неподвижный. Где-то на грани слышался мужской плач. Он провёл рукой по лицу — слёзы уже высохли. Так кто же плачет?
Выйдя из ванной, он прислушался — звук доносился не из окна и не от соседей. Резко обернувшись, он понял: это плакал тот, кто был внутри него. Слёз он пролил слишком много — когда по ночам сжимался в углу, когда жадничал тепла Фан Чжи, когда раздвигал ноги перед чужими мужчинами. Он плакал так мучительно много раз, но оказалось, что сейчас — больнее всего. Боль настолько острая, что не вырвалось ни звука.
Он принялся искать телефон, чтобы позвонить Фан Чжи. Достал его с журнального столика, куда бросил во время недавней близости, уже собирался набрать номер, как вдруг хлопнула входная дверь. Фан Чжи вошёл, снимая пальто, и с удивлением посмотрел на него:
Он направился прямиком в ванную. Гао Чжун поспешно окликнул его:
Внезапно завибрировал телефон. Гао Чжун вообще не собирался отвечать, но, взглянув на определитель номера, приподнял бровь и нажал на громкую связь.
— Гао Чжун, — голос Цзо Линьлинь раздался в комнате. Фан Чжи тут же остановился у двери ванной и с тревогой посмотрел на него. Гао Чжун молчал, слушая, как она медленно говорит: — По идее, после расставания я не должна тебе звонить, но это… я считаю, что должна сказать. — Она замялась. — Фан Чжи… держись от него подальше.
— Почему. — Голос Гао Чжуна звучал бесстрастно, но глаза были влажными, он мягко, с оттенком насмешки смотрел на Фан Чжи. Тот стоял тихо, слушал, слегка смущённо покачивая плечами.
— Он гей, — голос Цзо Линьлинь звучал с пренебрежением. — Когда я знакомила вас, я правда не знала. И, говорят, он уже живёт с мужчиной. Только представь…
Она продолжала что-то говорить, но Гао Чжун неожиданно перебил её:
Цзо Линьлинь замолчала на мгновение — видимо, удивилась. Её тон сразу изменился:
— Я… просто переживаю за тебя. Мы были вместе так долго, между нами ведь что-то было…
Гао Чжун, казалось, не слушал её. Он небрежно прервал:
Фан Чжи перестал покачиваться, выпрямился, поправил очки и пристально посмотрел на Гао Чжуна. Тот встретил его взгляд и легко, раскованно улыбнулся:
— Тот, с кем он живёт, — это я.
С этими словами он сбросил вызов и направился к Фан Чжи. Тот смотрел на него как на радугу, как на луч света — заворожённо, с застывшими скулами, весь напряжённый и взбудораженный. Чем ближе подходил Гао Чжун, тем сильнее дрожал Фан Чжи. Он незаметно втянул носом воздух — от Гао Чжуна пахло никотином. Для него этот слабый запах был как афродизиак. Он протянул руку и осторожно коснулся трепещущих ресниц.
— Куда ты ходил? — спросил Гао Чжун, пока телефон в руке продолжал вибрировать.
— Ты всё знаешь, — ответил Фан Чжи, влюблённо вглядываясь в его губы.
— Говори, — Гао Чжун послушно потянулся к нему губами.
Фан Чжи не сдержался и поцеловал его. Один раз — мало, он целовал снова и снова, коротко и жадно:
— У неё нестабильное состояние, я…
Внезапно Гао Чжун втянул его губы в поцелуй, встав на цыпочки, с усилием потянул его за плечи. Фан Чжи тут же поддержал его за талию, прижал крепко — они стояли, сплетённые, как два скованных узника, готовые упасть, поддерживая друг друга в этом тесном пространстве.
— М-м-м… — Фан Чжи что-то промычал, слов было не разобрать, но Гао Чжун знал — он говорил: «Я люблю тебя». С первого раза невнятно, Фан Чжи повторил. Чем больше он говорил, тем яростнее Гао Чжун целовал его. И в тот момент, когда Фан Чжи совсем потерял голову от чувств, Гао Чжун отстранился, отбросил телефон, схватил его левую руку и резко поднёс к своим глазам.
Сначала он увидел кровавый след от зубов на основании большого пальца. На мгновение он отвлёкся, и Фан Чжи уже выдернул руку. Гао Чжун потянулся за ней во второй раз — они перехватывали друг друга, а слёзы градом катились по щекам. Увидев его слёзы, Фан Чжи тоже покраснел глазами. Постепенно их борьба утихла, словно между ними исчезла всякая преграда, они стали единым целым. Гао Чжун осторожно закатал рукав его рубашки — на самом опасном месте, над артерией, виднелись три-четыре уродливых шрама. Очевидно, он пытался не единожды.
Гао Чжун бросился в объятия Фан Чжи, и тот крепко обнял его в ответ. Два согбенных тела, поддерживающих друг друга, словно два человека, обречённых жить только друг для друга.
— Будь со мной, — Гао Чжун больше не мог позволить себе терять время, прижимаясь к его бьющемуся сердцу, спросил: — Хорошо?
— Хорошо, — Фан Чжи снова и снова целовал его волосы. — Хорошо, — повторил он, а затем вспомнил о чём-то: — Бросишь курить? Хорошо?
— Хорошо, — ответил он серьёзно. — Хорошо!
На полу горел экран телефона, который упорно вибрировал.
Оставшиеся сцены — это досъёмки. Группу привезли в частный музей современного искусства, довольно большой, в три-четыре этажа, с современными работами. Снова разделились на две группы: Чжэнь Синь и Цинь Сюньэр — в одной, Чжан Чжунь — в другой. Всё это разрозненные сцены, локации уже утверждены, обе группы снимают на третьем этаже: Чжэнь Синь — в восточном крыле, Чжан Чжунь — в западном.
Группа «Б» запускается первой: от сдержанного пустого кадра — наплыв на лицо Чжан Чжуня, профессиональное, чуткое, изысканное. На заднем плане — современная национальная живопись и каллиграфия в стиле «дацаошу» в центральном свитке, вокруг толпятся несколько статистов, играющих роли подчинённых.
Лицо у Чжан Чжуня неважное. Сегодня утром в газетах появилась «новая сплетня» про Чжэнь Синь: заголовок — «Первая звезда и первая актриса тайно встретились в отеле в Шанхае». Фотография снята великолепно: свет, ракурс, кадр — всё идеально, видно, что готовились заранее. На ней они с Цинь Сюньэр выходят плечом к плечу из «Шангри-Ла», оба выглядят слегка захмелевшими.
Чжан Чжунь вздыхает и произносит текст: «Кто вёл этот заказ?»
Статист «А» делает шаг вперёд. Чжан Чжунь показывает на целую стену: «Паспарту слишком крикливое, всё заменить».
Чжан Чжунь ослабляет галстук и смотрит в сторону атриума: группа «А» всё ещё снимает — Чжэнь Синь и Цинь Сюньэр стоят плечом к плечу перед картиной с кубистическим обнажённым телом, перебрасываются репликами, и от этого словно шило вонзается в самое сердце. Чжан Чжунь отводит взгляд, заставляя себя глубоко дышать. Чтобы отвлечься, достаёт телефон. В WeChat больше двадцати непрочитанных сообщений — все от Чжэнь Синь: «Меня подставила Ли Линли».
«Я думал, что еду по работе, так оно и было — там среди партнёров была она, я потому и не насторожился».
И так далее. Отправлены минут десять—пятнадцать назад. Чжан Чжунь и так всё знает. Он знает — и от этого ещё больнее. По сравнению с этим ему кажется, что важнее было бы объясниться по поводу той фотографии. В голове мелькает последний кадр сегодняшнего утра, по позвоночнику пробегает непроизвольная дрожь. Он закрывает WeChat, открывает Weibo — новости о романе кинозвезды и кинозвезды уже заполонили ленту. Он думал, что его имя должно было отойти на второй план, но нет — оно словно привязано к Чжэнь Синь, не отделить: «Чжан Чжунь — пощёчина самому себе!»
«Щекотливый момент — а где же Чжан Чжунь?»
— «М-м… Я, конечно, не верила в эти слухи про „киношную тень“, но после этой серии фото я, ребята, как раз поверила. Такое явное перекладывание вины и отмывание репутации — мне аж не по себе…»
Скоро следующая сцена. Сяо Дэн зовёт Чжан Чжуня на место. Сцена примерно та же. Как раз в это время группа «А» заканчивает дубль, и издалека подходит Чжэнь Синь. Он закуривает, встаёт с краю и молча смотрит в сторону съёмочной площадки. Работники группы тактично расступаются. Чжан Чжунь появляется в поле зрения: пиджак бежевого цвета расстёгнут, он стоит перед двухметровым свитком с размашистой чёрной каллиграфией — такой же вечный, как произведение искусства.
Чжоу Чжэн кричит «Стоп!» — и Чжэнь Синь тут же двигается вперёд. Чжан Чжунь знает, что он здесь, оборачивается, с каким-то страхом и в то же время надеждой ждёт. Но тут Сяо Ван выбегает в атриум и машет рукой: «Чжэнь-лаоши, следующая сцена!»
Чжэнь Синь отделяет от Чжан Чжуня всего один шаг. И этот один шаг она не может переступить. Он тушит сигарету и с досадой возвращается обратно.
Группы снимают с перерывами. Только к полудню у Чжэнь Синь появляется возможность увести Чжан Чжуня в уединённый туалет на краю здания. Зайдя внутрь и закрыв дверь, он торопливо шарит по карманам пиджака, долго ищет и наконец достаёт кольцо. Чжан Чжунь только теперь замечает, что на безымянном пальце левой руки у неё уже красуется другое.
Чжэнь Синь благоговейно поднимает кольцо перед его лицом. Чжан Чжунь смотрит на этот маленький кружок драгоценного металла, но не протягивает руки: «Тебе не кажется, что ты должен хоть что-то сказать?» — ему нужно лишь объяснение, и тогда у него будет повод простить: «Та фотография?»
Чжэнь Синь немного смущен, но ещё больше раздражен: «Что тут говорить…»
Чжан Чжуня выводит из себя эта его небрежность. Он таращит глаза, наблюдая, как он осторожно открывает одну за другой двери кабинок, заглядывает внутрь и будто бы невзначай бросает: «Ну полюбил — и полюбил, какая разница, с чего всё началось?»
«А мне есть разница!» — рявкает Чжан Чжунь. Чжэнь Синь вздрагивает от неожиданности и ошарашенно смотрит на него.
«Ты знаешь, каково это — когда мужчина в тебе внутри?» — Чжан Чжунь подходит к ней и толкает обеими руками: «Знаешь, каково это — когда тебя, как бабу, прижимают к кровати и имеют туда-сюда?!»
Чжэнь Синь опешил от его крика, но не сдаётся и орёт в ответ: «Думаешь, обидно? Ну и ладно, раз так, я дам тебе трахнуть меня один раз!»
«Да не в том дело, кто кого трахает!» — Чжан Чжунь уже дошёл до предела ярости, голос его срывается на всхлип: «Девушка, жалкое подобие достоинства, моя мать — я всё бросил, хотел только быть с тобой по-настоящему, а ты, блин, меня обманул!»
Чжэнь Синь смотрит на него с выражением полного непонимания: «Ну неужели всё так серьёзно? Та фотография…» — он думает-думает и с невозмутимым видом говорит: — «Маленькая мужская шалость, не говори, что не в курсе!»
Чжан Чжунь впился взглядом в его шевелящиеся губы, не веря своим ушам: «Всё, что можно и нельзя, мы уже сделали, а ты теперь заморачиваешься об этом…» Чжэнь Синь, кажется, превратно понял его: «Ты серьёзно? Как баба, право слово!» — он раздражённо встряхнул головой: «Я же в WeChat всё объяснил — мы с ней просто по работе разошлись, должны были закончить рано, а вернулись в три-четыре утра, потому что продюсеры потащили петь…»
— Замолчи! — Чжан Чжуню казалось, что он не знает этого человека, — от него веяло незнакомостью с ног до головы. Он сцепил руки в замок, чтобы унять дрожь: — Это я раздул из мухи слона.
Чжэнь Синь выказал выражение «правильно, что ты так думаешь», вполне довольный, с лёгкой улыбкой, с тем снисходительным мужским тоном, которым обычно успокаивают женщин: «Ну не то чтобы, главное, чтоб ты не капризничал».
Она заискивающе улыбнулась, потянулась к его руке, чтобы надеть кольцо, но Чжан Чжунь отмахнулся, кольцо упало на пол. Чжэнь Синь поспешил поднять, а он сказал:
Голос был спокоен, настолько по-настоящему спокоен, что Чжэнь Синь, присев на корточки, поднял голову. Лицо Чжан Чжуня было в контровом свете, и он слышал только равнодушное:
— Если бы я знал, что та ночь была настоящей… я бы тебя не полюбил.
Чжэнь Синь явно сдерживала гнев:
— Ты что, всё время себя накручиваешь?!
— Мне кажется, я тебя не люблю, — полуденное солнце согревало, но Чжан Чжунь оставался холодным и упрямым, как камень: — Всё это — пузыри, которые мы сами придумали. Та любовь, за которой нет возврата, — всего лишь отголосок чувств Фан Чжи и Гао Чжунь.
Чжэнь Синь сжал кулак, ободок кольца больно врезался в палец:
— Да какая разница эта фотография! — он встал, теперь уже сдерживая голос, оглядываясь: — И без неё я тебя трогаю — ты весь млеешь, шепчу на ухо — ты горишь, прижимаешься ко мне…
Чжан Чжунь дал ему пощёчину. В пустом туалете отчётливо прозвучал звонкий удар. Чжэнь Синь с яростью уставилась на него, терпение лопнуло:
— Ты любишь меня. Не меньше, чем я тебя. Так и знай!
— Ты любишь меня? — тихо возразил Чжан Чжунь. Вот так они и жили — даже ссориться боялись в голос: — А почему тогда, когда ты узнал, что я принял ту ночь за сон, — ты ничего не сказал?!
Чжэнь Синь нечего было ответить. Да, он промолчал, да, скрыл.
— Ладно, ты прав, всё по-твоему, — он безразлично махнула рукой: — С меня хватит. Расстались, так расстались!
Он развернулся и пошёл прочь, одновременно с силой швырнув кольцо — оно ударилось об пол и со звоном подскочило. Чжан Чжунь даже не успел среагировать, как дверь туалета уже захлопнулась с дребезжащим стуком.
Он постоял в оцепенении. Одиночество нахлынуло на него. Мыльный пузырь лопнул, безумная, выходящая за все рамки мечта наконец закончилась. Дыхание становилось всё чаще, слёзы начали выступать на глазах. Чжан Чжунь в панике закрыл лицо руками, покружился на месте, шатаясь, выбежал наружу. Длинный коридор уходил в обе стороны. Он слепо бросился в одну, добежал до конца — там была бетонная лестница. Он понёсся вниз, имя Чжэнь Синь застряло в горле — он не смел его выкрикивать. Таким робким, таким ничтожным он чувствовал себя, словно заблудший раб.
Добежав до первого этажа, он оказался в полуоткрытой зоне отдыха. Весенний ветерок тихо веял, на ветках уже пробивались первые почки. Он стоял, не зная, куда податься, как вдруг издалека донёсся призрачный мотив:
Это был звонок телефона Чжэнь Синь. Он мгновенно бросился туда, и ту радость невозможно было передать словами — казалось, сердце вот-вот разорвётся, кости рассыплются в прах и разлетятся по белу свету…
*I’m trying not to think about you,
Ближе, ещё ближе. Последний поворот, отделяющий внутреннее пространство от улицы. Он нетерпеливо шагнул за угол —
Но там была не Чжэнь Синь. На старой деревянной скамье сидела молодая парочка: девушка лениво положила голову на плечо парня, слушая его любимую музыку с телефона. Они подняли головы, увидели Чжан Чжуня — лишь на мгновение, и тут же этот несчастный, залитый слезами человек развернулся и убежал.
Он отбежал далеко, но жестокие строки песни всё ещё преследовали его сзади:
* Прощай, моя несчастная любовь,
Надо было знать, что ты принесешь мне боль в сердце,
Почти все влюбленные так делают …*
После съёмок группа разделилась и разъехалась по отелям. В машине Цинь Сюньэр в шутку, между прочим, предложила встретиться, и Чжэнь Синь неожиданно для всех согласился. В караоке-баре напротив отеля они сняли малый зал, сидели вдвоём на диване вплотную. Официант принёс две корзины с пивом, быстро открыл бутылку за бутылкой и аккуратно выставил их в три ряда.
Цинь Сюньэр естественно взяла Чжэнь Синь под руку, прильнула к ней и спросила:
— Пой ты, — Чжэнь Синь взяла бутылку и начала пить прямо с горла, ему явно было не до Цинь Сюньэр, но её близость не смущала. Та стала петь сама — голос у неё был хороший, в молодости она даже выпускала альбом, и манера исполнения отличалась своеобразием. Она с намёком спела *Young and Beautiful*, затем подняла бутылку в сторону Чжэнь Синь:
— Скоро съёмки заканчиваются. Жду следующего сотрудничества.
Чжэнь Синь чокнулся с ней, но ничего не сказал — только пил с какой-то отчаянной, смертельной жадностью. Цинь Сюньэр почувствовала, что с нем что-то не так. Она прижалась мягкой грудью к её плечу, заговорила, просто чтобы заполнить тишину: «Этот Чэнь — нехороший человек, вырезал мне кучу сцен». Она игриво тёрлась о Чжэнь Синь, но тот лишь безучастно мыкнул. Цинь Сюньэр обиделась: «Что это значит? Не хотел идти — не шёл бы. Кому нужна твоя кислая мина?»
Чжэнь Синь покосился на неё, глядя сквозь длинное горлышко бутылки на золотистую жидкость: «Расстался, понятно?»
«Ты? Расстался?» — Цинь Сюньэр не выдержала, фыркнула: — «Этот приём давно устарел. Да и к тому же…» — она многозначительно облизнула губы: — «Меня не надо так утруждать…» — рука скользнула по бедру Чжэнь Синь, потянулась между ног. Чжэнь Синь не реагировал, бессмысленно уставившись на экран. Пустые бутылки — штук семь или восемь — ровно громоздились у ног.
«Мне кажется, я тебя не люблю…»
Голос Чжан Чжуня врезался в память. Чем больше он пыталась забыть, тем упрямее он лез наружу.
«Всё это — пузыри, которые мы сами придумали…»
«Та любовь, за которой нет возврата, — всего лишь отголосок чувств Фан Чжи и Гао Чжунь…»
По щеке потекла слеза. Чжэнь Синь обиженно вытер её рукавом. Цинь Сюньэр с изумлением смотрел на него — на этого наивного, глуповатого парня, на его сопли и слёзы, на то, как он яростно заливает в себя водку.
«Хватит пить!» — она попыталась отнять бутылку, но Чжэнь Синь всхлипывал и одновременно боролся с ней. Бутылка перевернулась, больше половины вылилось на пол. Цинь Сюньэр отшатнулась, но Чжэнь Синь вдруг крепко обнял её — так сильно, что сердце любой женщины дрогнуло бы.
Она замерла, ожидая. В этой тесной комнате могло бы произойти что угодно. Но Чжэнь Синь просто уткнулся в неё, словно невинный ребёнок, и навзрыд зарыдал.
Именно навзрыд — взрослый человек, жалкий до неприличия. Цинь Сюньэр нетерпеливо оттолкнула его пару раз, но безуспешно. Наверное, в каждой женщине всё же есть что-то материнское. Она потихоньку, неуверенно погладила его по голове — волосы были пушистые, от выпитого отдавали теплом. Она обняла её обеими руками, как непослушную большую собаку, наклонилась и услышала сквозь сбивчивый шёпот: «Не надо заканчивать… Я хочу сниматься с тобой всю жизнь…»
Но фильм всё же должен был закончиться. Последняя сцена по графику — в доме Фан Чжи, в том красивом голубом доме. Чжэнь Синь и Чжан Чжунь стояли рядом у кухонной стойки. Средний план — сзади. Камера крутилась. Чэнь Чжэнсэнь, не отрываясь, смотрел в видоискатель.
В руке нож, на разделочной доске — спелые помидоры. Чжан Чжунь режет их, и сок вытекает, густой, как кровь. Чжэнь Синь подходит ближе, шепчет ему на ухо пошлости. Чжан Чжунь смеётся — раздражённо, почти зло, отталкивает его мокрыми руками. Чжэнь Синь льнёт снова, прижимается к его уху с наглым видом, а Чжан Чжунь, краснея, уворачивается.
Чэнь Чжэнсэнь несколько дней не мыл голову — волосы сальные, он беспрестанно чешет затылок: «Почему я снимаю средний план со спины? Потому что у моих двух главных героев глаза распухли от слёз! Но даже в этом плане со спины вы не можете нормально сыграть — стоите как зомби, это просто ужасно!»
Как только камера выключается, Чжэнь Синь и Чжан Чжунь незаметно отстраняются друг от друга. Чжан Чжунь по-прежнему сжимает нож, не двигаясь, Чжэнь Синь поворачивается и опирается на стойку, слушая, как режиссёр объясняет сцену. Лезвие ножа наклонено под тридцать градусов — в его длинном, узком зеркальном отблеске видно смутное отражение. Чжэнь Синь слушает, слушает, и вдруг резко оборачивается — Чжан Чжунь в испуге с силой опускает нож на доску, раздаётся резкий хлопок.
Чжэнь Синь, конечно, заметил это. Он стоит, ошеломлённый. Чжан Чжунь не поднимает головы. В этот момент достаточно одного тихого слова — шутки, подкола, даже насмешки, — и они бы ещё могли вернуться. Чжан Чжунь втайне ждёт, ждёт, что «его Чжэнь Синь» сделает этот шаг, как бывало всегда. Но на этот раз Чжэнь Синь отступает: «Режиссёр», — у неё краснеют глаза, она почти сквозь зубы выкрикивает: — «Дайте мне пять минут».
«Эй? А?» — Чэнь Чжэнсэнь в недоумении. Главные актёры уходят, члены съёмочной группы расслабляются. Никто не обращает внимания на Чжан Чжуня. Он один, спиной ко всем, торопливо открывает кран и позволяет дешёвым слезам уноситься потоком воды.
В выходные Фан Чжи составил компанию Гао Чжуню, чтобы тот «прогнал» машину на трассе. Дорога заняла больше двух часов — как раз доехали до стрелкового клуба под Уси, где можно было пострелять по тарелочкам. Фан Чжи отлично обращался с двуствольным дробовиком. Гао Чжунь не торопился обратно; уже стемнело, и он позвонил своему приятелю-трейдеру, чтобы остановиться в его элитном загородном клубе.
Нашли место, заселились, поужинали — была уже глубокая ночь. Гао Чжунь был так возбуждён, что не хотел возвращаться в номер. Фан Чжи взял его за руку и легонько потянул: «Ну что ты такой дикий?»
Гао Чжунь огляделся — вокруг ни души, слишком поздно — привстал на цыпочки и крепко поцеловал его прямо в губы: «Давай ещё приедем пострелять, когда будет время, хорошо?»
Фан Чжи нежно ответил на поцелуй: «Тебе так нравится? А сегодня ты, вроде, почти не стрелял».
Гао Чжунь не сказал, что Фан Чжи в оранжевых защитных очках и ярко-жёлтых наушниках выглядел потрясающе: как он поднимал ружьё, прицеливался, стрелял — каждый выстрел попадал прямо в сердце Гао Чжуня, и всё тело его содрогалось.
Они так и липли друг к другу, проходя мимо крытого бассейна. Гао Чжунь непременно потащил Фан Чжи внутрь, купил в автомате плавки, и они, дурачась, переоделись в раздевалке. Обычный плавательный бассейн — стены и потолок были зеркальными, отчего пространство казалось очень просторным. Вдоль чаши горели ночные светильники; тёмно-синяя вода колыхалась, отражаясь в ослепительно ярких зеркалах, — в этом была какая-то завораживающая красота.
Гао Чжунь бросил телефон на шезлонг, свистнул, зажал нос и прыгнул в воду — брызги взлетели высоко, окатив Фан Чжи с ног до головы. Тот уже собрался нырять следом, но тут на телефон пришло сообщение. Он глянул — от Янь, супервайзера из реабилитационного центра. Фан Чжи присел на край бассейна, свесив ноги в воду — температура была самая приятная, — и расслабленно болтал ими.
«Собеседование тебе назначили, в четверг утром, третий этаж психологического факультета, кабинет декана».
Гао Чжунь плыл стремительно — скорее похожий не на рыбу, а на порыв ветра, остро рассекающий воду. Он легко коснулся стенки на пятидесятиметровой дорожке, развернулся и стрелой поплыл обратно к Фан Чжи. Подплыв, он легко поцеловал его в левое колено и снова развернулся.
Фан Чжи улыбнулся, словно украдкой съел мёд, и ответил ей: «Хорошо, Янь, спасибо».
Ночной свет мерцал, освещая белоснежное тело Гао Чжуня — плечи, руки, щиколотки — иногда он мелькал над водой, и этого мимолётного проблеска было достаточно, чтобы у Фан Чжи захватило дух. Вскоре пришёл ответ: «Не стоит благодарности, мы же коллеги по университету. Готовься как следует; в твоём нынешнем положении работать преподавателем в университете — самое подходящее».
На втором заплыве Гао Чжунь поцеловал Фан Чжи в правое колено — холодными губами — и вмиг уплыл прочь. Фан Чжи убрал телефон и молча смотрел, как тот касается стенки. Он не мог поверить, что это происходит наяву: Гао Чжунь не сдался, он плыл к нему, всё время к нему, только к нему. Между ними была нить, которую нельзя разорвать или перерезать, — словно Гао Чжунь чувствовал это. Он подплыл и остановился у ног Фан Чжи, чёлка намокла и струилась по изгибу лица, губы блестели от воды, переливаясь в свете. Он моргнул своими влажными, полными нежности глазами, раздвинул колени Фан Чжи руками, протиснулся между ними и опустил голову.
Фан Чжи поспешно опёрся на руки, удерживая отклонённое назад тело. Язык Гао Чжуня безжалостно дразнил через ткань плавок. Фан Чжи нервно косился на вход — и в этот миг рассеянности Гао Чжунь оттолкнулся ногой и отплыл назад, озорно улыбаясь и вызывающе показывая ему язык.
— Иди сюда! — хрипло окликнул Фан Чжи. Было видно, что он очень взволнован. Гао Чжунь довольно засмеялся, опустил руки под воду и покачал бёдрами. Фан Чжи мгновенно расширил глаза — тот снял плавки.
Словно заворожённый, Фан Чжи последовал за ним в воду. Гао Чжунь, увидев, что он приближается, плеснул в него водой, взвизгнул и поплыл к противоположному берегу. Фан Чжи бросился за ним — конечно, сразу же поймал, прижал к стенке бассейна. Гао Чжунь смотрел на него горячо, дрожа, словно ожидая, что он что-то сделает. Фан Чжи не разочаровал его: задержал дыхание, нырнул — и мгновение спустя заставил его издать неистовый стон.
Звук был громким и до неприличия откровенным. Гао Чжунь вцепился руками в край бассейна, не в силах сдерживаться, его тело судорожно поднималось и опускалось. Примерно через полминуты Фан Чжи вынырнул перевести дух, едва переведя дыхание, снова нырнул и продолжил. Этот мучительный ритм сводил Гао Чжуня с ума; он полубессознательно уставился в потолок и увидел себя — бесстыдно разведённые ноги, приподнятое за счёт воды естество.
Возможно, из-за его слишком откровенных стонов, а возможно, из-за ночной уборки, в бассейн с шваброй вошёл парень в рабочей форме. Увидев эту сцену, он остолбенел от неожиданности. Гао Чжунь тоже испугался и смущённо толкнул Фан Чжи под водой.
— Э-это... это самое, — пробормотал парень, механически цитируя правила: — Уважаемый гость, это общественное место, здесь нельзя заниматься развратом...
Фан Чжи резко вынырнул из воды:
Он, ничего не подозревая, неторопливо стёр воду с лица и, проследив за взглядом Гао Чжуня, обернулся — и увидел молодую спину, поспешно убегающую прочь.
Фан Чжи слегка растерялся и тупо уставился на Гао Чжуня. Он думал, что, если кто-то застанет их за таким занятием, он ужасно испугается, но оказалось, что нет. Когда ты с тем, кого любишь, страх действительно уходит. Он фыркнул от смеха, положил руку на плечо Гао Чжуня: «Пойдём, хватит плавать».
Улыбка заразительна — как только Фан Чжи улыбнулся, Гао Чжунь тоже расслабился и, немного смущаясь, сказал: «Ты иди первым».
Фан Чжи нарочно ждал его. Гао Чжунь, покраснев, поплыл обратно за плавками, но надевать не стал — прикрылся ими, выходя на берег. Они друг за другом направились в душ; свет не зажигали, стояли спиной друг к другу под струями воды. Шум воды, полумрак, лишь тусклый свет ночников из коридора просачивался внутрь. Вдруг Гао Чжунь спросил: «Он ушёл?»
Фан Чжи снова и снова полоскал голову под водой: «Не знаю».
Помолчав, Гао Чжунь добавил: «Мне кажется, он ушёл».
Только тогда Фан Чжи уловил скрытый смысл. Он обернулся и увидел Гао Чжуня, стоящего под водяной завесой, руки его слегка двигались за спиной.
«Не шали», — сказал Фан Чжи, глядя на дверь, явно опасаясь, но на губах его играла улыбка. — «Здесь… некультурно так».
Но ноги сами собой понесли его под душ Гао Чжуня, их лица оказались совсем близко. Почти без лишних прелюдий Гао Чжунь придвинулся бёдрами к нему, правую ногу поднял как можно выше, касаясь ею руки Фан Чжи.
Фан Чжи не стал поддерживать его — рука скользнула в промежуток между ягодицами, глубоко, два пальца. Гао Чжунь тут же застонал — так, будто хотел, чтобы весь мир услышал. Фан Чжи, проделав это всего раз десять, словно в забытьи, лизнул его лицо: «Тише…»
«А ты зайди внутрь», — Гао Чжунь вздрагивал всем телом, подавая бёдра вперёд и назад. — «Не надо пальцев…»
«Ты такой…» — Фан Чжи возбуждённо вращал запястьем, широко двигая рукой взад-вперёд, снова и снова впиваясь в его беззащитные губы. — «Я боюсь, что ты не выдержишь…»
Неизвестно, какой момент или какое слово сработало, но Гао Чжунь издал звук, похожий на предсмертный вздох, крепко обнял его, дрожа влажными от пота ягодицами, и безотчётно кончил.
Фан Чжи поспешно поддержал его, словно успокаивая расшалившегося котёнка или щенка, нежно гладил по спине, целовал и ждал, пока он придёт в себя: «Ты такой возбуждённый на людях», — он подхватил его на руки. — «В следующий раз так нельзя».
Фан Чжи сам помог Гао Чжуню одеться. Тот был весь мягкий, в пояснице слабый, держался за него, выходя наружу. У выхода они снова столкнулись с тем парнем — было очевидно, что они всё это время провели не за благовидным занятием. Парень смущённо опустил голову, то и дело украдкой поглядывая на них.
Когда они отошли далеко и зашли в лифт, Гао Чжунь с некоторой обидой проворчал: «Чего он там высматривает?»
Фан Чжи успокаивал его: «Он не в том смысле. Это дело... даже если мужчина с женщиной — тоже нехорошо».
Двери лифта открылись. Гао Чжунь, слегка потянув его за воротник рубашки, вытолкнул его вперёд: «Это ты к чему? Заступаешься за чужих?»
Вопрос прозвучал шутливо, и Фан Чжи тут же поднял руки, улыбаясь, сдался: «Нет-нет, ты всегда права!»
С коротким писком дверь номера открылась. Гао Чжунь отпустил его и стрельнул глазами: «Вот так-то лучше». Он скинул обувь и снял куртку: «Жди, будет тебе награда».
Это был большой люкс, обставленный с невероятной роскошью. В углу спальни стоял старый проигрыватель. Фан Чжи попробовал включить — звук оказался неплохим. В проигрывателе был диск Lana Del Rey — «West Coast». Он сделал громче, открыл бар, налил шампанского в бокалы-флейты и пошёл с ними в гардеробную. Гардеробная была открытой, и, остановившись на входе, он изумлённо открыл рот.
Гао Чжунь стоял к нему спиной, на нём свободно висело тёмно-серое меховое пальто — под ним ничего не было, обнажённая спина виднелась почти до самого низа. Левая нога была втиснута в чёрную туфлю на тонкой высокой шпильке, правая была поднята — он как раз надевал вторую, и была видна ярко-красная подошва.
«Хей», — Фан Чжи прислонился к стене, окликнув его так, будто перед ним была девушка. Гао Чжунь немного растерялся, покраснел и пояснил: «Когда заселялись... увидел в шкафчике. Наверное, какая-то «светская львица» забыла...»
Фан Чжи осторожно приблизился, хотел обнять его, но заколебался: «Как странно, — сказал он, — это правда сюрприз».
«Тебе всё же больше нравятся женщины?» — спросил Гао Чжунь с самоистязающей ноткой, но тут же пожалел, что испортил настроение, и добавил: «Если нравится, есть ещё бельё и чулки...»
Фан Чжи с восхищением смотрел на него, запустил руку под мех и погладил. Гао Чжунь вздрогнул и попытался увернуться. Фан Чжи поставил бокал на ближайшую поверхность, подхватил Гао Чжуня вместе с меховым пальто на руки, отнёс в спальню и осторожно опустил на край широкой копи. Наклонился над ним, провёл ладонью по бедру вниз и ловко снял одну туфлю. Гао Чжунь тоже был опытен в таких играх: «Чарльз», — пропищал он, подражая Цзо Линьлинь, — «Чарльз!»
«Holy mama!» — выпалил Фан Чжи какую-то английскую фразу и, в исступлении, раздвинул скользкий мех, торопливо расстёгивая ремень. Вдруг из рукава Гао Чжуня что-то выплеснулось и окатило его прямо в лицо.
Гао Чжунь заливисто рассмеялся, у края кровати скинул вторую туфлю и, словно убегая, отстранился от него. Фан Чжи вытер лицо, понюхал — сладкий аромат, женские духи. Он притворно рассердился, но в глазах горел огонь желания, он не сводил взгляда с Гао Чжуня. Тот в другом рукаве тоже что-то припрятал — теперь достал: это оказалась помада, ярко-красная. Он с некоторым кокетством провёл ею перед собой, показывая Фан Чжи.
Фан Чжи бросился на него, схватил, тяжело дыша, даже не слушая мольбы Гао Чжуня, прижал его и принялся целовать. Помада размазалась повсюду: на подбородке, на щеках, на ушах — алыми полосками.
Только к трём часам ночи они закончили. Фан Чжи вышел из ванной, лениво рухнул на кровать и глупо улыбался. Гао Чжунь всё ещё мылся — его серый силуэт проступал на матовом стекле двери. Вдруг зазвонил его телефон. Фан Чжи взглянул — местный номер, незнакомый, и не стал брать. Там сбросили и перезвонили снова, раза четыре-пять. Наконец он поднял трубку: «Алло?»
На том конце молчали. Фан Чжи уже хотел повесить трубку, решив, что это спам, но тут заговорила женщина — голос немолодой: «Ты, что ли, этот самый Фан Чжи?»
«Ты подлец!» — хоть она и ругалась, но в голосе слышалась дрожь, как у жертвы, даже с нотками слёз: «У тебя совесть есть?!»
Фан Чжи быстро встал с кровати, постучал в дверь ванной и протянул телефон Гао Чжуню. Тот лишь мельком глянул на определитель номера, и выражение его лица изменилось. Он вышел мокрый, глубоко вздохнул и, приложив трубку к уху, сказал: «Мама».
Фан Чжи поспешно схватил полотенце, вытирая ему голову и тело, и ходил за ним следом, пока тот метался по комнате, слушая, как он раздражённо говорит: «Тебе Линьлинь сказала?» — в голосе сквозила и тревога: «Ты же её терпеть не можешь».
А потом наступила тишина — молчание Гао Чжуня, а его мать на том конце провода взволнованно кричала сквозь слёзы. Гао Чжунь тяжело шмыгнул носом, собрался было пойти в гардеробную, но оглянулся и увидел Фан Чжи, который сидел на краю кровати, скомкав полотенце в руках, и напряжённо смотрел на него. Тогда он вернулся и жестом показал ему лечь на кровать.
«Да, я с ним», — сказал он, когда свет был погашен. Фан Чжи прислонился к подушке, а Гао Чжунь лежал у него на груди, их руки тесно переплелись. — «Я сам за ним ухаживал».
Фан Чжи молча слушал, медленно поглаживая его по волосам. Мать становилась всё взволнованнее; он чувствовал, как мышцы Гао Чжуня напряжены, он готов был взорваться. Фан Чжи поцеловал его в макушку, в самый центр завитка волос: «Не злись на маму. Как бы она тебя ни ругала, она тебя любит».
Гао Чжунь послушал его, но напряжённые мышцы не расслабились, а, наоборот, стали ещё более тугими: «Мама, ты слишком властная, иногда... я тебя очень боюсь», — говорил он сбивчиво, тяжело дыша, в нерешительности мучаясь, и наконец сказал: — «Я кое-что тебе так и не решился сказать...»
По всему телу Фан Чжи побежали мурашки. Он не смел даже догадываться, что Гао Чжунь собирается сказать. Они лежали так близко, что чувствовали малейшие изменения в настроении друг друга. Гао Чжунь ещё не успел открыть рта, как по его лицу потекли слёзы: «Меня изнасиловали. Мужчина...»
Это была долгая история, подумал Фан Чжи, приподнял одеяло и пошёл к маленькому холодильнику за бутылкой воды для Гао Чжуня.
Четверг, 11:40. Гао Чжунь стоял на первом перекрёстке налево от южных ворот Университета Пуцзян. Когда он утром выходил из дома, Фан Чжи сказал, что освободится к половине одиннадцатого, но сейчас было явно позже. Он нервно закурил — вокруг было негде припарковаться, поэтому он приехал на метро. Солнце слепило, и он спрятался в тени соседнего здания. Через узкую улицу находился военный городок, у ворот стоял часовой с ружьём — высокий, в отутюженной военной форме. Гао Чжунь невольно задержал на нём взгляд.
Солдат тоже смотрел на него. В этом районе редко встречались люди, одетые так изысканно: аккуратная причёска, тёмно-синий пиджак, при повороте воротник отливал нежно-лиловым блеском. Невысокий, но с какой-то утончённой, даже рафинированной привлекательностью.
На одно мгновение их взгляды встретились — так обыденно, что почти незаметно. В этот момент из-за угла вышла женщина, рано сменившая наряд на платье; длинные волосы развевались, бёдра плавно покачивались — в ней чувствовалась зрелая женственность. Она, словно яркие ножницы, разрезала пространство между их взглядами, прошла мимо, но скоро вернулась и остановилась перед Гао Чжунем. Она покачивалась, разглядывая его, достала из сумочки пачку сигарет, взяла одну в рот: «Огонёк найдётся?»
Гао Чжунь никогда не считал себя джентльменом. «Нет», — ответил он, не дав ей ни малейшей поблажки. Женщина была поражена такой откровенной ложью, злобно уставилась на него, но пошла своей дорогой.
Солдат удивился — кто бы отказался приударить за такой женщиной? Но этот человек был равнодушен. Вскоре он понял почему. Гао Чжунь торопливо докурил, не бросил окурок под ноги, а затушил его и аккуратно выбросил в решётку ливнёвки в нескольких метрах. Затем он расстегнул пиджак и принялся энергично обмахиваться руками. Солдат невольно улыбнулся — он ждал девушку.
Гао Чжунь порылся в сумке, ища жвачку. С другой стороны угла снова кто-то появился — человек ещё не вышел, а уже зазвонил телефон: *Blue hydrangea, cold cash, divine, cashimire, cologne, and white sunshine…*
Какое совпадение, подумал Гао Чжунь — это же Lana Del Rey, *Old Money*. На прошлых выходных он как раз слушал её, лёжа с Фан Чжи в постели, когда они слились в экстазе... Телефон взяли: «Янь, да-да... Всё прошло хорошо. Спасибо».
Это был голос Фан Чжи. Гао Чжунь мгновенно обернулся — очки без оправы, тёплая улыбка. Это был он.
Солдат с изумлением смотрел на них: как Гао Чжуня обхватили за талию, как он приподнялся на цыпочки, изгибаясь всем телом, и, словно потеряв голову, сам потянулся губами навстречу. Только что звонивший телефон заиграл снова, но они не брали трубку — они самозабвенно ласкали друг друга.
Винтовка за спиной вдруг показалась тяжелее. Солдат поспешно отвёл взгляд — и его мир снова стал прежним. Лишь английская песня, смысл которой был ему неведом, тихо звучала через узкую улицу:
*«Но если ты пошлёшь за мной, ты знаешь, я приду,
И если ты позовёшь меня, ты знаешь, я прибегу,
Я прибегу к тебе, я прибегу к тебе,
Я буду бежать, бежать, бежать,
Я приду к тебе, я приду к тебе,
Чэнь Чжэнсэнь решил добавить сцену.
— Последняя сцена, все соберитесь, — сказал Чэнь Чжэнсэнь у окна, залитого солнечным светом, в «Голубом доме» Фан Чи, поглядывая на расположение камер. — Добавляем эту сцену, чтобы подчеркнуть чувства между главными героями, ведь они наконец прошли через все трудности, так что пусть будет по-нежному, по-глупому, не бойтесь слащавости, можно дать покрупнее.
Чжэнь Синь стоял слева от него, Чжан Чжунь — справа, оба с очень серьёзными лицами. Чэнь Чжэнсэнь почувствовал это и похлопал их по плечам:
— Следите за бытовой естественностью.
Чжэнь Синю нужно было сначала пройти сцену — раньше такого не было, потому что он не был уверен в себе. Оба были в рубашках и брюках, Чжэнь Синь накинул галстук на шею, блестя взглядом, и ждал, пока Чжан Чжунь медленно приблизится к нему.
Всего несколько шагов, но словно испытание. У Чжан Чжуня даже кончики пальцев онемели, внутри всё рвалось на части — он не знал, он ли Чжан Чжунь или Гао Чжунь, тот ли напротив — Чжэнь Синь или Фан Чи, и вообще, он в сцене или вне её:
— Начинаем, — сказал он. Чжэнь Синь лениво кивнул и сделал жест рукой: — Давай.
«Давай», — но Чжан Чжунь почувствовал в нём отстранённость. Опустив голову, он настроился, встал перед ним и взял обеими руками концы галстука:
— Этот цвет тебе очень идёт, — он попытался улыбнуться, но уголки губ дернулись натянуто. Шёлковый галстук был слишком скользким, руки дрожали, он обматывал его несколько раз, но узел всё распускался. Тогда он, словно сдавшись, упёрся ладонью в грудь Чжэнь Синя и сухо проговорил реплику: — Твой любимый узел «Виндзор».
Чжэнь Синю пришлось завязывать узел самому. Наклонившись, он обхватил его за талию и, как требовал сценарий, провел кончиком носа по его волосам. Приближаясь, он был сдержан и осторожен, Чжан Чжунь инстинктивно тоже чуть отстранился:
— Почему обязательно я должен завязывать, ты же умеешь...
— Если завяжешь ты, мне будет везти, — губы Чжэнь Синя скользили по его щекам. Чжан Чжунь выглядел трепетным, как только что выпущенный из клетки щегол. — Я пойду с тобой? Буду ждать.
Следуя за изгибом его подбородка, Чжэнь Синь свернул язык и одновременно взял руку Чжан Чжуня, положив её на узел галстука:
— Для собеседования в университете этот цвет не слишком вызывающий?
Чжан Чжунь уже собирался подхватить его слова, но Чэнь Чжэнсэнь вздохнул:
— Всё, всё не так, — он швырнул сценарий на режиссёрский стул. — Можете не репетировать, давайте сразу в кадр, — он с досадой уселся за монитор. — Всё равно репетировать бесполезно!
Тогда все отделы заняли свои места, две камеры включились одновременно. Чжэнь Синь распустил галстук и стоял в бледно-розовом утреннем свете. Режиссёр крикнул «Мотор», Чжан Чжунь вошёл в кадр — чёрная чёлка влажными прядями, от него веяло свежей домашней уютностью.
— Этот цвет тебе очень идёт, — Чжан Чжунь взял галстук и, чтобы не ошибиться, медленно сворачивал его, голос слегка дрожал, поэтому он говорил тише: — Твой любимый узел «Виндзор».
Чжэнь Синь внезапно обнял его — очень резко и сильно. Чэнь Чжэнсэнь не крикнул «Стоп», они продолжили. Чжан Чжунь растерянно смотрел на него, на это знакомое лицо, которое медленно приближалось:
— Почему обязательно я должен завязывать, ты же умеешь...
Губы Чжэнь Синя приблизились, не коснувшись, но почти касаясь, скользнули по волоскам на коже:
— Если завяжешь ты, мне будет везти.
Чжан Чжунь от волнения закрыл глаза:
— Я... — галстук был завязан, он дрожал, чувствуя, как глаза жжёт от острой боли. — Я пойду с тобой...
Это действительно была последняя сцена. После сегодняшнего дня они разойдутся в разные стороны. Чжан Чжунь никогда ещё так сильно не хотел, чтобы Чжэнь Синь остался, остался в его бесцветной жизни. Отчаяние перед расставанием сдавило горло:
Чжэнь Синь, должно быть, понял его — исступлённо, снова и снова покусывал его подбородок. Поцелуй изменился, уже не походил на небрежный утренний флирт, скорее на последнюю нежность перед разлукой влюблённых. Чжэнь Синь тяжело дышал, торопливо спросил:
— Для собеседования в университете этот цвет не слишком вызывающий?
— Мой мужчина... — Чжан Чжунь открыл глаза и посмотрел на него взглядом, полным слёз, — должен быть самым красивым.
Чжэнь Синь наконец поцеловал его — жадно, страстно, снова и снова. Чжан Чжунь обнял его в ответ, слёзы текли из глаз. Такой дубль точно не примут, Чжан Чжунь знал это, но не мог себя сдержать. Чжэнь Синь схватил висевшую рядом тяжёлую штору и высоко поднял, накрывая их обоих. В оранжевой полутьме он оторвался от губ, взял лицо Чжан Чжуня в ладони и мягко вытер его слёзы.
Они прижались друг к другу, сердцебиение слышалось отчётливо. Чжан Чжунь сам собой потёрся головой о кудри Чжэнь Синя, они плакали, уткнувшись в плечи друг другу. Времени оставалось мало, всему положено кончаться. Короткий взгляд друг на друга — Чжэнь Синь отпустил штору и снова наклонился для поцелуя. Ткань скользнула по его спине и медленно упала, ещё мгновение покачиваясь на свету, а затем затихла.
— Стоп! — Чэнь Чжэнсэнь ничего не сказал, молча снял наушники — дубль засчитан.
Чжан Чжунь и Чжэнь Синь не двигались. Их губы и языки разъединялись медленно, горячее дыхание оседало на лицах друг друга. Каждый хотел ещё раз взглянуть на другого, но взгляды почему-то одновременно отводились в сторону.
Банкет по случаю завершения съёмок проходил в том же KTV напротив отеля, и снова сняли две комнаты, как назло, те самые.
— Видели сегодня, как они плакали, когда досняли последнюю сцену?
— Видели, странно, правда? Два мужика!
— Чего странного? Вжились в роли, вот и всё. Столько времени вместе, каждый день целовались — даже у собаки чувства бы появились.
— Да они не просто целовались, раздевались догола и так вживались, что та атмосфера... В интернете кое-что поговаривают, я вам скажу, это точно не пиар...
Тут вошёл Сяо Дэн в сопровождении Чжан Чжуня, и персонал тут же обступил его с тостами — «Чжан, вы так устали», «Чжан, этот фильм точно будет хитом» и всё в таком роде. Чжан Чжуню, наверное, было приятно это слышать, и он, должно быть, действительно переживал за судьбу картины, даже должен был бы чувствовать уверенность в своих силах, но в этот момент его мысли были совсем не о том — всё его существо было устремлено за стену.
С трудом обойдя всех с бокалом, Сяо Дэн предложил зайти в соседнюю комнату. Чжан Чжунь, слегка захмелевший, поднялся и невольно обронил:
Сяо Дэн посмотрел на него со сложным выражением лица, но ничего не сказал. Толпа окружила его и ввалилась в соседний зал — там было ещё шумнее. Чэнь Чжэнсэнь, явно перебравший, обнимал двух девушек из реквизиторского отдела и во всё горло пел «Печальный Тихий океан». Чжэнь Синь рядом с Сяо Ваном соревновался, кто больше выпьет, — мешали пиво с водкой, лица раскраснелись.
Чжан Чжунь сначала подошёл к режиссёру, потом к Чжоу Чжэну, а когда оказался перед Чжэнь Синем, в груди у него всё разрывалось на части.
— Эти несколько месяцев... — он поднял бокал, — спасибо за заботу.
Чжэнь Синь обернулся, взял бутылку и с видом полного спокойствия, почти величественным, ответил:
Звякнули бокалы, рука дрогнула. И вдруг Чжан Чжунь вспомнил, как в самом начале съёмок, тоже в этой комнате, они с Се Даньи стояли у дверей и слушали, как Чжэнь Синь в исступлении кричал: «Да я хочу залезть в постель к Чжан Чжуню, и плевать!»
Его захлестнуло. Он торопливо допил вино, Сяо Дэн хотел его поддержать, но Чжан оттолкнул его и бросился вон. Выйдя, он увидел бесконечный коридор KTV, и его накрыло волной забытья. Он не пошёл обратно в свою комнату, а двинулся в противоположную сторону. По тому же самому длинному коридору его однажды обхватили сзади широкой грудью и, сбив с толку, затолкали в мужской туалет.
«МУЖСКОЙ ТУАЛЕТ» — он уставился на эти слова и медленно толкнул дверь. Раковины, зеркало, ряд белых унитазов — казалось, ничего не изменилось. Щелчок — словно до сих пор слышен звук замка, который Чжэнь Синь нажал тогда. Он прижал его к раковине, заставил смотреть в глаза, смотрел с одержимостью и пьяным голосом шептал: «Прости».
Сзади скрипнула дверь — кто-то вошёл. Чжан Чжунь испуганно опустил голову и уже хотел уйти, но краем глаза заметил знакомые мужские туфли. Он удивлённо поднял лицо — Чжэнь Синь прошёл мимо, не сказав ни слова, и направился к писсуару. Чжан должен был немедленно уйти, но не ушёл. Он смотрел широко раскрытыми глазами, изо всех сил сдерживая слёзы:
— Уходишь... не хочешь в последний раз?
Чжэнь Синь как будто уже слышал эти слова, но не мог вспомнить. Он не смел показать, что ждёт, и тем более не хотел выдавать тоску. Он притворился беззаботным, делая вид, что не ранен:
Голос звучал легко, и Чжан Чжунь вдруг возненавидел его — за эту лёгкость, за эту свободу, за то, что ему всё нипочём. Он наугад зашёл в одну из кабинок, Чжэнь Синь последовал за ним. Как обычно, сначала поцелуй — но всё было не так, горько, до боли в сердце. Чжан Чжунь, махнув на всё рукой, расстегнул ремень и спустил штаны до щиколоток. На душе было пусто и мертво, но тело горело желанием:
— Быстрее... — он прижался к груди Чжэнь Синя, запустил руку ему в штаны, дразня. Чжэнь Синь смотрел на его неуклюжую распущенность, и в голове у него был хаос:
— Всё нормально, — Чжан Чжунь резко развернулся спиной, кое-как ухватился за крючок на стене, прогнулся в пояснице и выставил бёдра. — Правда, всё хорошо.
— Нет, — Чжэнь Синь покачал головой. Он хотел этого, очень хотел, но не мог позволить себе: — Я не хочу, чтобы в последний раз была кровь.
Чжану стало как-то неловко, даже стыдно. Он смущённо повернулся обратно, не зная, что делать, как угодить этому мужчине. Ему так хотелось доставить ему хоть мгновение радости. В отчаянии он опустился на колени, взял в рот возбуждённую плоть Чжэнь Синя и проглотил глубоко, почти издеваясь над собой. Чжэнь Синь не выдержал, обессиленно откинулся на дверцу кабинки, опустил глаза и снова и снова очерчивал взглядом его контуры, грубо теребил его волосы — ему хотелось выжечь этот миг как шрам.
Чжан Чжунь давился от рвотных позывов, но даже в этом состоянии он хотел сказать: не расставайся, останемся так, без объяснений, просто будем вместе. Но разум ещё теплился: съёмки кончились, прилипать дальше было бы смешно. Время сотрёт всё, жар утихнет, болезнь пройдёт, они забудут и пойдут каждый своей дорогой.
Вкус расставания бывает разным: кислым — когда вложенное даром пропало; сладким — когда впереди кто-то другой ждёт. У Чжан Чжуня он был терпким — горьковатый привкус плоти долго оставался на языке, будто обретя ноги, полз по каплям в самую душу. Они вышли из туалета по отдельности. Чжан Чжунь, не попрощавшись, сразу пошёл в отель. 3705. Ворвавшись в номер, он как одержимый принялся собирать вещи — обувь, разные мелочи — один чемодан наполнился, остальное решил отправить через Сяо Дэна почтой.
В прикроватной тумбочке лежали важные личные вещи: удостоверение личности, банковские карты и немного наличных. Он выдвинул ящик и выгреб всё разом. «Дзынь» — что-то соскользнуло и упало на крышку тумбочки, покрутилось и замерло. Он взглянул, и у него резко защипало в носу — это было платиновое кольцо.
*Tiger in my love*. В тот день в музее, в том уединённом туалете, он ползал по полу и искал его по кусочкам — такое маленькое колечко среди белых кафельных унитазов, чуть зазеваешься — и не заметишь.
Он сел на край кровати и осторожно взял кольцо в руки. У Чжэнь Синя был отличный вкус — сдержанный, благородный дизайн. Чжан Чжунь ни разу не решался его надеть. Теперь он робко примерил его на палец, но тут же, словно вор, испугавшись, снял. Долго вертел в руках, разглядывая со всех сторон, и наконец набрался смелости — надел на безымянный палец левой руки. Сидело идеально, будто литое по его мерке.
Чжан Чжунь задумался: между ними осталось только это. Слёзы хлынули мгновенно, быстрее, чем он ожидал. Он всегда был плаксивым, Чжэнь Синь ещё раньше подшучивал над этим. Он вспомнил те дни — даже мельчайшая картинка кружила ему голову от счастья. Он благоговейно поцеловал кольцо, поднялся и достал телефон.
Набрал номер Се Даньи. После двух коротких гудков она ответила, в дыхании слышалась едва скрытая радость:
Она спросила нетерпеливо. Чжан Чжунь сжал губы:
— Да, только что отгуляли прощальный банкет.
— А я сегодня была на цветочном рынке, там такие красивые мандариновые деревья, я купила...
— Я хотел сказать... — перебил он её. — Ты правда не жди меня.
На том конце повисла тишина, долго никто не отвечал. А когда заговорили снова, голос стал резким, почти агрессивным:
— Двое мужчин вместе? Не будь дураком!
— Мы не вместе, — тихо сказал Чжан. — Просто... даже если не с ним, я уже не смогу быть ни с кем другим.
Гудок — трубку бросили резко. Чжан Чжунь смотрел на угасающий экран телефона, поправил волосы, взял чемодан и подошёл к двери. Мельком оглянулся, выключил свет в номере.
«Вжиться в роль» закончилось. Чжан Чжунь попрощался и со своей старой жизнью. Он переехал из Гуандуна и снял квартиру в доме недалеко от «Океанской звезды». Жизнь в одиночестве текла размеренно: в дни без работы он каждое утро спускался на пробежку, бежал по аллее до самого здания «Океанской звезды». В наушниках неизменно играла песня Румер — *Slow*. Под эту музыку он сбавлял шаг, поднимал голову навстречу утреннему солнцу и смотрел вверх. Он смотрел так много раз, что сразу находил 37-й и 38-й этажи — стёкла окон, как старые знакомые, чуть заметно поблёскивали ему в ответ.
Иногда он заходил внутрь, садился в лифт и поднимался на 38-й этаж. Постояв немного у двери 3834, от нечего делать доставал телефон, открывал WeChat, листал ленту друзей — кто-то женился, у кого-то родился второй ребёнок. Только от одного человека — ни слуху ни духу. Прошёл год, боль понемногу притупилась, то безумие улеглось, превратившись в дурную привычку, вроде никотиновой зависимости, — от которой не избавиться. «Ну и ладно», — думал он.
Так продолжалось до конца сентября, когда ему позвонил Чжоу Чжэн и сказал, что фильм скоро выходит и нужно записать песню для промо. В записи значились двое — он и Чжэнь Синь. И в тот миг он понял: никакого спокойствия в душе у него не было и в помине. Всё это время он жил надеждой и жаждой — ждал, когда услышит это имя, жаждал встречи.
Запись проходила в Шанхае. Он приехал рано утром — в новой одежде, с уложенными волосами. Сидя в комнате ожидания, он не переставал дрожать. Пока не вошёл звукорежиссёр, протянул ему тонкий листок и небрежно бросил:
— Партию Чжэнь Синя записали на Тайване, ты подложишь под неё свой голос — текст и диалоги.
Это была старая песня, дуэт Лесли Чуна и Энтони Вона — *Так далеко, так близко*. Чжэнь Синь пел на путунхуа, было слышно, что голос сильно обработан на постпродакшне. Чжан Чжунь горько усмехнулся — ему достались лишь несколько строчек текста.
Молча войдя в студийную кабину, он надел наушники и встал перед микрофоном. В последнюю минуту подготовки на телефон пришло сообщение от съёмочной группы «Вжиться в роль»: «Уважаемый Чжан Чжунь! 14 февраля, в День святого Валентина, состоится мировая премьера фильма „Вжиться в роль". Просим вас присутствовать. Время и место — ниже...»
Звукорежиссёр подал сигнал готовности. За толстым стеклом загорелся зелёный свет. Чжан Чжунь заговорил низким, проникновенным голосом, с ноткой глубокой нежности:
— Выйдя из книжного магазина, я оставил зонтик. Надеюсь, что тот, кто возьмёт его и понесёт домой, — это будешь ты.
Утро, солнечный свет струится в окно. Фан Чжи снял со стойки галстук Чжун Чжуня — шёлковый, — накинул его на шею и, застёгивая часы на ходу, подошёл к окну:
Гао Чжунь отставил стакан с молоком, подошёл к нему. Чёлка ещё влажная, он встряхнул головой, взял в руки оба конца галстука, поднял взгляд и слегка смущённо улыбнулся:
— Этот цвет тебе очень идёт. — Ловкие пальцы задвигались, затягивая узел, подтягивая и расправляя ткань. Он нарочно придвинулся ближе, с лёгким вызовом: — Твой любимый Виндзорский узел.
Фан Чжи рывком обнял его, прижав рукой к талии, и кончиком носа стал тереться о тёмные короткие волосы. Гао Чжунь погладил его плечо — вид у него был такой, будто он привык к такой ласке:
— Ну зачем тебе обязательно я? Ты же сам умеешь...
Губы Фан Чжи блуждали по его щекам, почти касаясь:
— Когда ты завязываешь — мне везёт.
— Я... — Гао Чжунь чуть склонил голову, чёлка упала на лицо, пальцы бессознательно теребили складки на плече рубашки Фан Чжи. — Мне пойти с тобой? — Он поднял глаза снизу вверх, с капризной ноткой: — Буду ждать тебя.
Фан Чжи широко развёл руки и принялся сильно мять его спину, дыхание участилось. Он то и дело наклонял голову, покусывая подбородок Гао Чжуня:
— Для собеседования в университет... этот цвет не слишком вызывающий?
Гао Чжунь уворачивался от щекотки:
— Мой мужчина... — он, словно сытая кошка, получившая ласку хозяина, горделиво отстранил пальцами губы Фан Чжи, запрокинул голову и прямо посмотрел на него: — должен быть самым красивым.
В этих словах был мёд, в его глазах — звёзды. Фан Чжи крепко сжал его в объятиях и страстно поцеловал. Гао Чжунь с наслаждением отдавался этой властной одержимости, обвил его руками в ответ, позволяя тянуть и тереться друг о друга.
Вот-вот Фан Чжи схватит висящую рядом тяжёлую штору, накинет её на них обоих — со стороны это будет выглядеть как нежный, полный неги поцелуй. Но Чжан Чжунь знал: в оранжевой тени под шторой, в этой душной полутьме, Чжэнь Синь тайком, с чувством вины, смахивает слезу с его уголка глаза.
И правда — Фан Чжи дёрнул штору. По залу прокатился восхищённый гул. Это был последний эпизод фильма, последний кадр съёмок. Чжан Чжунь смотрел на огромный экран, залитый ярким светом, — и огрубевшая стена вокруг его сердца, казалось, вот-вот рухнет. Он поднялся с места и зашагал к аварийному выходу туда, где горел зелёный указатель.
Выйдя из тёмного зала, он почувствовал, что давящая тяжесть в груди немного отпустила. В конце коридора была курилка. Подумав о предстоящей сессии вопросов и ответов, он решил, что не помешает выкурить сигарету.
Мировая премьера «Вжиться в роль» — как громко это звучало. Он зажёг сигарету, ослабил галстук-бабочку, провёл вспотевшей ладонью по дорогим брюкам и медленно выпустил первый клуб дыма. Это было похоже на сон — коллеги с материка, из Гонконга и с Тайваня, бесчисленные камеры. Когда он только вошёл в зал и стоял в толпе, ему не верилось, что он один из главных героев. Пока кто-то не хлопнул его по плечу — он очнулся и с радостным возгласом обернулся:
У Жун тепло улыбнулся, обнял его и повёл в толпу. Чэнь Чжэнсэнь, Чжоу Чжэн, Цинь Сюньэр — со всеми он обменялся рукопожатиями и парой фраз. За год с лишним каждый изменился: Чэнь Чжэнсэнь похудел, у Чжоу Чжэна линия волос отступила заметно назад, Цинь Сюньэр, как всегда, без устали меняла имидж. Чжан Чжунь болтал с ними, смеялся, но случайно в глубине толпы разглядел нарядно одетого Чжэнь Синя.
Чжэнь Синь тоже увидел его. Сначала он смотрел с отсутствующим видом, будто не сразу узнал, а потом — будто в голове пронеслось тысяча мыслей, он не решался встретиться взглядом. У Жун бесцеремонно окликнул его, и тот с трудом подошёл, вежливо протянул руку:
— Чжан Лаоши, давно не виделись.
Это было почти как в том сне. Чжан Чжунь вздрогнул бровями, слегка пожал его руку, стараясь держаться как старый друг при встрече:
Чжэнь Синь, казалось, не знал, что сказать, сухо бросил:
И повисла неловкая тишина. Чжан Чжунь смущённо убрал руку, Чжэнь Синь отвернулся в сторону. Год — всего год — и они стали чужими друг другу.
Чжан Чжунь глубоко затянулся, сигарета ярко вспыхнула. Никотин наполнил лёгкие, притупляя хрупкие нервы. После премьеры должны были начаться промо-туры и показы. Втайне он надеялся — надеялся, что они снова смогут побыть «влюблённой парой», пусть на семь дней, может, на десять. Даже если на миг — положить руку на плечо, случайно коснуться пальцев — и то было бы счастьем.
Он затушил сигарету в пепельнице, поправил бабочку и уже собрался выйти, как из коридора донеслись знакомые строки:
*Goodbye my almost lover, goodbye my hopeless dream…*
Рука Чжан Чжуня сильно дрогнула. Прошёл год, но он всё ещё не мог слушать эту песню. Каждый раз, когда она звучала, он вспоминал тихий полдень в музее, как бежал по длинному коридору, безумно преследуя следы Чжэнь Синя, и в итоге, разбившись, нашёл лишь пустоту — только холодный весенний ветер ударил в грудь.
Песня становилась всё ближе — наверное, это был кто-то из зрителей, слишком проникшийся фильмом. От такого не уберечься. Когда фильм выйдет на экраны, обрывки этой песни, наверное, будут звучать повсюду. Чжан Чжунь с горечью подумал: и как же ему тогда жить?
— Алло, — песня оборвалась — это был рингтон. Голос, ответивший на звонок, был до боли знаком. Нет, не знаком — выжжен в памяти: — Да, в ближайшее время в Тайбэй не вернусь... После промо-тура, наверное...
Он собирался зайти внутрь. Чжан Чжунь в панике отвернулся, судорожно сжав кулаки.
— Я сколько раз говорил, мне не нужна девуш... — Чжэнь Синь запнулся на полуслове. На том конце провода что-то говорили, доносились обрывки жалоб. И среди этого шума они застыли неподвижно.
Фильм вот-вот закончится, времени у них почти нет. Чем больше он торопился, тем сильнее боялся обернуться. Казалось, кровь в его теле потекла вспять — жгучей волной ударила в глаза и уши. Он не поворачивался. Чжэнь Синь тоже не уходил — не мог заставить себя уйти. Уйти — значит поставить точку, раз и навсегда. Но Чжэнь Синь не хотел обрывать, не хотел, чтобы всё стало окончательным.
— Мама, — продолжал он разговор, — не трать силы. У меня есть тот, кого я люблю.
Спросили, наверное, «где же он». Чжэнь Синь, не колеблясь, ответил твёрдо:
«В сердце» — Чжан Чжунь задрожал. В его сердце всё ещё есть он. Он даже рингтон не сменил. Они одинаковые — оба дураки, оба не изменились!
Он повернулся — и первым, что он увидел, было не лицо Чжэнь Синя, которого он так долго не видел, не его тоскливый, полный боли взгляд, а маленький металлический брелок, свисающий с телефона. Маленькое кольцо. Чжан Чжунь узнал его — на внутренней стороне была выгравирована надпись: *tiger in my love*.
Эта любовь оказалась не просто чьей-то мимолётной страстью, не просто игрой двух людей, плывущих по течению.
Он шагнул вперёд, уже собираясь заговорить, как из зала донеслись оглушительные аплодисменты. Фильм кончился. Их «сну» тоже пора было положить конец. Чжэнь Синь горько усмехнулся и развернулся, чтобы уйти.
— Не уходи... — вдруг сказал Чжан Чжунь. — Не уходи!
Чжэнь Синь удивлённо обернулся. Взгляд у него был прежний — тот самый, что манил и влек. Чжан Чжунь широкими шагами направился к нему — онемевшие руки и ноги, голова в огне, и только сердце бешено колотилось, рвалось из груди. Оно было как натянутая струна, как стрела, готовая сорваться с тетивы, трепетно стремящаяся к своей цели. И тут в коридоре поднялся шум — кто-то громко восхищался, кто-то бурно обсуждал сюжет. Начался антракт, зрители выходили.
Трое-пятеро человек вошли в курилку — у них на груди висели камеры, это были журналисты. Завидев двух главных героев, они даже не стали прикуривать, а сразу принялись настраивать диафрагму и щёлкать затворами. Следом подошли другие — среди них несколько известных кинокритиков, они приветливо пожимали руку Чжэнь Синю и перебрасывались с ним парой фраз. Чжан Чжунь и не ожидал, что, в отличие от признанного актёра, они проявят больше интереса именно к нему. Один за другим они подходили здороваться, не скупясь на похвалы:
— Чжан Лаоши, это было великолепно! Вы — самый большой сюрприз китайского кино в этом году!
Чжан Чжунь всё ещё был в растерянности, ошеломлённо стоял в окружении — сквозь плечи разной высоты, сквозь шевелящиеся губы он видел, как Чжэнь Синь едва заметно улыбнулся, заложил руки за спину, достал сигарету и собрался уходить.
— Не уходи! — неловко выкрикнул Чжан Чжунь. В курилке мгновенно воцарилась тишина.
Чжэнь Синь обернулся, недоумённо глядя на него. Вокруг было так много людей, что он вынужден был держаться отстранённо:
— Ты пока занимайся, потом на своих местах поговорим.
Он снова собрался уйти. Чжан Чжунь оттолкнул обступивших его «экспертов» и дрожащим голосом окликнул:
— Чжэнь Синь! — Он сорвал с себя бабочку и резко дёрнул за шею что-то висящее. Высоко подняв это, он сдавленно спросил, запинаясь: — Поздно?
Это была платиновая цепочка, она раскачивалась, как маятник. Маленький блестящий кулон серебристо мерцал. Чжэнь Синь узнал его — он сам выбирал. На внутренней стороне кольца была выгравирована вязь: *tiger in my love*.
«Поздно?» — переспросил Чжан Чжунь, в голосе звучало отчаяние. Чжэнь Синь изумлённо смотрел на него, как слёзы скатываются по его робким, широко раскрытым глазам — так живо, так пронзительно. Это было почти самоубийством! Чжэнь Синь в смятении оглядел толпу. Надо было уйти от ответа, надо было перевести разговор в шутку. Но он сглотнул и вдруг сказал:
— Не поздно, — с трепетным волнением, будто исполнилось заветное желание: — Совсем не поздно!
Чжан Чжунь сразу шагнул к нему, схватил за галстук-бабочку и резко притянул к себе, грубо — губы столкнулись. Больно. А потом боль сменилась терпко-сладкой влагой. Чжэнь Синь, не веря своему счастью, прижимал к себе это сокровище — как слепой, как глухой, кроме голоса и образа любимого, он ничего не слышал и не видел. Только вспышки фотокамер ослепительно били, словно белый день. Мир кружился, вселенная вращалась, а они стояли в объятиях, недвижимые. Из кинозала доносилась финальная музыка — элегантные, сдержанные аккорды оркестра.
На экране бежали титры: продюсеры, благодарности, копирование и печать. И в конце — два крупных слова в стиле немого кино: **THE END**.
Фан Чжи закрыл книгу. Глаза у него были влажные — то ли от волнения, то ли от боли. Он опустил взгляд: татуировщик из Латинской Америки умело управлялся с электрической машинкой, аккуратно выводя узор внизу его живота, возле линии лобковых волос.
— Дочитал? — Гао Чжунь лежал на соседней тату-кровати, держа в руках ту же книгу. Штаны были спущены до самой высокой точки ягодиц, у верхнего края межъягодичной складки работал белый татуировщик, равномерно водя иглой.
— Почти закончил, — Гао Чжунь нахмурился — кожа у копчика болезненно покалывала, капельки крови проступали вдоль яркого рисунка. Тату-машинка жужжала, в воздухе чувствовался слабый запах гари. — Чжан Чжунь слишком малодушный.
— Дочитаешь до конца — передумаешь, — Фан Чжи скользнул взглядом вдоль линии его талии. Ему больше всего нравилась эта поза Гао Чжуня — лениво распластанный, мягко прогнувшийся в пояснице, с чуть приподнятыми ягодицами. — Он мне очень нравится.
— А мне кажется, Чжэнь Синь лучше, — Гао Чжунь заметил его взгляд, покосился на двух татуировщиков и сказал: — Чего уставился... похотливый.
— Я похотливый? — Фан Чжи изогнул губы в улыбке и спросил тихо.
— Передай своей подруге — она тебя совсем нереалистично описала.
— Потому что все чернила она потратила на тебя, — Фан Чжи нежно посмотрел на него. — Я рассказывал ей наши истории, она много раз плакала посередине — всё из-за тебя.
Гао Чжунь слегка моргнул. Было в этом что-то слишком тяжёлое, к чему он не смел прикасаться:
— Всё-таки здорово, что на Тайване такие книги можно издавать, — он быстро перелистывал страницы. — Эти детали... ты всё ей рассказал?
Фан Чжи явно чувствовал себя виноватым, виновато улыбнулся:
— Нет, это её художественный вымысел.
Вдруг больно кольнуло в ягодицу. Гао Чжунь тихо всхлипнул, глаза увлажнились, он обернулся и зло покосился на татуировщика. Вид у него был как у разбитого лотоса, как у разлетающегося мелкого снега — Фан Чжи смотрел на него с волнением.
— Hey man! — латиноамериканец остановил машинку, беспомощно вскинул руки, поднялся с низкого стульчика и сказал: — Cool down, ok?
У него встал — белое стерильное полотенце в паху приподнялось.
Латиноамериканец решил пока сделать перерыв, подошёл к длинному столу у стены, налил себе кофе и стал медленно потягивать, облокотившись на край стола.
Фан Чжи густо покраснел, смущённо посмотрел на Гао Чжуня. Тот тоже чувствовал себя неловко, прикусил губу, сдерживая смех.
На мгновение воцарилась неловкая тишина. Белый татуировщик, сосредоточенно работавший, даже не поднял головы и рассмеялся:
— This is an open world, my friends, don't be shy!
Don't be shy. Фан Чжи и Гао Чжунь переглянулись — невозможно было понять, кто из них подал знак первым. Они одновременно потянулись друг к другу. Через метр с лишним, опершись на тату-кровати, они наклонились друг к другу, их губы встретились в долгом, нежном поцелуе.
Рисунки на их телах, ещё не завершённые, растягивались от движения — но цветной набросок был хорошо виден: у Фан Чжи было выведено «Чжунь», у Гао Чжуня — «Чжи».
Книга соскользнула с края кровати и с тихим стуком упала на пол. Простая, лаконичная обложка была обращена вверх. В окно подул лёгкий ветерок, зашелестел страницами, приподнял титульный лист. На бледно-голубой мелованной бумаге вертикально было напечатано название романа —