Расплата • (PAYBACK) • Возмездие
Наверное, я уже привык к его голосу, потому что теперь я отчётливо слышал его бормотание. Я тут же ответил, что гостей точно не будет и не нужно этого делать, но он уже вышел за дверь. Откуда взяться тем, кто станет меня навещать? Конечно, не считая менеджера, Хансу и президента Элис, которые, кажется, собираются приходить каждый день. Как и ожидалось, примерно через час первым ворвался Хансу. Он вбежал, едва не задыхаясь.
«Ух! Н-н-новость! Огромная новость!»
Хансу приближался, сотрясая пол. От его крика я на мгновение вздрогнул. В тот миг я по ошибке услышал «новость» как «безумие». Чёрт, из-за этого психа у меня теперь даже слуховые галлюцинации. Пока в копилку ущерба, нанесённого тем ублюдком, добавился ещё один пункт, Хансу торопливо спросил.
«З-знаете, что только что случилось? Боже мой, Dream Planning…»
Хан Су вздрогнул от неожиданности, но тут же снова возбуждённо затараторил.
«Они и правда на грани краха. Нет, говорят, это уже почти свершившийся факт. Представляете, сегодня утром было совещание директоров, и там директор Юн выдал бомбу — хотите знать, что именно? Директор Юн заявил, что авторские права на песни для дорамы…»
Он и без того был на взводе, и я, боясь, что у него в таком молодом возрасте случится сердечный приступ, кратко пояснил:
«Просто примерно догадываюсь».
«Нет, как это — как же вы, Тхэ Мин, который лежит, как идиот, с дырой в животе, можете…»
«Кхм-кхм, ну, примерно знает он».
Хан Су наконец немного успокоился и сделал полшага назад, разжав кулак, который до этого судорожно сжимал. Однако, рассказывая новости о компании, он снова заговорил громче:
«И вот, и вот, сейчас в компании настоящий переполох из-за того, что Dream Planning разорится. Все дорамы отменены, все оппозиционеры, которые держались за председателя Кима, уволены, и более того — говорят, что даже артистов и сотрудников, которые подлизывались к оппозиции и получали взятки, всех, всех до единого, полностью вычистили!»
Вот это да, и правда разом всех смели. Я вспомнил слова психованного парня, который говорил директорам, что устал ждать, когда представится возможность выявить тех, кто будет лебезить перед председателем Кимом, и разом всех вымести.
Вот только этот парень, который каждый день торчит в офисе и даже по выходным не отдыхает, наверняка не ныл, а улыбался. Потому что был уверен в своей победе. Удивительно другое — как он умудрился идеально скрыть это ожидание, которое, по его же словам, было утомительным. Нет врага опаснее, чем человек, который за улыбкой скрывает неведомые замыслы.
«Вау, это же просто невероятно, да? И компания, хоть я и не знаю, ради какой выгоды, но теперь это сделка с директором Юном! Просто бомба! Но самое удивительное даже не это!»
Не выдержав, спросил я Хан Су, который замолчал и уставился на меня с подозрением. Однако он вместо ответа спросил в ответ:
«Вы правда не знаете? Или вы опять выболтаете только самое важное, а остальное пропустите?»
«Не хочешь говорить — не говори».
Буркнул я и сделал вид, что собираюсь лечь обратно, и Хан Су поспешно остановил меня:
«А-ах! Скажу! Я же правда очень хочу это рассказать! Э-э-э…»
Ну так выйди и расскажи кому-нибудь другому, зачем пристал именно ко мне? — подумал я с раздражением, но голос Хан Су зазвучал снова. На этот раз это была новость, которую я не мог просто так выболтать — слишком важная. И настолько шокирующая, что я даже застыл на месте.
«Говорят, директор Юн уже давно готовится к съёмкам отдельной дорамы. Скоро подпишут контракт с телеканалом M, и сценарий уже написан наполовину. А что ещё важнее — режиссёр уже утверждён, и знаете кто? Режиссёр Чон! Тот самый режиссёр Чон, который снимал наш фильм!»
На этот раз я не мог не удивиться — как раз так, как и хотелось Хан Су. Эта новость стала для меня полной неожиданностью, словно удар в затылок. Прошёл всего час с тех пор, как рухнула Dream Planning, а я уже слышу о контракте с телеканалом и работе над сценарием. Но самым шокирующим, конечно, было имя режиссёра. Как ему удалось заполучить режиссёра Чона…
Постойте-ка, ведь именно тот парень инвестировал в фильм режиссёра Чона, верно? И тут, словно распутывающийся клубок, в голове всплыли связанные события прошлого. Когда я впервые встретил режиссёра Чона, он сказал мне вот что: инвестор сам пришёл к нему и предложил вложиться, но с одним условием. Тогда он не назвал это условие, но было очевидно, что речь идёт о съёмках дорамы. Именно поэтому режиссёр Чон и сказал мне это утром в отеле:
«После этого я какое-то время не смогу снимать кино».
Конечно, кино он снимать не будет — какое-то время придётся заниматься дорамой. И то, что он часто встречался с психованным, было не просто из-за инвестиций в фильм. Наоборот, им явно было о чём поговорить насчёт следующей дорамы. Вау, похоже, даже меня провели.
И когда же этот психованный успел всё это продумать? Конечно, я понимаю, что он не стал бы назначать режиссёра Чона без подготовки. Тысячи фильмов, которые он заставил меня посмотреть, когда я впервые пришёл в «Элис», — тому доказательство. Он наверняка посмотрел, изучил и исследовал в десятки раз больше, чем я, чтобы найти идеального кандидата.
Да, значит, горы сценариев и книг в его комнате точно были не для украшения. Втайне готовясь к производству дорамы, он внешне делал вид, что занят только делами компании. И даже притворялся, что занимается делами в Америке, чтобы свалить председателя Кима. То, на что у обычного человека не хватило бы и десяти жизней, этот парень делал в одиночку, каждую ночь напролёт. И при этом умудрялся периодически приставать ко мне. Я даже зауважал его. Точно псих.
Рядом послышалось восхищённое восклицание Хан Су:
«Директор Юн — правда крутой, правда?!»
Я сам не ожидал, что скажу это вслух, и Хан Су вспылил:
«Нельзя сравнивать психа и директора Юна! Как бы там ни было, даже если этот псих — твой спонсор, называть гениального директора Юна психом — просто неуважение!»
Не называть психа психом? От досады и обиды я молча уставился на него, а Хан Су, который уже стал преданным поклонником директора Юна, принялся требовать, чтобы я извинился. Глядя на него, я понял, что раскрыть личность психованного становится всё труднее. Потому что тот, кто всегда был неразлучен с Хан Су, наверняка думает так же. А именно — мой менеджер, который только что ворвался в комнату в приподнятом настроении.
«Ха-ха-ха-ха! Тхэ Мин, ты слышал? Великолепный директор Юн одержал победу! Я правда готов в него влюбиться!»
После этого менеджер, услышав от Хан Су мои слова «директор Юн — псих», как и ожидалось, пришёл в возбуждение. Подумав о том шоке, который их ждёт в будущем, я уже собрался было сказать правду, но менеджер, увлечённо обсуждая дела в компании, вдруг вспомнил кое-что важное.
«Сейчас в компании атмосфера разделилась: у одних — как на похоронах, у других — как на празднике. Кха-ха, до чего же приятно смотреть, как эти подлецы, которые всегда отбивали работу грязными методами, теперь плачут и ноют! Этот директор Юн — безжалостный, как нож, так что он наверняка уже подчищает всех артистов, которые через связи с оппозицией пытались попасть на кастинги дорам Dream Planning. Ха-ха-ха-ха! Список кастинга уже опубликовали, и те артисты и их менеджеры, что там значились, теперь — хана, им не отвертеться… Э?»
Лицо менеджера, застывшее в улыбке, медленно начало искажаться от ужаса. Хан Су, ещё ничего не поняв, простодушно спросил: «А что такое?», но менеджер уже смотрел на меня с выражением полного шока.
«Погоди, но ведь в списке главных ролей был и ты, Тхэ Мин… Ох!»
Палата моментально превратилась в дом скорби.
Голова раскалывалась от их болтовни. Что хуже — бесконечная трескотня или раздражающий нытьё? В моём случае трудно сказать, что перевешивает. Устав от их всхлипываний, я уже собрался просто выложить правду.
«Хыхык… Менеджер-ним, что же нам теперь делать? А? Из-за этого психа… Из-за этого гадкого психа нас же выгонят! Хыхыхы-ы-ы…»
Хан Су повис на руке менеджера, рыдая, а менеджер открыл дрожащие губы:
«Я знал, что этот мой псих когда-нибудь устроит беду. Хыык, кхык, но, чтобы вот так… Вот так нас подставить! Мы пропали. Кхыык».
Я устало произнёс, пытаясь вразумить их:
«Мы не пропали, хватит. Этот псих на самом деле — директор Ю…»
«Нет, кто его просил?! Самовольно вписал тебя в список на кастинг и устроил переполох! Этот психованный придурок!»
«Вот именно! Не зря его называют психом — вечно лезет, куда не просят, и вытворяет только психованные вещи!»
Они оба даже ухом не повели. При каждом слове рана отдавалась болью, так что я старался не повышать голос, но сейчас выбора не было. Иначе я бы сам превратился в психа.
«А, чёрт! Я же говорю, мы не пропадём!»
Уф! Как и следовало ожидать, от крика по телу разлилась острая боль. Ах, как же больно. Я опустил голову и замер, ожидая, пока боль утихнет, и заметил, что вокруг внезапно стало тихо. С трудом подняв глаза, я увидел, что они оба смотрят на меня круглыми от удивления глазами. Я перевёл дыхание и заговорил обычным голосом:
«Мы не пропадём. Нас не выгонят из компании. Так что не волнуйтесь».
«О-откуда вы это знаете, Тхэ Мин-сси?»
«Да потому что этот псих и есть директор Ю…»
Менеджер поднял руку, останавливая меня, а другой рукой внезапно вцепился ногтями в левую сторону груди.
«Ух… Сердце… Ха-а, слишком много шокирующих новостей за раз. Кхык».
Рядом испуганно всхлипнул Хан Су, и менеджер с трудом выдавил улыбку:
«Всё нормально. Это просто возраст. Теперь буду аккуратнее, и всё. Фууу… Тхэ Мин, продолжай».
«Псих — это директор Юн и кто?»
«Псих — это директор Юн… и очень близкий ему человек».
И тут же их лица просветлели, и они снова перешли в режим восхваления директора Юна.
«Ууа, как хорошо! Психа мы не знаем, но если это великолепный директор Юн, то он точно не оставит в беде возлюбленного человека, который с ним как одно целое! Правда ведь?»
«Конечно! Директор Юн — замечательный человек! Ха-ха-ха-ха! Я ещё когда псих научил меня пользоваться «Вильнюсом», знал, что он окажет большую помощь! И даже нервная экзема, от которой вдруг начала чесаться грудь, — и та прошла!»
Что? Нервная экзема? Какая чушь. Значит, он хватался за грудь не от боли в сердце, а потому что чесалось… Да чтоб тебя. Надо было переживать не о его сердце, а о моём собственном животе. Убедившись, что их страхи развеяны благодаря вере в великолепного директора Юна, они оба радостно побежали к холодильнику доставать вчерашние остатки рисовых пирожков.
«Ах, пока плакали, проголодались».
Сказав это, они принялись уплетать вчерашние пирожки прямо передо мной, хотя я от боли не мог даже куска в рот взять. Внезапно вспомнив о чём-то, менеджер прожевал кусок и спросил:
«Кстати, твой дядя сегодня тоже придёт?»
Резко возразил я, но менеджер, наоборот, понимающе рассмеялся:
«Ха-ха, знаю-знаю. Я слышал от того человека. Говорит, вы хоть и как дядя с племянником, но ты так стесняешься этого? Ха-ха, Тхэ Мин, ты на удивление застенчивый».
«Ха-ха… кхм-кхм. Хан Су, ешь помедленнее».
Под моим острым взглядом менеджер прекратил смеяться и принялся хлопать ни в чём не повинного Хан Су по спине, а затем снова небрежно спросил:
«Но он же вроде бы директор компании? Или держит пекарню?»
Менеджер и Хан Су, наевшись пирожков, сказали, что пойдут разузнают обстановку в компании. На мой взгляд, они просто хотели понаблюдать за «похоронным» настроением тех, кого недолюбливали, но перед уходом оставили странную фразу:
«Ах да, я сегодня всем сказал, что ты очнулся. Если придут навестить, встреть их как полагается».
Сказал? Кому? Но не успел я и рта раскрыть, как они уже весело умчались в компанию наблюдать за происходящим. Оставшись один, я с недоумением подумал: «Ну, ерунда какая-то», — и лёг в постель. Родственники у меня, конечно, есть. Дальние со стороны матери, но я их не видел с детства — даже на улице не узнал бы. А кроме них, кто придёт меня навещать? Наверное, обознались. Решив не заморачиваться, я задремал, но, когда проснулся от звука открывающейся двери, не мог не удивиться.
«Ю Хан, ты… теперь в порядке?»
Видимо, заехал по пути с доставки — бывший начальник моего пункта выдачи пришёл в рабочей одежде. Резкий запах пота, накладные, торчащие из кармана жилета. Я мельком глянул на часы и понял, что сейчас как раз время, когда он обычно бегает по маршруту. Удивительно уже то, что он нашёл время заскочить в больницу среди рабочего дня, но ещё больше удивляло — зачем он пришёл ко мне?
«Какими судьбами, балбес! Твой знакомый связался со мной и сказал, что ты при смерти. Я заходил несколько дней назад — ты тогда ещё не очнулся и лежал в реанимации. Теперь всё хорошо? Никаких серьёзных проблем нет?»
«Да, теперь всё в порядке», — ответил я тихо и с недоумением посмотрел на него. «Начальник, но как же вы среди рабочего дня сюда приехали?»
Я спросил с напряжением в голосе, и он устало усмехнулся:
«Да, вот так среди рабочего дня доехал до такой дали — теперь у меня самого проблемы. Но как я мог не зайти, если ты очнулся? Говорят, все собираются навестить тебя. Сейчас я побегу, а вечером приду с ребятами».
«Ага», — кивнул он и назвал имена нескольких человек, с которыми я работал. Кто-то — три года, кто-то — всего пару месяцев. Но независимо от срока, я никогда не пил с ними и не ел вместе, не сближался. И тут начальник добавил в спешке слова, которые я понял ещё меньше.
«А, да, ещё пара человек из логистического центра тоже хотели навестить тебя. У них смена другая, так что, наверное, завтра утром, после работы, придут отдельно».
«Как зачем? Навестить тебя. Ты ведь работал безотказно. Если кто-то прогуливал — ты без жалоб за него дорабатывал, в часы пик появлялся из ниоткуда, помогал и так же бесследно исчезал. По выходным тебя звали — ты всегда выходил. Все тебе очень благодарны были».
«Ну, я пошёл. Ты точно в порядке?»
Ещё раз переспросив, начальник ответил на громко зазвонивший телефон и быстрым шагом вышел. Я, полу приподнявшись, прислонился к спинке кровати и молча смотрел на закрытую дверь. Было как-то неловко. Люди, с которыми я никогда близко не общался. Кому я не давал повода привязываться. Но следующие один за другим посетители не оставили мне времени на раздумья — было уже не до неловкости.
Видимо, менеджер разослал сообщения всем, кто был в моём телефоне. Тренер из боксёрского зала, которого я видел раз в несколько месяцев; сотрудники кадрового агентства, через которые я находил подработки на выходные; работники пункта доставки газет, куда я ходил по ночам.
Менеджера, Хан Су и владельца «Элис» не было, но палата весь день была битком народу. Люди, которых я не видел от нескольких месяцев до полугода и дольше, приходили только потому, что когда-то работали со мной, — и своими глазами убеждались, что я жив.
Ещё больше меня смущало облегчение на их лицах, когда они меня видели. Они искренне радовались, что я дышу и глаза открыл. Неловкость, словно туман, не рассеивалась весь день. Палата быстро заполнилась коробками с напитками, которые они принесли. Благодаря им день пролетел незаметно, а ближе к вечеру пришёл ещё один неожиданный гость.
По лёгкому, привычно-небрежному тону я сразу понял, что это он. Гость, пришедший один, и к моему удивлению — это оказался владелец ростовщической конторы. За исключением визитов Мён Син по делам, мы виделись раз в месяц на протяжении пяти лет, но он был последним человеком, который мог прийти навестить меня в больнице. Как бы подтверждая это, он единственный пришёл с пустыми руками и сначала осмотрел палату, словно пришёл не ко мне, а на экскурсию. И только после этого перевёл взгляд на меня. И сразу задал вопрос:
«Говорят, тебя ножом пырнули?»
Я просто посмотрел на него, и он коротко хмыкнул:
«Этот несгибаемый Ю Хан — и вдруг ножевое ранение. Честно говоря, я не верил, пока не увидел своими глазами, как ты лежишь в реанимации».
«Кхм-кхм, я заходил посмотреть. Посмотреть, когда ты дух испустишь».
Он сам разозлился, хотя я ничего такого не сказал. Нахмурившись, пробормотал что-то о том, что это за палата люкс такая, и снова повернулся ко мне. На этот раз голос его стал серьёзнее:
«Говорят, в твоей компании, «Дрим» чём-то там, сегодня переполох? Похоже, для меня это хорошие новости. Теперь Сон Мён Син не получит ту главную роль в дораме, которой так хвасталась? Я прав?»
«Хо-о, ну надо же». Его ухмылка показалась мне жестокой. Он посмотрел на меня потемневшими глазами и спросил:
«Сон Мён Син ведь украла твои деньги, верно? По моим подсчётам, это был залог за квартиру?»
В его голосе слышалось возбуждение, и я уже догадывался, к чему он клонит. Вскоре раздался голос, полный жадности:
«Ты должен вернуть эти деньги. Похоже, Сон Мён Син ещё не одумался, так что пока он опешил от того, что потеряла главную роль, и не сбежал, вытряси из неё всё до копейки. Я выполнил твою просьбу, так что уж ты сам разберись с этим. Понял?»
Я уже говорил ему, что Мён Син несколько раз брал у меня в долг, так что, наверное, это достаточная сумма, чтобы удовлетворить владельца ростовщической конторы. Он мог бы привязать его к себе и перевести деньги в другое место, получив достаточно прибыли. Но он хотел большего. Ещё, ещё больше денег. А Мён Син, наоборот, будет падать всё ниже и ниже.
«Я и так собирался это сделать».
После его ухода я остался один на некоторое время. Смеркалось, но я не включал свет. Мне не хотелось нарушать медленно угасающее время. Может быть, месть оказалась слишком лёгкой, и это лишило меня сил? Или, как говорят, раз я выжил, хочется всё забыть и начать заново?
Не знаю, но точно было ясно, что энтузиазма у меня стало меньше, чем раньше. Наверное, это просто упадок сил. Уже решив это про себя, я услышал, как пришли последние посетители. Их привели менеджер и Хан Су, оба с сияющими лицами, словно принесли сюрприз. Менеджер громко объявил
«Ха-ха-ха, Тхэ Мин! Посмотри, кто пришёл! Представь, я встретил его у входа в больницу… Ай!»
Открыв дверь и заметив, что в палате темно, он испуганно понизил голос:
В темноте он вздрогнул и замахал руками, будто танцуя тальчхум. К счастью, вошедший следом Хансу включил свет, и менеджеру не пришлось барахтаться в потёмках. При свете это выглядело ещё нелепее. Однако мой взгляд устремился на того, кто вошёл следом за ним. Встретившись со мной глазами, он улыбнулся и поприветствовал меня. Из его уст прозвучали те же слова, что я слышал десятки раз сегодня:
— Тхэмин-сси, как самочувствие?
И я ответил тем же, что говорил всем, кто приходил до него:
— Чон-режиссёр, какими судьбами?
Он держал в руках коробку с напитками и поставил её туда, где уже громоздились другие. Обернувшись ко мне усталым лицом, заросшим щетиной — видно, не спал несколько дней, — он сказал:
— Какими судьбами? Узнал, что ты очнулся, вот и зашёл проведать.
Конечно, его встретили с восторгом. Менеджер и Хансу — в особенности.
— Вот это да, правда Чон-ПД! И как, при такой-то запарке, нашёл время навестить больного актёра... Кхык!
— Да нет, самая горячая пора уже позади...
— Я больше всех на свете уважаю режиссёра Чона. До того трепетно относиться к своим актёрам!
— Ну, человек же чуть не умер...
Что бы ни бормотал режиссёр Чон в своё оправдание, в глазах менеджера и Хансу он уже был режиссёром номер один. В конце концов он растерянно поднял руки, показывая двум собеседникам, а затем глянул на наручные часы.
— Прошу прощения, но я, собственно, приехал, оторвавшись от завершения работы над фильмом. Мне нужно только кое-что сказать, и сразу же уеду.
«Если дело касается съёмок, конечно, надо ехать. Кстати, слышал хорошие новости: говорят, фильм пригласили на известный кинофестиваль...»
Менеджер не договорил и покосился на режиссёра Чона. Тот при упоминании фестиваля слегка растерянно улыбнулся.
— Это председатель Юн так хорошо всё там распиарил, вот нам и повезло попасть.
— А, председатель Юн. Ну конечно, председатель Юн... Кстати, хм-хм, раз уж зашла речь о председателе Юне...
Менеджер с чуть раскрасневшимся лицом осторожно спросил:
— Говорят, ты будешь снимать дораму? Это правда?
Режиссёр Чон, к удивлению, легко подтвердил:
— Да. Похоже, я возьмусь. Собственно, я и пришёл по этому поводу.
Он окликнул меня и на мгновение окинул взглядом мои раны.
— Сколько времени нужно, чтобы полностью поправиться? Через два месяца ещё не сможешь двигаться?
Мне говорили, что заживление займёт немало времени, но через два месяца, наверное, уже будет более-менее нормально, поэтому я ответил, что всё в порядке. Тогда он усмехнулся одним уголком губ и напомнил о случае в городе XXX:
— Помнишь, что я сказал тебе утром в отеле в городе XXX, когда мы встретились?
— Что если бы у меня не было проблем с бюджетом фильма, я бы ни за что не взял тебя на роль.
Рядом менеджер и Хансу помрачнели от слов режиссёра Чона. Но я знал, что последует дальше, поэтому ничуть не обиделся.
— Помню. Вы сказали: «Новичок, играешь не блестяще, внешность тоже не выдающаяся, но раз уж свела судьба — лови свою удачу».
Он кивнул и с мягким взглядом спросил, помню ли я, что было дальше. Конечно, помнил. Именно благодаря его словам я тогда решил: «Хотя бы в одном надо стать хорошим».
— Ещё вы сказали: «Пусть ты новичок, но в тех сценах, которые тебе под силу, постарайся так, чтобы мне непременно захотелось взять тебя снова».
— Верно. Ради этого и пришёл. В дораме есть роль — не главная, но роль сухаря.
— Я обязательно снова тебя возьму, Тхэмин-сси.
Я осознал, что режиссёр Чон наведался ко мне в такой занятой день именно из-за кастинга, только после его ухода. Он успел предложить ликующему менеджеру, что, если найдётся подходящая роль и для Хансу, он готов её дать, — отчего менеджер снова схватился за сердце. А у Хансу подкосились колени, и он буквально рухнул на пол.
В одно мгновение режиссёр Чон сравнялся в их глазах с председателем Юном. Сказав, что ему нужно доделывать работу, он поспешно вышел, и они оба отправились провожать его, словно королевскую особу.
Какое-то странное ощущение, будто после урагана, застыло в воздухе. Похожее на то, что я испытал, когда неожиданные гости, пришедшие проведать меня, один за другим появлялись в палате.
Мне было неловко, и я сам не знал, как это выразить, так что, когда вошёл мой роуд-менеджер, я, кажется, всё ещё сидел остекленевшим взглядом. С бутылкой напитка в руке он сделал несколько шагов внутрь и остановился. Затем уставился в одну точку. Он смотрел на гору принесённых людьми напитков. Вскоре его взгляд, полный смеха, обратился ко мне.
Я ждал наступления ночи. Потому что предполагал, что придёт последний гость. Мне нужно было кое-что сказать этому типу. Честно говоря, после того как я вчера увидел его, истекающего кровью, мне было немного страшно снова встретиться с ним вживую. Как бы смешно это ни звучало, но мне казалось, что он в любой момент может снова хладнокровно истечь кровью прямо у меня на глазах.
Именно поэтому я стиснул зубы и ждал его. Чтобы хоть обругать его, если уж на, то пошло. Но из-за действия лекарств, видимо, тело начало клонить в сон, и я то и дело сползал вниз. Едва держась, я перечитывал оригинальный роман, который оставил мне Хансу, чтобы не уснуть.
И пока я читал, я пытался понять, какую именно роль, подходящую мне, имел в виду режиссёр Чон. Это оказалась второстепенная роль, и притом довольно весомая. Сначала персонаж сражается с главным героем, но позже помогает ему в делах — таинственный человек, который в финале оказывается сотрудником Национальной разведывательной службы. Этот герой хорошо дерётся и говорит мало.
Читая, я чувствовал, что этот персонаж даже привлекательнее главного героя, поэтому мне не верилось. Неужели режиссёр Чон действительно имел в виду именно эту роль? Я ведь ещё новичок, а он предлагает мне такую роль? Я уже снова погрузился в книгу, сосредоточенно выискивая сцены с этим персонажем, как вдруг — щелчок — послышался звук закрывающейся двери. Я поднял глаза — и увидел, как этот псих, одной рукой ослабляя галстук, приближается ко мне.
Что? Я, весь на взводе, лишь ошарашенно уставился на него. Поэтому, когда он подошёл и запросто забрался ко мне на койку, я даже не успел его остановить. Все мысли о прошлой ночи разом вылетели из головы. Ты что творишь, придурок?
— Здесь тесно, куда ты лезешь?
Мне и так больно, шевелиться тяжело, а он, проигнорировав моё возмущение, прижался ко мне. И в конце концов устроил голову на моей подушке и просто закрыл глаза. Я уже открыл рот, чтобы выругаться, как вдруг его рука легла мне на грудь. Я увидел запястье, перевязанное белым бинтом. Помимо воли я затаил дыхание. И в этот момент раздался его сонный, полусонный голос.
Похоже, человеческая приспособляемость всегда выше, чем мы думаем. Я думал, что от боли в животе даже дышать тяжело, и единственное, на что я способен, — это просто приподняться и сесть. Но, видно, я себя недооценил. В какой-то момент я провалился в сон, а когда открыл глаза, то понял, что изо всех сил пытаюсь удержаться на этом узком пространстве.
Лёжа на боку, я едва занимал место — если бы я сдвинулся всего на 5 сантиметров, то наверняка свалился бы на пол. Даже во сне я напрягался, чтобы не упасть, поэтому тело затекло и будто окаменело. К тому же этот гад, который оттеснил меня, будто собираясь столкнуть, прижался ко мне со спины и обхватил рукой мой больной живот.
Неудивительно, что даже во сне мне было больно. За окном виднелось тёмно-синее небо — ещё только рассвет. Чёрт, только проснулся, а уже хочется ругаться. Когда-нибудь я точно умру из-за этого ублюдка. Я кое-как протянул руку и схватил его за руку, обхватывающую мой живот. Но, сколько ни старался, не мог её разжать.
Я перевёл дыхание и открыл рот.
Когда мой голос разнёсся по комнате, тело за моей спиной наконец зашевелилось. Но проблема была в том, что он только сильнее сжал руку, обнимающую меня.
Я невольно втянул воздух сквозь зубы и скорчился. Перед глазами на мгновение всё побелело. От того, что он надавил прямо на рану, боль пронзила меня, и я не сразу понял, что он там спрашивает, приподнявшись за моей спиной.
Голос только проснувшегося, низкий, но нагло-спокойный. Будто нарочно, он притянул меня к себе рукой ещё сильнее.
Я втянул воздух и крепко зажмурился. Я даже не заметил, как он перевернул меня на спину, — только хрипел от боли. Я смог открыть глаза лишь тогда, когда этот псих с нежностью приложил ладонь к моему лбу. И то не потому, что боль утихла, а благодаря силе ярости. Его другая рука лежала на моём распрямлённом животе. И он так и ляпнул:
Я едва выдавил из себя слова и открыл глаза. Но, увидев его лицо, проступившее в тусклом утреннем свете, я не смог больше ругаться. Он смотрел на мою рану с жуткой, леденящей кровь улыбкой. Глаза не смеялись, только губы растянулись в мягкой, почти нежной улыбке. Затем он поднял на меня взгляд.
— Ну а кто просил тебя получить нож без моего разрешения?
Он ухмыльнулся — улыбка была глубокой, как будто он давно не спал, и тихо добавил:
— Получается, из-за твоей же ошибки я должен сдерживаться, хотя мне хочется прикасаться к тебе?
Он снова сильно нажал на рану.
Я едва успел крепко схватить его за руку. Казалось, рана вот-вот снова откроется. От боли в голове была только одна мысль — как-то унять этого придурка. Раз уж я не мог наброситься на него, оставалось только как-то его ублажить. Потому что я наконец понял: этот гад был в ярости с того самого момента, как меня ударили ножом. Хотя, конечно, из моего рта всё равно вырвалось только одно:
— ...Потерпи... блядский ты ублюдок.
Я схватил его за руку, чтобы он не нажал снова, и поднял глаза. Встретившись с холодным взглядом, я пробормотал:
— Ха... я ведь тоже... терплю.
Он некоторое время просто смотрел на меня сверху вниз, а потом медленно убрал силу с давящей руки. Только тогда я наконец смог вдохнуть. Напряжение отпустило, и я выдохнул громким вздохом. Рука, всё ещё лежавшая на моём лбу, мягко откинула мои волосы. Но я не расслаблялся. Я не верил ни единой его улыбке. Как бы ласковы ни были его прикосновения.
— Раз ты так сожалеешь, может, прощу тебя один раз?
Никакого сожаления у меня не было. И уж тем более я не ждал его прощения. С чего бы мне просить прощения у этого психа? Но сколько бы ни кипело внутри возмущение, я не мог вымолвить ни слова. Он снова слегка надавил на мой живот. Совсем чуть-чуть, но я сразу же сдался.
— Ух... твоя рука... Ха... прости, только один раз прости... блин, больше никогда не дам себя порезать.
Но ему, видно, было мало — он не убирал руки и спросил сладким голосом:
Я нахмурился и поднял глаза, и тут же услышал уточнение:
— Опять не будешь брать трубку?
— ...Если обстоятельства не позволяют...
— Ухх! Блядь... ты... хаа... ну возьму же я!
Уже почти на грани помешательства я выдавил это, и он наконец медленно убрал руку. Я скрючился, как креветка, едва переводя дыхание. И, опасаясь, что он снова надавит на рану, прикрыл живот рукой — и ощутил влагу. Чёрт, шов разошёлся.
Плевать на моё состояние, мне хотелось врезать ему кулаком — только тогда я бы успокоился. Ах ты сукин сын. Я выругался и с трудом приподнял дрожащее тело. Сжать трясущуюся руку в кулак получилось, но ударить я так и не смог.
Потому что он, глядя на меня, медленно разматывал бинт на своём запястье. Весь мой гнев, бурливший до кончиков волос, вмиг превратился в лёд. Он прекрасно видел, как я остолбенел, и показал мне красный рубец на запястье, где были наложены швы. Я уже невольно хотел отвести взгляд, как вдруг он произнёс безучастным голосом приказ.
И он схватил меня за подбородок, не давая отвернуться. Заставив смотреть прямо в глаза, он произнёс низким голосом:
— Ты получишь сполна за то, что пытался умереть.
При слове «получишь» я вспомнил кровь, сочившуюся из его изрезанного запястья. Я прикусил нижнюю губу, чтобы не дрожать, и прошептал:
От моего резкого ответа он улыбнулся, прищурившись, будто хваля меня.
— Хорошо, я тебя прощаю. Но это в последний раз.
Рана, которую он разбередил, по счастью, оказалась не такой уж серьёзной. Но, видимо, я потерял немало крови — с самого утра я перепугал медсестру, похожую на ангела. Потом меня лечили, ругал врач, потом ругала другая медсестра в палате. А когда я услышал, что из-за этого мне придётся лежать дольше, настроение упало окончательно.
За то, что я разбередил рану, моя просьба к медсестре поменять кровать на широкую была безжалостно отвергнута. А когда я вспомнил того психа, который ушёл, свеженький, сказав на прощание «я вернусь ночью», я понял, что нет никакой гарантии, что это не повторится. Я опять буду весь напряжённый, чтобы не упасть с узкой койки, а он опять обхватит рукой мою рану, и мне опять будет больно... Чёрт.
Это так мерзко и подло, что нужно больше никогда не попадать в такие переделки. Упрямство взяло верх, и я с трудом поднялся с места. Мне сказали, что полезно понемногу ходить, поэтому я взял одной рукой стойку с капельницей и шагнул вперёд. И только я собрался отойти от кровати, как появились менеджер и Хансу — пришли «отметиться» на работу.
— Ай! Тхэмин, зачем ты встал? Куда собрался?
— Хочу размяться, — ответил я, но, глянув на свой вид, понял, что это звучит неправдоподобно. — Просто душно стало.
Как только я ответил, Хансу тут же вызвался составить мне компанию.
— Тогда я пойду с вами, поболтаем заодно.
— Ну почему? Вы же на самом деле рады, просто ломаетесь?
Что? Я уставился на него с недоумением, и менеджер рядом засмеялся и пояснил:
— Хе-хе, мне всё рассказал твой дядя. Говорит, ты снаружи холодный, а на самом деле стесняешься и потому ломаешься. Ха-ха, когда дядя приносил тебе тонизирующее лекарство, ты тоже так ломался.
— Он мне не дядя. И что касается лекарства...
Я резко возразил и хотел было сразу добавить что-то насчёт лекарства, но менеджер и Хансу уже решили, что я просто ломаюсь.
— Ха-ха, Тхэмин. Теперь можешь не ломаться. Ты ведь на самом деле мягкий и заботливый, но если не знать твоей сути, то можно подумать, что ты просто противный тип.
— Верно. Тхэмин-сси, даже мы, так близко знакомые, иногда ошибочно думаем: «Ну и нахал же он». Ха-ха.
— ...Э-э, а зачем ты стойку с капельницей поднял?
Я молча посмотрел на них, дрожащих от страха, и наконец опустил стойку, которую держал в руке. Они тут же, будто и не дрожали, улыбнулись и шагнули ближе. Я развернулся и хотел поскорее выйти, как вдруг менеджер, вспомнив о чём-то, осторожно спросил.
— Кстати, Тхэмин. Ты случайно не связываешься с семьёй?
Я лишь повернул голову, и менеджер посмотрел на меня с беспокойством.
— Я связался со всеми, кто был у тебя в телефоне, но твоей семьи там не было.
— Верно. Говорили, у тебя есть младший брат. Может, он ждёт твоего звонка. Вы ведь не знаете, менеджер? У Тхэмин-сси брата зовут так же, как меня, и он очень хорошо учится. Так что Тхэмин-сси, давай, звони скорее.
Я некоторое время смотрел на них обоих, затем ответил равнодушно:
— Почему? Отношения плохие? Тхэмин, семья — она семья, как ни крути...
Они застыли, будто затаив дыхание, и молча смотрели на меня. Я уже собирался выйти, как, взглянув на Хансу, будто вспомнил, добавил:
— Теперь просто называй меня «хён».
Хлоп. Закрыв дверь, я с трудом шагнул в коридор. Дойдя до лифта, я вдруг подумал о телефоне. Вряд ли такое случится, но вдруг этот псих позвонит... Тьфу. Я развернулся и пошёл обратно. Но дверь в палату я открыть не смог — изнутри доносился тихий плач.
— Хнык, что же мне делать, менеджер. Я ведь раньше, не зная этого, говорил, что не буду называть его «хёном», хнык... я тогда ещё на него накричал. А я... я ведь не знал, что это потому, что у меня имя, как у его умершего брата... И ещё я расспрашивал про брата... Хнык-хнык...
Некоторое время слышались всхлипывания Хансу, а затем — вздохи менеджера.
— Фух, этот Тхэмин... с виду такой крепкий, всё сам, без чьей-либо помощи, а внутри — сплошная душевная боль.
Я развернулся и пошёл обратно. Если этот псих позвонит, а я не отвечу, скажу, что спал как убитый.
Прогулка вышла — просто сходил на крышу, но время пролетело — уже больше сорока минут. Подумал, что они уже пришли в себя, и вернулся в палату, но на этот раз тоже не смог войти. Перед дверью стоял роуд-менеджер с серьёзным лицом. Когда я приблизился, он заметил меня и повернул голову.
Я указал на палату, но в ответ услышал нечто неожиданное:
— ...Там кое-кто, с кем неловко.
Неловко? Менеджер и Хансу — нет, но кто же тогда? В этот момент изнутри раздался чёткий голос, дающий о себе знать:
— Ой, неужели вы не знали? Хотя да, Тхэмин всегда был скрытным, он не любит говорить о семье.
Узнав голос директрисы Алисы, я невольно нахмурился. Меня охватило нехорошее предчувствие. И тут из палаты донёсся удивлённый голос менеджера:
— Значит, дядя знал всё о семье Тхэмина?!
— Хе-хе. Ну, Тхэмин всегда так ко мне прислушивается. Когда у него возникают трудности или проблемы, он всегда приходит ко мне за советом. Похоже, он считает меня своим наставником в жизни, но, ах... это слишком обременительно. Я бы предпочёл просто оставаться его дядей.
Неужели это предчувствие было из-за этой белиберды? Но мои предположения оказались неверными. Кто-то спросил директрису Алису, которая хвасталась тем, что знает всё о моей семье, почему же она не пришла вчера. И её голос мгновенно наполнился гневом:
— Вчера мне пришлось разбираться кое с какими грязными делами, поэтому я не смогла прийти. Но, кроме того, я искала одного проклятого ублюдка.
— Ха, ну, какой-то наглый выродок порезал запястье моему драгоценному племяннику! Попадётся он мне — я ему самому глотку перережу!
Бах. Я сделал шаг назад. Но гнев директрисы не утихал.
— Пять лет назад тот, кто сломал руку моему любимому племяннику, до сих пор не пойман! Кхык! Я обязательно найду этого гада до конца и размозжу ему глотку!
Бах. Роуд-менеджер сделал шаг назад. Я тихо предложил ему:
Больничная жизнь была скучной, но терпимой. Лежать вот так, только спать да есть то, что дают, — такая праздность была для меня в новинку, и оттого казалась неловкой. Когда тело расслаблено и никуда не надо спешить, и мысли становятся вялыми.
Раньше я постоянно был занят, но в голове всегда вынашивал планы мести. Однако в больнице они почему-то не приходили на ум. Хотя времени для размышлений было хоть отбавляй. И только спустя несколько дней, когда мне позвонил тот, от кого я не ожидал звонка, я вспомнил, что у меня ещё остались незавершённые дела.
Голос был бодрым, хотя чувствовалось, что сил немного. Я вспомнил его доброе лицо и коротко ответил:
«Я слышал, тебя... ударили ножом. Ты в порядке?»
Буркнул я, и в ответ раздался смех, а потом он пробормотал: «Ну, раз ты всё такой же, значит, всё нормально». На мгновение повисла тишина, а затем он сказал тихо, но отчётливо:
«Спасибо. За то, что пришёл меня спасти, и за то, что сохранил мне жизнь».
Всё-таки такие слова меня тяготят и смущают. Ведь я побежал не ради него.
— Это не из-за тебя. Я просто не хотел чувствовать вину.
«Ха, я знал, что ты так скажешь. Но всё равно спасибо. Тот, кто был со мной, тоже тебе благодарен. И, похоже, он влюбился в тебя с первого взгляда — каждый день спрашивает у меня твой номер, но я сказал, что не знаю. Решил, что тебе это будет в тягость. Я правильно поступил?»
Я ответил, и он продолжал рассказывать то, о чём я и не спрашивал:
«Не знаю, видел ли ты новости, но у этого парня семья оказалась очень богатой. Благодаря этому я теперь лежу в хорошей больнице и меня здесь принимают как благодетеля. Его отец пообещал помогать мне с актёрской карьерой — уже попросил нескольких режиссёров взять меня под крыло. Столько хороших событий свалилось так внезапно, что я просто растерян. Поэтому я подумал: ведь это должно было достаться тебе. Если ты не против, я хотел бы рассказать этим людям, кто ты на самом деле...»
Он решительно отказался и добавил:
— Мне не нужна их помощь, без них полно желающих мне помочь. И вообще, это хлопотно.
С той стороны трубки послышался лёгкий вздох, а затем он ответил, что понял. И на этот раз передал новость, которая могла бы его заинтересовать.
[И ещё: родители того парня приложили усилия, так что полиция активно взялась за поимку преступника. Конечно, Хён Сок уже объявлен в розыск.]
— Поправляйся скорее и поймай этого мерзавца.
[Нет. Я не буду его ловить. Мне достаточно и этого.]
Достаточно? Он не понимал и хотел было возразить, но следующие спокойные слова не дали ему вставить и слова.
[Хён Сок теперь никогда не сможет стать актёром. Его лицо уже разлетелось по интернету, его заклеймили как «знаменитость, замешанную в торговле людьми». Так что его мечта с детства — появляться на телевидении — больше не осуществится. Наверное, каждый раз, когда он будет смотреть телевизор, ему будет больно. Нет наказания суровее, чем крушение мечты. Мне всё равно, где он теперь и чем занимается. Я знаю, что он никогда не сможет сделать то, чего хотел больше всего.]
Он замолчал на мгновение, а затем спросил: а как насчёт тебя? Я? Я…
Холодно бросил он, но тот, вместо того чтобы разозлиться, помедлил и тихо произнёс:
[Не пойми неправильно. Просто… мне самому стало намного легче, когда я решил, что на этом всё. Даже если остаётся неприятный осадок от того, что месть не доведена до конца, ненависть ушла, и меня больше не мучает боль. Поэтому мне бы хотелось, чтобы и ты почувствовал то же самое.]
[Прости. У тебя, наверное, свои соображения.]
Снова повисла тишина, и он уже собирался сказать, что если мне нечего добавить, то пора заканчивать разговор. Но вдруг он заговорил о странном:
[Впрочем, меня самого немного тревожит тот главарь из людей председателя Кима, которого полиция так и не поймала.]
Только тогда я вспомнил о Бешеном Псе. После совещания председатель Ким спросил у того психованного, не он ли забрал того парня, который исчез. Тогда психованный не дал чёткого ответа, но я, как и председатель Ким, подозреваю его.
Если психованный действительно забрал Бешеного Пса, то где он его держит? И что значит «остальные попались полиции» — это слова того, с добродушной внешностью? Председатель Ким не мог так просто их сдать. Если бы те попались, всплыли бы и его собственные преступления, так что он наверняка припрятал их. Но следующие слова собеседника были ещё более непонятными:
[Сон Ю Хану повезло — он сбежал с места и не попался, но я за него не беспокоюсь. Теперь, когда председателя Кима нет, он как бумажный змей без нитки — скоро рухнет. Он ведь безрассудно брал столько займов у ростовщиков.]
— Как это «нет председателя Кима»?
«Дрим» развалился, но он был не из тех, кто легко сдаётся. Скорее наоборот — в нём осталась лишь злоба, и он бы искал способы выжить ещё более подлыми методами. На мой вопрос тот, с добродушной внешностью, удивлённо переспросил: разве я не слышал новость? Какую новость?
По спине пробежал ледяной холод. Затаив дыхание, я прошептал вопрос: как умер?
[Говорят, его ударили электрошокером для самообороны. Но по несчастливой случайности у председателя Кима был какой-то прибор в сердце…]
Он продолжал объяснять, но в голове всплывали только последние слова психованного, сказанные председателю Киму:
Лишь спустя некоторое время я смог осмыслить длинное объяснение того, с добродушной внешностью. Видимо, председатель Ким устроил вечеринку на вилле, чтобы заранее отпраздновать победу перед собранием высшего руководства. Но вопреки ожиданиям, то собрание стало для него сигналом к краху.
Разумеется, всё следовало отменить, но председатель Ким, наоборот, всё провёл со злостью и упрямством. Возможно, он считал, что отмена вечеринки равносильна признанию поражения. И хотя настроение было совсем не для веселья, он, говорят, принёс в жертву купленного за большие деньги мужчину лет двадцати с небольшим.
Тот не был знаменитостью, и его добыли у ростовщика с условием, что с ним можно делать всё что угодно. Игрушка, чтобы выплеснуть досаду от того, что обычно нельзя было оставлять шрамы на лице и конечностях артистов. Но настроение вечеринки не задалось — бизнес председателя Кима рухнул, Бешеный Пёс исчез.
А Мён Син, оставшийся рядом и всё время оглядывающийся, наверное, даже не мог толком отсосать — он думал о том, сможет ли ещё пригодиться председателю. В таком состоянии на жертву, видимо, обрушилась безжалостная жестокость. Когда тот почти потерял сознание и рухнул, внезапно ворвалась полиция.
Как именно её нашли — неизвестно, но полицию привела некая женщина. Это была мать того мужчины, который стал жертвой. Говорят, она рыдала, глядя на упавшего на пол сына, а затем схватила электрошокер, который принесла для самообороны, и набросилась на председателя Кима.
Полиция не успела её остановить, и от её удара председатель Ким умер, оставшись с болтающимся сморщенным половым органом. По словам того, с добродушной внешностью, у неё не было намерения совершить убийство, поэтому, к счастью, её не посадят за умышленное убийство — скорее всего, это квалифицируют как неосторожное причинение смерти.
В той суматохе Мён Сину каким-то чудом удалось сбежать, но остальных людей Бешеного Пса, кажется, поймали. То, как женщина узнала местоположение виллы председателя Кима и почему у неё при себе оказался именно электрошокер, видимо, не стали серьёзно расследовать. Причиной было то, что при жизни председатель Ким совершил настолько тяжкие преступления, что они вышли наружу.
Однако я смутно мог восстановить ответы на все эти вопросы. Ещё большее чувство тревоги вызвала дата смерти председателя Кима. Это была ночь того самого дня, когда состоялось собрание высшего руководства. В ту ночь ко мне пришёл тот психованный и пробормотал вот что.
Тогда я, конечно, думал, что он говорит о собрании высшего руководства. Но что, если нет? И ещё меня зацепило, что на следующий день президент «Алисы» сказал, что не пришёл накануне, потому что занимался «грязной уборкой». К тому же Бешеный Пёс пропал без вести. Всё покрылось тенью подозрений. Мурашки, пробирающие до костей, подтверждали эти догадки. Самое надёжное — это сам психованный. Казалось, он способен с улыбкой провернуть всё это. Даже убийство председателя Кима.
Звонок того, с добродушной внешностью, возможно, был своего рода предупреждением — чтобы я подготовился. Мён Син, который после смерти председателя Кима стал буквально бумажным змеем без нитки, видимо, был в головокружении от падения. В ту ночь мне позвонил Мён Син.
Голос Мён Сина дрожал от ярости. Я не отвечал, просто молча слушал, и тогда он выкрикнул:
— Блядь, я спрашиваю, где ты?!
Когда я честно ответил, с той стороны донёсся короткий смешок.
— Хм, чуть не угробил людей председателя Кима, а теперь, что, ножом пырнули?
Похоже, Мён Син не знал, что я попал в больницу, потому что отправился выручать того, с добродушной внешностью. Значит, Бешеного Пса действительно забрал не председатель Ким. Тогда где же он? С недоумением я ответил с ленцой:
Как только я легко согласился, смех в трубке пропал. Затем он снова низко выругался:
— Блядский ублюдок, почему бы тебе просто не сдохнуть?
Чьи-то слова, полные острой жажды моей смерти, почему-то показались мне смешными. Даже несмотря на то, что в них звучала леденящая ненависть. Возможно, потому что, какой бы сильной ни была чужая проклятая злоба, она никогда не сравнится с теми чувствами смерти, что я обрушивал на самого себя.
— Это всё, что ты хотел сказать? Тебе обидно, что я ещё жив?
\[...Сволочь, да, обидно. Судя по тому, что ты со мной сделал, ты должен был сдохнуть прямо на месте.\]
А, значит, он узнал, что я сговорился с тем, у кого добродушная внешность, чтобы отомстить ему. Наверное, узнал от оставшихся людей Бешеного Пса. Но раз он не знает в точности, каким методом я воспользовался, то такая сильная ярость казалась мне немного непонятной. Если бы дело было только в этом, он бы позвонил мне раньше, чтобы выплеснуть гнев, но в пропущенных вызовах его имени не было. Причина выяснилась сразу же.
— [Ублюдок, ты ещё и шпиона ко мне подослал, вытащил мою информацию — и что ты с ней сделал? А? Своим спонсорам задницу подставлял, чтобы меня из компании вышвырнули? Блядь, это ты?!
На мгновение повисла тишина, затем снова послышалась низкая ругань.
— [Ссука, меня не уволили. Ты можешь этого хотеть, но я никогда не сломаюсь.]
— Почему? Нового спонсора нашёл?
На мой вопрос с той стороны донёсся сдавленный смех. Я слушал, как он действительно весело хохочет, а затем прозвучал вопрос:
— [Боишься? Думаешь, я трону твоего спонсора?]
В его самоуверенной насмешке осталась лишь злоба. Слушая его слова, я одновременно вспомнил совет того, с добродушной внешностью, и требование хозяина ростовщической конторы. Либо забыть о Мён Сине, который вот-вот рухнет сам, либо добить его окончательно. Я должен был выбрать второе, но колебания одолели меня. Тогда я дал Мён Сину выбор.
— Хочешь знать, кто мой спонсор? Если хочешь — я тебя с ним познакомлю.
— [Блядь, я что, опять поведусь на…]
— Только принеси деньги, которые ты у меня украл, с процентами. Тогда я покажу тебе его своими глазами.
— Но это всё. Я только дам вам встретиться. И ты готов принести деньги даже просто за это?
Это было абсурдное предложение. Как бы Мён Син ни хотел узнать, кто мой спонсор, платить большие деньги только ради того, чтобы это проверить — удел дурака. Но Мён Син выбрал этот глупый путь. Гнев исчез, и его голос, мгновенно наполнившийся жадностью, потребовал:
— [Конечно. Ты же сказал, что если я заплачу, ты познакомишь меня со своим спонсором? Ха-ха, ерунда. Хорошо, я принесу деньги. Но и ты дай одно обещание.]
— [Обещал познакомить — значит, познакомишь. Если твой спонсор, который, как ты веришь, тебя любит, положит глаз на кого-то ещё, это уже не моя ответственность.]
Слушая его самоуверенный голос, я ответил, что понял. Тогда с той стороны трубки раздался смех.
— [Ты веришь в любовь своего спонсора? Поэтому тебе кажется смешным то, что я делаю?]
[А, ну да. Для Юхана Сон Мён Син — всего лишь жалкий подхалим из прошлого, который делал, что велят. Думаешь, я для тебя совсем не угроза?]
Я не ответил, и тогда его голос, полный самоуверенности, в последний раз уточнил, где я нахожусь:
[Я сейчас приеду, так что жди. Впервые мне не терпится тебя увидеть.]
Возможно, начало пути к исправлению — это осознание реальности. Нужно понять, что моя жизнь сейчас неправильна. Изменение — это второй вопрос. Можно подумать, что труднее всего стать новым человеком, но это не так. Осознать реальность — гораздо сложнее.
Я упустил время и поэтому потерял семью, а Мён Син рухнет ещё глубже в пучину. Это и есть неизбежная карма, которой человек не может избежать. Месть, совершаемая внутри тебя самого, когда ты не замечаешь своих ошибок. Самонадеянность, жадность, эгоизм — чем сильнее они разрастаются во мне, тем больше притупляют мои чувства.
Обычную истину, которую знают все, я, как идиот, осознал только спустя пять лет. А Мён Син, падающий на дно, поймёт это тоже через пять лет? А может, он всю свою жизнь будет винить других в своей несчастной судьбе. Ведь так проще.
Когда шаги послышались поблизости, я поднял голову от скамейки, на которую опирался. До маленького садика за больницей идти всего три минуты, но в моём нынешнем состоянии на это ушло больше десяти. И даже после этого я не мог нормально выпрямиться и тяжело дышал, будто только что занимался интенсивной тренировкой.
Боль, которая пронзала внутренности при каждом шаге, теперь делала мучительным даже простое дыхание, так что я не заметил, как прошло время, пока я сдерживал боль в ожидании Мён Сина. Рана всё ещё болела, но при виде приближающегося человека боль отошла на второй план.
Его лицо, более бледное, чем в прошлую нашу встречу, показывало, как сильно его ударили крах и смерть председателя Кима. Однако взгляд его был иным. Теперь Мён Син явно, заметно для любого, сверкал глазами от голодной алчности. Он остановился в нескольких шагах от того места, где я сидел.
— Это те деньги, о которых ты говорил.
Держа в руке конверт, он наконец огляделся по сторонам и осмотрел моё состояние.
— Главу людей председателя Кима, случайно, не ты убрал?
Мён Син скривил губы, будто, не веря своим ушам. Я медленно покачал головой, и он посмотрел на меня с подозрением.
— Если не ты его убил, то почему этот ублюдок не появляется? Ты, что ли, с ним подрался и попал в больницу?
— Ты ради этого сюда пришёл — выспрашивать такую ерунду?
Он какое-то время сверлил меня взглядом, затем вытащил одну пачку денег и бросил её.
Тук. Как только деньги упали к моим ногам, он спросил:
— Неужели всё было из-за этого?
Тук. Ещё одна пачка прибавилась.
— Ты так жалко цеплялся за месть, чтобы вернуть эти гроши? Ха, сказал бы сразу. Я мог бы дать тебе столько, чтобы ты отстал, — такая мелочь для меня не проблема, ублюдок.
— Поднимай. Это деньги, которых ты так хотел, так подними, тварь.
Мён Син торопил меня, но я спокойно посмотрел на деньги у своих ног, а затем поднялся. При движении рана снова заболела, но я напряг ноги и выдержал. Когда наши взгляды оказались на одном уровне, я посмотрел на Мён Сина, криво стоящего в темноте.
Услышав это, он нахмурился, но тут же скривил губы. Он всё ещё держал в руке несколько пачек и помахал ими.
— А, это? Хочешь получить и проценты? Но пока нет. Это я отдам, когда ты скажешь, кто твой спонсор.
Его насмешливое лицо мгновенно похолодело. Мён Син крепко сжал деньги и процедил:
— Мало? Ну да, ты же тот, кто шантажом пытается урвать свой кусок, так что тебе всегда будет мало. Ну давай, ублюдок, говори, сколько тебе нужно?
«Сколько же прошло. Изначально это была месть, начатая с одной лишь ярости. Целью было лишь уничтожение Мёнсина, и ничто другое не имело значения. Но теперь, когда эта цель оказалась прямо перед глазами, внезапно вспомнилось то, чему я не придавал значения. Он так и не извинился.
— Значит, ты действительно не испытываешь никаких угрызений совести. Насчёт того, что случилось пять лет назад.
Он нахмурился, но тут же гордо вскинул подбородок.
— Угрызения совести? С чего бы мне их испытывать? В конце концов, те деньги ты тоже заработал, обманывая других. Почему тебе можно, а мне нельзя?
От моей реакции он застыл, и я тихо добавил:
— Поэтому и ты должен расплатиться за свою вину. Так же, как и я.
Он спросил с недоумением, но я опустил взгляд на руку Мёнсина и дал ему тот ответ, который он хотел услышать:
— Сколько бы ни было денег — их всегда не хватает.
Дёрнулось. Его щека задрожала от гнева. Глядя на него, стиснувшего зубы, я равнодушно добавил:
— Но, возможно, ты так и не поймёшь до конца жизни, почему тебе никогда не расплатиться.
— Хватит нести чушь, скажи лучше, кто твой спонсор.
Я проигнорировал его и проверил время на телефоне. 11:50. Он обычно приходил чуть после двенадцати, так что скоро мог появиться в палате. Поэтому у Мёнсина, которого я специально встретил снаружи, был ещё один шанс. Если бы я просто показал ему этого психа, моя месть закончилась бы легко и просто. Но почему я даю Мёнсину ещё одну возможность — даже я сам не мог понять.
Неужели в последний момент во мне проснулась жалость, которой раньше не было? При этой мысли я усмехнулся про себя. Слово «жалость» относилось, похоже, не к Мёнсину, а ко мне самому. Ведь его вина была такой же, как и моя. Да, мы сообщники. Я медленно нагнулся, подобрал пачку денег, которую бросил Мёнсин, и швырнул её обратно к его ногам. Тук. Мёнсин посмотрел на брошенные мной деньги и резко нахмурился.
— Можешь просто взять деньги и уйти. Ты же их занял, разве нет?
При слове «занял» лицо Мёнсина на мгновение окаменело, но вскоре он холодно усмехнулся.
— И Юхан. Ты что, думаешь, раз председатель Ким сдох, я стал никчёмным дерьмом, на что не способен?
— Да, ты и есть дерьмо. Ты же примчался среди ночи, наспех заняв деньги, в надежде хоть что-то сделать с моим спонсором.
Его лицо исказилось, словно вот-вот готово было разразиться ругательствами, но он сдержался и лишь сжал кулаки, плотно сомкнув губы.
— Хватит нести чушь. Ты же на самом деле испугался, когда я пришёл, да? По телефону так храбро говорил: «приходи, если посмеешь», а теперь, когда я пришёл с деньгами, струсил? Боишься, что я действительно что-то сделаю с твоим спонсором? Или боишься, что твой спонсор узнает, что ты использовал его в денежных махинациях?
Тук, тук, тук — пачки денег, перемешанные с чеками, одна за другой полетели к моим ногам. Мёнсин вскинул подбородок и криво усмехнулся.
— Это не погашение долга. Это всего лишь «отступные». Я, знаешь, могу подчинить себе любого. Потому что могу превратиться в того, кого хочет видеть собеседник. Хочешь поспорим? За сколько дней я охмурю твоего спонсора?
Бросив самоуверенный вопрос, он с ещё более широкой улыбкой шагнул ко мне.
— Признайся честно. То, что ты говорил про спонсора — враньё, да? Ты на самом деле испугался и поэтому предложил встретиться снаружи, чтобы не показывать его мне, так?
Едва он закончил говорить, как телефон в моей руке разразился звонком. Это была вибрация, но в ночной тишине «ззз» вибрирующего звука разнеслось по воздуху. Я просто смотрел на имя этого психа, высветившееся на экране. В тот момент, когда я собирался выключить телефон, рука резко протянулась и выхватила трубку у меня. От неожиданности я мог только моргать, а Мёнсин уже быстро отвечал на вызов.
По ту сторону, видимо, спросили, кто это. Мёнсин отступил туда, куда мои руки не могли дотянуться, и, глядя на меня, произнёс мягким голосом.
— Я давний друг Тхэмина. Вы его спонсор, верно? …Так и есть, я угадал. Мы сейчас перед скамейкой за больницей…
Видимо, собеседник на том конце повесил трубку, потому что Мёнсин слегка нахмурился и отключил вызов. Из-за нелепой надежды, что он сможет заполучить моего спонсора, он, похоже, даже не заметил, что голос в трубке ему знаком. С возбуждённым взглядом он швырнул телефон в сторону, словно выбрасывая мусор.
— Ну вот, по твоему желанию теперь все деньги твои. Что стоишь? Подбери, не то?
Он кивнул на разбросанные по земле пачки денег и повернул ко мне взгляд, всё больше наполнявшийся самоуверенностью.
— Оцепенел, не можешь пошевелиться? Думал, я взаправду встречусь с твоим спонсором, и теперь жалеешь, что строил из себя крутого?
Я молча смотрел на него. Он, в свою очередь, насмешливо глядел на меня, но, встретив мой взгляд, медленно стер улыбку с лица. Я не смеялся и не злился, но почему-то Мёнсин нахмурился.
— Ты… почему так на меня смотришь?
— Ты будто… смотришь на меня так, словно я…
Он пробормотал, но так и не договорил, заменив концовку коротким ругательством.
— Чёрт, я что, настолько смешно выгляжу в твоих глазах, когда послушно приношу тебе деньги, как ты и хотел? Думаешь, это похоже на то, что я склонил голову и извинился перед тобой? Не смеши, ублюдок. Если бы не твой спонсор…
Цок. Со стороны входа в сад, позади него, послышались шаги. Мёнсин замолчал, сверкнул глазами и быстро обернулся. Должно быть, впервые за последнее время его сердце забилось быстрее — он думал, что кто-то бросает ему верёвку с рушащейся сцены.
Но его одержимость моим спонсором была вызвана не только жадностью ухватить свой шанс. В алчности, вспыхнувшей в глазах Мёнсина, смешивалась зависть. Отнять у меня спонсора, который меня любит, — кричали его чёрные глаза. Он по-своему мстил мне. И, шагнув вперёд, направился к фигуре, медленно приближавшейся из темноты.
Звук резкого вдоха Мёнсина заглушили мерные шаги — цок, цок — приближающегося психа. Мёнсин стоял ко мне спиной, так что лица его я не видел, но его напряжённые плечи говорили о многом. Когда псих вошёл в круг света, словно на сцену, пальцы Мёнсина задрожали.
Послышался сдавленный, словно выжатый голос, но ответа не последовало. Он, должно быть, видел Мёнсина, но прошёл мимо, словно того не существовало, и приблизился ко мне. Мёнсин, когда псих проскользнул мимо него, лишь тогда с трудом повернул побелевшую голову. Его глаза, полные потрясения, широко распахнулись, словно готовы были разорваться, и он следил за каждым движением психа. Тот, по привычке, протянул руку и убрал прядь волос с моего лба.
Мягко спросил он, но ответом ему был не мой голос.
На этот выдавливающий слова голос псих лишь мельком покосился. Мёнсин, с недоверчивым взглядом, начал дрожать даже руками.
— Э-это невозможно. К-как… как этот ублюдок может быть с тобой… и с вами…
Холодно бросил псих и, улыбнувшись, развернулся.
— Ты перед кем позволяешь себе так распускать язык?
От его ругательства глаза Мёнсина заметались. Словно готовый рухнуть, не в силах вздохнуть, он едва прошептал:
— А-нет… это… в-вы тогда целовали кого-то другого…
Похоже, он вспомнил тот случай в баре. Когда я, ещё не зная, кто такой этот псих, пришёл к нему в комнату, а Мёнсин появился у меня за спиной. Тогда псих, вышедший изнутри, поцеловал меня и увлёк за собой.
— Нет. Ты… не тот. Имя было другое, смешное какое-то…
Когда я подтвердил, Мёнсин заговорил более отчётливым голосом. Тогда псих, словно ему надоело, бросил:
— Да, «Ибэквон»*. Это прозвище, которое я дал Ли Юхану.
— Но ты думаешь, это смешно… Сон Мёнсин.
Когда Мёнсин повернул побелевшее как гипс лицо, псих уставился на него с бесстрастным видом.
— Похоже, ты не знаешь, что на самом деле смешно. Для меня смешно — это когда от смеха хотя бы кровь идёт. Как у председателя Кима.
Мёнсин судорожно вдохнул и, едва не упав, попятился.
Бормоча что-то, он в панике развернулся и бросился прочь.
Звук его шагов долго висел в воздухе. Казалось, Мёнсин не просто скрылся за зданием, а будто растворился в ночной темноте. Будто тьма поглотила его. И я долго не мог отвести взгляда, пока чья-то рука не коснулась моего лица. Я наконец повернул голову — передо мной был псих. Глядя на него, я равнодушно произнёс:
— Выходит, мою месть довершил ты.
Хотя это несравнимо с тем, как он разобрался с председателем Кимом. Последние слова не слетели с губ. Но я был почти уверен — Мёнсин тоже что-то заподозрил, да и я точно понял, что псих приложил руку к председателю Киму. Однако сейчас мне было лень выяснять правду. Возможно, меня просто опустошила эта месть, закончившаяся с ошеломляющей быстротой. Псих на мои слова фыркнул, скривил губы и напомнил мне то, что я сказал раньше:
— Так ведь таков был твой план с самого начала. Использовать директора Юна для мести.
Ибэквон (이백원) — дословно «двести вон». Игра слов: «이» (Ли — фамилия) + «백원» (сто вон) или отсылка к сумме в 200 вон. В данном контексте — прозвище, данное главному герою.
Ах, да, точно. Я всего лишь хотел создать прикрытие, но и представить не мог, что директор Юн действительно станет моим спонсором. До сих пор не верилось. Я медленно нагнулся и начал подбирать с земли пачки денег одну за другой. Психу это не понравилось, и он спросил: «И на что тебе этот мусор?» — я ответил:
— Раз мусор, надо подобрать и выбросить.
И только я с трудом выпрямил своё больное тело, как он, будто только этого и ждал, потянул меня за руку. Провожая взглядом его спину, направлявшуюся внутрь, я пробормотал, словно спрашивая самого себя о том, во что всё ещё не мог поверить:
— Я и подумать не мог, что ты поможешь мне.
Мой голос прозвучал тихо, и он, похоже, не расслышал. Но спустя мгновение, замедляя шаг под мою неторопливую походку, он надменно ответил:
— Раз купил меня за 20 200 вон, то помощь — само собой разумеется.
Новости о Мёнсине я услышал спустя несколько недель. Вернее, увидел. В интернете появилось его порно видео, и оно мгновенно разлетелось. В ролике он был под наркотиками, и несколько мужчин делали с ним то, за что ему должно быть стыдно.
Он был известным лицом — скандал вышел громким. Должно быть, хозяин ростовщической конторы хорошо заработал на том, что Мёнсин знаменитость. И я мог поклясться, что это видео — не единственное. Даже не видя их все, я точно знал: сняли несколько, а долг он так и не погасил.
Как и следовало ожидать, после этого о Мёнсине никто больше ничего не слышал. Даже когда шум вокруг его видео утих и все забыли о случившемся, он так и не появился. Он будет жить, как Хёнсок, — с разбитой навсегда мечтой. Иногда я вспоминаю о нём. Ведь он, носивший то же имя, что и я, мог быть моим отражением. Другим мной, который так и проживёт, не увидев собственных ошибок.
С коротким шумом помех на экране начался фильм. Псих заходил в больницу, чтобы скрасить мои скучные дни, и оставил мне один фильм. Я интуитивно понял, что это временный монтаж фильма режиссёра Чона. Конечно, нужно было сразу же включить и посмотреть, но, испытывая не свойственное мне напряжение, я лишь через 30 минут с осторожностью нажал кнопку воспроизведения.
Фильм начинался с того, как главный герой только что вышел на работу. Его профессия — VJ на местном кабельном телевидении. Ему повезло — режиссёр предложил ему спланировать документальный фильм, и он собирался завершить подготовку, которую усердно вёл всё это время, и приступить к монтажу. Его новая идея заключалась в том, чтобы задать один вопрос самым разным людям и взять у них интервью. Вопрос был простым:
Чтобы придать своему документальному фильму уникальность, он решил выбрать не только обычных людей, но и тех, кто чем-то отличается от других. Лесбиянки, мужчины, любящие носить женскую одежду, актёр, который дрожит, стоит ему оказаться перед камерой, офисный работник, который хочет умереть, и так далее.
Каждый раз, когда он монтировал очередное интервью, прошлое переплеталось с настоящим. Трудное детство, когда он вынужден был справляться со всем в одиночку, но у него было то, что он любил, и это помогало ему держаться. Это была съёмка мира через объектив камеры. В этом заключалась вся его мечта.
Однако, чем больше он занимался любимым делом, тем острее осознавал, что ему не хватает таланта. Он понял, что в мире существует бесчисленное множество гениев, и простой любви к делу и усердных усилий недостаточно, чтобы догнать талант. Поэтому сейчас он размышляет: стоит ли остановиться здесь или продолжать идти дальше.
И этот документальный фильм, который он готовил, был важной точкой, которая должна была всё решить. Он сделал всё возможное, снимал то, что действительно хотел снять. Но когда до конца рабочего дня оставалось совсем немного, ему позвонили. Молча приняв вызов, он закончил разговор с каменным лицом, и в этот момент подошёл продюсер и начал раздражённо выговаривать ему.
В его руках оказался отснятый материал главного героя. Продюсер сказал: «Кто вообще станет смотреть такое скучное, банальное содержание с этой избитой концепцией?» И часовая документалка, которую он готовил целый месяц, оказалась бесполезной. Вернувшись домой, камера следит за его ногами, словно преданный щенок.
Он снимает одежду, заходит в ванную, долго стоит перед зеркалом, что-то делая, и наконец его ноги останавливаются перед письменным столом. Он пересматривает свой смонтированный документальный фильм. И каждый раз, когда на экране мелькают лица интервьюируемых, камера медленно начинает обводить комнату.
Во время интервью с лесбиянкой сначала показывается фотография на столе — его отец в молодости с каким-то мужчиной, они держатся за руки, сплетя пальцы, что говорит о чём-то большем, чем просто дружба. Когда на экране появляется актёр, дрожащий перед камерой, камера наводится на баночку с лекарствами рядом с фотографией отца. Название, по которому можно понять, что это психотропное средство, и стикер перед ним:
Камера, которую он любил больше всего, в какой-то момент стала внушать ему страх, и без таблеток он больше не мог взять её в руки. И один за другим появлялись доказательства того, что все эти разные интервьюируемые на самом деле были отражением его самого. Камера молча следовала за ними. Появлялись кадры, символизирующие течение времени, и вскоре в документальном фильме осталось только два интервью.
Когда на экране появился мужчина, любящий носить женскую одежду, камера показала лицо главного героя. Красная помада и синие тени для век. Его старательный макияж выдавал, что это был далеко не первый раз. И затем наступила очередь последнего интервью. Друг главного героя, офисный работник, который хотел умереть. Его слова из интервью повторились ещё раз:
«Я думаю, что жизнь нуждается в оправдании только для тех, кто хочет в ней остаться».
Экран медленно показал безвольно опущенную руку главного героя. На ней — длинный старый шрам от самоповреждения, пересекающий запястье поперёк. Сцена меняется, и мы возвращаемся к тому моменту, когда главный герой получил звонок после работы. Звонок, сообщающий о смерти друга. И затем появляюсь я.
Офисный работник, закончив дела в кабинете, поднимается на крышу и без колебаний прыгает вниз. Я смотрел, затаив дыхание, будто человек на экране — не я. Слабая улыбка, мелькнувшая на его лице в момент падения, странно врезалась мне в память.
Сцена возвращается в комнату к главному герою. Он выключает закончившийся фильм, идёт к умывальнику и смывает макияж. Переодевается в чёрный костюм, ссыпает все оставшиеся транквилизаторы в один пузырёк и прячет его в карман. А затем его уходящая из дома спина должна была стать финальным кадром фильма.
Именно здесь заканчивался сценарий, который я читал. Останется ли главный герой в живых, проглотив все таблетки, или умрёт — никто не знал. Но оказалось, что есть ещё продолжение. Сцена — похоронный зал. Главный герой стоит перед залом, переполненным плачем людей, и не решается войти.
В конце концов он разворачивается и выходит наружу. Там, сбоку, на корточках сидит какая-то женщина и молча роняет слёзы. Главный герой узнаёт в ней коллегу друга — ту, которую видел, когда приходил на интервью в офис.
И этой женщиной оказалась та самая актриса, которая снималась вместе со мной в офисной сцене. Известная театральная актриса — когда она снова появилась на экране, я не мог оторвать удивлённого взгляда от последних кадров. Главный герой подошёл к ней и спросил, всё ли в порядке, и она подняла голову. Её глаза, полные слёз и щемящей печали, заставляли сердце сжиматься даже у зрителя. Камера задерживалась на её плачущем лице, а голос главного героя звучал за кадром:
— Вы были близки с тем другом?
Она покачала головой. Слёзы катились бесконечно, и она тихо прошептала:
— Я хотела стать ближе… Я хотела быть причиной, по которой он живёт…
Её искажённое плачем, печальное лицо заполнило экран — и фильм закончился.
Звук резкого торможения автомобиля, а затем — «бах!» — хлопок закрывающейся двери. И следом — цок, цок, цок. Звук довольно быстрых шагов, и высокий мужчина, вышедший из машины, направился к трёхэтажному зданию, освещённому лишь тусклым светом уличного фонаря. Однако он остановился, увидев человека, лежащего на земле.
Бледное лицо, расплывшаяся алая лужа крови, нож, торчащий из тела, упавшего набок. И его вытянутая рука, и сотовый телефон, до которого он, казалось, вот-вот мог дотянуться. Джей холодным взглядом удостоверился, кто это, и стиснул зубы. Затем, заметив, что неподалёку лежит ещё кто-то, прищурился.
Двое людей, лежащих с ранами, словно после драки. Ситуация была очевидна: кто-то вонзил нож в тело того, кто был ему дорог. Ярость разлилась до кончиков пальцев, но он сначала поднял того, кто был важен, и перенёс в машину. Кровотечение было, но, к счастью, нож не вытащили — если быстро доставить в больницу, казалось, можно было спасти.
Уложив его на заднее сиденье, Джей не тронулся с места, а вернулся, подхватил на руки валявшегося на земле с окровавленной ногой прихвостня председателя Кима и, дойдя до машины, открыл багажник. Бросив его туда, как какой-то тюк, он захлопнул крышку.
От громкого хлопка багажника, от которого сотрясся весь кузов, следом раздался звук отъезжающей машины.
Спустя некоторое время, едва машина, мчавшаяся на всех парах, добралась до больницы, Джей выскочил, держа на руках всё ещё истекающего кровью человека, и бросился внутрь. Напуганные медсёстры и врач выбежали навстречу при виде раненого с ножом в теле, и кто-то спросил:
И тогда холодный голос ответил:
Бешеный пёс открыл глаза от жажды. Вернее, это можно было назвать жаждой, которая терзала всё его тело. Всё тело горело и пылало жаром. Горло пересохло так, будто вот-вот воспламенится — хотелось поскорее напиться воды, но, едва разлепив веки, он понял, что находится в совершенно незнакомом месте.
Где это я? Внутри было так темно, что не видно даже собственного тела, и пахло характерным подвальным запахом. Он попытался приподняться, но боль в ноге мгновенно разлилась по всему телу, и он, застонав, вынужден был снова опустить голову на пол.
Было больно. Сознание вернулось, и он проклял это — боль в ноге была настолько сильной, что он рукой сжал рану, покрытую запёкшейся кровью, густой, словно гной.
Дрожь. Всё тело сотрясалось от боли, и из его губ вырвался стон, похожий на всхлип.
— Ык! Ха-а… Эй! Кто-нибудь… Кто-нибудь здесь?! Эй, вы, ублюдки!
Он закричал так, что внутренности помещения отозвались эхом, но никто не пришёл. Внезапно вместе с болью накатил озноб. Голова закружилась, и он снова закрыл глаза, повторяя про себя, что это нереальность. Однако, когда он опять открыл глаза, вокруг была всё та же тьма. Боль и жар усиливались с каждой секундой, его рот едва открывался. Надо было снова кричать, но изо рта вырывались лишь невнятные звуки.
— Хы-ык… Кх-х… А-ы-ы! Г-где… где… А-ы-ы-ык!
Горло пылало всё сильнее и теперь причиняло страдания, даже более мучительные, чем боль. Но в тот миг он услышал не свой собственный голос, а другой звук.
Вместе со звуком шагов внутрь проник и тусклый свет. Он с трудом поднял голову, но стоящий перед ним мужчина был настолько высок, что лица было не разглядеть. Однако его голос раздавался отчётливо. Холодный и равнодушный голос, который, казалось, где-то уже слышал, но вспомнить не удавалось. Тот тоже не представился, но его вопрос был понятен.
— Хе-ык… Спа-спаси… меня… в больницу…
С трудом выдавив из себя эти слова, он собрал последние силы. Тогда собеседник ответил:
— Больницу? Хорошо, я отвезу тебя. Если ты продержишься до тех пор.
До тех пор? Когда именно? В теле, где всё онемело от жара, вопрос не успел родиться. Зато слух уловил какой-то звук. Рядом с ним что-то упало с глухим стуком — тук, тук. Он пошарил рукой и нащупал круглую бутылку с водой. Вода! Вода! Забыв о боли, он в спешке сорвал крышку и полил воду в рот. И потому не расслышал как следует последующие холодные слова, которые произнёс незнакомец.
С тех пор он выживал на редких подачках — воде и хлебе, которые ему иногда бросали, — и повторял цикл: приходил в сознание, терял его снова. Из ноги в какой-то момент начал исходить гнилостный запах, но из-за лихорадки, охватившей всё тело, разум мутился, и он ничего не мог с этим поделать. Оставалось только терпеть.
Тот мужчина, который впервые дал ему воду, сказал тогда: если выживешь — отвезёт в больницу. Значит, нужно было выжить. А затем разыскать тех, кто обошёлся с ним так, и показать им, насколько он на самом деле опасен.
Даже в полубессознательном состоянии он цеплялся лишь за эту мысль и терпел — и наконец дождался желанного момента. Момента своей победы, ведь он выжил до конца. Вместо того первого мужчины пришёл мужчина лет сорока и сообщил ему.
— Раз он открыл глаза, я отвезу тебя в больницу.
Однако почему в голосе мужчины звучала усмешка — он не мог понять. Только одно: теперь он выживет. С облегчением он провалился в глубокий сон, словно потеряв сознание. А когда очнулся в какой-то захламлённой психиатрической больнице, его сгнившая нога уже была ампутирована по самое бедро.
В будний день ранним утром холл на первом этаже отеля был пуст. Поэтому вибрация телефона Юн Джэя, только что вышедшего из лифта, прозвучала особенно громко. Он на мгновение остановился и с бесстрастным лицом принял вызов. С тех пор как он прибыл в Корею, телефон не переставал звонить — и потому на его лице скорее читалось раздражение. Как и следовало ожидать, на этот раз цель звонящего была той же, что и у остальных: все хотели увидеть последние дни его матери.
Юн Джэй механически, как и другим, произнёс слова человеку, которого даже в лицо не знал, — знакомому матери.
— Матушка выразила желание провести церемонию прощания на семейном кладбище, при этом со стороны материнской семьи — в религиозном формате. …Да, мне всё равно. …Сообщите мне, сколько человек приедет, и я свяжусь с теми, кто отвечает за церемонию.
Коротко объяснив, он положил трубку, но, сделав несколько шагов, снова остановился. Вдалеке, у входа в отель, быстрым шагом входили несколько человек. Знакомые лица. Родственники, которых он встретил по приезде в Корею. Вернее, по документам они были чужими, но тот, кто назвался дядей, при первой встрече сразу же покраснел глазами. Если бы мать не рассказывала ему о них, он не хотел бы иметь с ними дела. Потому что тот человек был из тех, кто доставляет много шума и хлопот. Как и следовало ожидать, его голос, подгонявший двух идущих следом людей, был очень громким. Он разносился по холлу так, что было слышно даже Юн Джэю, стоявшему вдалеке.
— Ах, давайте скорее! Что, если наш Джэй уже ушёл?
На слова президента Эллиса его жена, в деловом костюме и жёстких туфлях, которая старательно поспевала за ним, с лёгким раздражением ответила:
— Ну что ты. Когда мы звонили пять минут назад, он всё ещё был в отеле. Вот и надо было заранее по телефону сказать, что поедем вместе. Нет, в конце концов, он же твой племянник — почему ты не мог просто сказать? «Я поеду с тобой на церемонию прощания с твоей матерью», — разве это плохо?
Президент Эллис повысил голос, но тут же успокоился и принялся бормотать оправдания:
— Племянник-то он племянник, но не обычный же. Мы виделись, когда он был маленьким, а теперь встретились впервые — ему ведь тоже неловко со мной.
— А мне показалось, ему просто всё равно.
— Ну как же, мать же умерла! И потом, этот ребёнок приехал один в чужую Корею, чтобы похоронить материнский прах, — как ему, наверное, одиноко и страшно!
— Ему же уже под тридцать, какой ребёнок?
— Кому и тридцати нет — тот ещё дитя.
— …А ты, когда в детстве женился и детей нарожал, — это кто тогда был?
Жена с досадой посмотрела на мужа. Обычно он замечал её выражение лица и вёл себя осмотрительнее, но сейчас президент Эллис ничего не видел. В его глазах было только одно — он всей душой сочувствовал страданиям юного Джэя, и от этого наворачивались слёзы.
— Я правда не представляю, с каким чувством Джэй приехал один в чужую Корею. Хы-ых, он же, наверное, ночами вовсе не спал!
Президент Алиса тоже прослезился, но он и так часто плачет, так что жена лишь оглядела отель.
— Отель такой большой и хороший, надеюсь, ты хорошо спал. Сколько бы лет ни было, даже если тебе ещё нет тридцати, но возраст уже есть, неужели не сможешь один заснуть? Ты зря с самого утра варишь кашу, решив накормить Джея. Здесь же пятизвёздочный отель, завтрак, должно быть, шикарный!
На слова жены президент Алиса вспылил:
— Он всю ночь плакал один, во рту наверняка всё пересохло и шершаво! Надо его хоть кашей накормить. И потом, если умерла мать, какая разница, сколько тебе лет? Даже в сто лет, если мама умерла, плакать как ребёнок — это нормально. Даже если пытаться пережить это в себе, всё равно... Эй?! Джей! Я пришёл! Сюда, сюда!
Он отчаянно размахивал руками, словно потерпевший кораблекрушение, подающий сигнал о помощи. Юн Джей подошёл с безучастным лицом и спросил:
— Я думал, вы сразу поедете в колумбарий?
— Я так и хотел, но когда представил, как ты один, с урной с прахом матери, вздох, печально, всхлип, идёшь в колумбарий... как же это грустно... всхлип!
В отличие от президента Алисы, который несколько раз всхлипывал и давился слезами, сам виновник торжества — Юн Джей — говорил ледяным тоном:
— Урна с прахом уже отправлена в колумбарий.
— А, да? Ну тогда перед тем как ехать, лучше плотно поесть, пойдём куда-нибудь, перекусим...
На этот холодный, обрывающий ответ жена президента Алисы покосилась на него и взяла мужа за руку.
— Ну вот видишь, я же говорила, здесь завтрак отличный.
Однако президент Алиса, шмыгая носом, даже не заметил выражения лица Юн Джея — он лишь с жалостливым взглядом схватился за сердце.
— После смерти матери разве могла еда, съеденная в одиночестве, нормально проглотиться? И спать ты наверняка не мог спокойно.
— Я спал хорошо, так что можете не беспокоиться.
Теперь в голосе Юн Джея откровенно слышалось раздражение, но в глазах президента Алисы, наоборот, набухли ещё более крупные слёзы. Всхлип! Он громко вздрогнул плечами, и жена снова дёрнула его за руку, прошептав:
— Он же сказал, что спал хорошо, чего ты?
— Не мог он спать хорошо, он же говорит так, чтобы я не волновался, всхлип.
Правда? Жена мельком взглянула на Юн Джея — ни капли беспокойства в его взгляде не было.
— Извините. Он у меня слишком чувствительный.
Она неловко улыбнулась и извинилась, а Юн Джей вежливо ответил:
— Ничего. Значит, больше никаких дел ко мне нет?
Президент Алиса быстро взял себя в руки и протянул подготовленный конверт с документами.
— Я знаю, когда у тебя такое тяжёлое настроение, показывать тебе такое — может, и не время, но это всё равно что наследство, оставленное твоей матерью, и я очень хотел тебе его передать. Понимаешь, я недавно открыл большой магазин. Но начать это дело я смог благодаря деньгам, которые дала твоя мать. Так что половина долей в этом магазине — по сути твоя. Нет, половина — обязательно твоя!
Президент Алиса смотрел на него тревожно, боясь, что он откажется, но Юн Джей, вопреки его опасениям, спокойно взял документы.
— Да. Значит, дела закончились? Думаю, мне пора идти.
Президент Алиса застыл с удивлёнными глазами, но быстро кивнул.
— Да, иди. Тогда, давай, иди. Ну, пошли быстрее!
Президент Алиса заторопил жену и вплотную последовал за Юн Джеем. Однако Юн Джей прошёл всего несколько шагов, обернулся и спросил с ноткой сомнения:
— Как зачем? Надо же всем вместе до колумбария доехать.
В голосе слышалось раздражение, но президент Алиса сияюще улыбнулся в ответ:
— Ага. Мы на электричке приехали.
— Ты что, думал, мы позволим тебе одному проводить мать в последний путь? Ничего, даже если слёзы польются, мы рядом, утешим.
Слёзы, — пробормотал Юн Джей и безучастно кивнул.
— Да. За рулём слёзы лить нельзя.
— Вот именно. Поэтому мы будем сменять друг друга за рулём…
— Поэтому плачущего человека ни в коем случае нельзя сажать в машину.
С этими словами, прозвучавшими с неожиданной твёрдостью, он ушёл за машиной. А жена, глядя вслед исчезнувшему Юн Джею, наклонила голову:
— Но знаешь, он не выглядит особенно расстроенным из-за смерти матери.
— Что ты такое говоришь? Если горе слишком велико, некоторые люди, наоборот, не могут его осознать. Джей сейчас сдерживает внутри невероятную боль, которую даже представить невозможно… всхлип!
Жена, не выдержав, наконец не выдержала и рявкнула:
От её раздражения президент Алиса шмыгнул носом и отвернул голову в сторону.
— Ну, в общем, не говори, что он не выглядит печальным. Мать Джея столько сил потратила, чтобы он снова научился чувствовать эмоции.
— Прости. Но если ты будешь постоянно хныкать рядом, ему это вряд ли понравится.
— С-с чего бы Джею меня не любить?!
Президент Алиса снова повысил голос, но его зрачки заметно дрогнули.
— Я готов на всё, я всегда буду на стороне Джея, что бы он ни сделал. Он же знает, он знает мои истинные чувства?
Переспросила жена, прищурившись.
— Даже если он приведёт мужчину и скажет, что хочет жениться?
— В Америке же с этим свободно.
— Ну, даже так, мужчина — это уже слишком…
Жена усмехнулась, как будто, так и знала.
— А если ты не можешь принять даже этого, то что ты говоришь о том, что всегда будешь на его стороне? Теряешь звание дяди.
В глазах президента Алисы появилась решимость.
— В любви главное, чтобы по венам текла человеческая кровь. А, мне всё равно, какого пола. Мужчина — полностью нормально.
— А если этим мужчиной окажется семидесятилетний дедушка с вставной челюстью?
— …Нуна, зачем ты так со мной?
Зачем? Жена похлопала своего плаксивого мужа по плечу, успокаивая.
— Просто сейчас осталось не так много взрослых, которые могли бы дать Джею совет и поддержать его. Я подумала, что лучше заранее быть готовой к любым ситуациям и принимать их.
И добавила, словно вспомнив что-то с опозданием:
— Кстати, если он женится, то на месте родителей никто не сядет. А, это немного печально.
Президент Алиса снова зашёлся от рыданий, и даже жена, заведшая этот разговор, слегка покраснела глазами.
— На твоей свадьбе тоже никто не сидел на месте родителей. На свадьбе Джея мы обязательно сядем туда.
Так они вдвоём, переживая за будущую свадьбу Джея и проливая слёзы, не заметили, как рядом бесшумно остановилась машина. Из опущенного окна им коротко сообщили:
— Плачущие люди за руль мешают, так что двоих рыдающих я в машину не посажу.
Колумбарий, расположенный на открытой местности, был просторным, как парк. Посетители в одеждах неброских тонов долго и молча провожали в последний путь ту, что вернулась к себе на родину. Особенно поражал её сын — он держался невероятно спокойно, лично приветствовал каждого гостя и отвечал с безупречной вежливостью, отчего у некоторых сжималось сердце ещё сильнее. Ведь его мать, которая была для него, по сути, единственной семьёй, ушла после долгой борьбы с болезнью, и он, должно быть, страдал больше всех, но при этом сохранял такое хладнокровие.
«Теперь боли больше нет, так что и мама обрела покой».
«Ты так много сил потратил, пока она болела, ухаживая за ней».
«Она так тебя любила — как же тебе должно быть больно? Ты можешь поплакать. Сегодня можно».
Спасибо. Благодарю вас. Повторять одни и те же слова десятки раз для Юн Джея не составляло труда. Вопреки тому, что думали обеспокоенные люди, на самом деле он не измучился, не был убит горем и не чувствовал ни малейшей скорби.
Однако большинство собравшихся здесь, даже те, кто не видел его мать несколько лет или больше десяти, горевали и плакали так, будто человек, с которым они встретились только вчера, только что умер. Словно те, кто не скорбит, непростительны, и эта колышущаяся волна эмоций грозила заразить всех присутствующих, заставляя даже тех, кто едва знал покойную, поддаваться общему настроению и краснеть глазами.
Среди всей этой густой печали только волосы Юн Джея остались сухими — ни одна прядь не намокла от слёз. Тот, кто должен был горевать больше всех, не чувствовал почти ничего. Нет, он не чувствовал ровным счётом ничего. Он уже знал и принял, что он такой человек, но стоять в одиночестве посреди этой волны скорби было ему неприятно. Честно говоря, это его раздражало. Он сунул в рот сигарету и пробормотал про себя: «Дерьмово».
— А, ну, сегодня вы много потрудились.
Кто-то из гостей, видимо, ещё не ушедший, подошёл к курилке, где он стоял, и осторожно поприветствовал его. Юн Джей вынул сигарету и учтиво поклонился.
После автоматически произнесённых слов он уже хотел отвести взгляд, но собеседник, видимо, хотел сказать что-то ещё и замялся. Человек был, кажется, из робких — бормотал что-то себе под нос, но всё же слова можно было разобрать:
— Ваша мать при жизни очень переживала за вас. Она сильно сожалела, что не смогла перевезти вас в Америку раньше.
Слова «раньше» привлекли его внимание. Было не так много людей, знавших о давних обстоятельствах его матери. Вернее, очень мало.
— А, ну, вообще-то, я не с матерью знаком, а с вашим дедушкой — господином депутатом. Он помог мне в детстве, взял на работу охранником, я многим обязан его семье…
Сколько бы ни был охранником, он не мог в подробностях знать дела семьи нанимателя. А даже если и знал, вряд ли мог выдать это, будучи в таких отношениях. Но Юн Джей слышал от матери об одном человеке, который был так глубоко связан с семьёй по материнской линии. Он полностью повернулся к нему, внимательно рассматривая. Обычный рост, обычное телосложение. Скорее даже худощавый. Всё тот же нерешительный взгляд, бормочущая манера речи. Но мать говорила о нём так:
«Он дерётся очень, очень хорошо».
— Так вот, если тебе понадобится моя помощь, я с радостью…
— Ты тот самый, кто хорошо дерётся, да?
От неожиданной манеры говорить тот поднял растерянные глаза.
— Да? Ну, вообще-то, я немного умею драться…
— Отлично. Помощь нужна прямо сейчас.
Юн Джей бросил сигарету в урну и решительно шагнул к нему. Тот удивлённо попятился и переспросил:
— Прямо сейчас? А, вот так сразу? В принципе, я не против… но, подождите, почему вы обращаетесь ко мне на «ты»?
Глядя на его расширившиеся глаза, Юн Джей любезно пояснил.
— Ты должен разозлиться, чтобы у тебя появилось желание драться.
У смерти матери для Юн Джея было одно преимущество: что бы он ни делал, это можно было списать на несовладанное горе и простить. Тот, кто был охранником деда, даже во время драки с безрассудно набрасывавшимся на него Юн Джеем истолковывал его поведение так:
«А, ну хоть мать умерла, и он так выплёскивает горе, но драться — это уже через край... ох!»
До чего же смешно. Что бы он ни делал, даже если ничего не делал, даже то, что он не плакал, — всё воспринималось как проявление скорби по матери.
«Даже в сто лет, если мать умерла, плакать как ребёнок — это нормально. Даже если пытаться пережить это внутри...»
Тот дядя, что сказал это утром в холле отеля, ни за что бы не понял. У Юн Джея изначально не было слёз, которые нужно было бы сдерживать. Он не плакал даже в детстве, так что и в сто лет вряд ли заплачет. Вероятно, таким он останется на всю жизнь.
Смерть обладала силой, способной заставить даже тех, кто видел лицо матери всего несколько раз, проникнуться благоговением. Но для Юн Джея, для которого ценность смерти изначально была ничтожна, было всё равно, кто умер — мать или раздавленный под ногой муравей. И то, что это его внутренняя проблема, что-то сломанное в нём, и что это нельзя исправить до конца жизни, — не имело значения.
Единственная причина, по которой он сегодня был так раздражён, — настолько, что готов был идти тёмной ночью по переулку с раненой рукой, — заключалась в том, что проблема, которую он уже давно списал как безнадёжную и навсегда для себя закрытую, из-за смерти матери снова, как призрак, кружила вокруг него. Блядь, что же такое эта скорбь?
— Эй! Кто так, блядь, бросает окурки? Твою мать, ты мне на одежду попал!
От внезапной брани Юн Джей безучастно повернул голову. Группа парней, похожих на хулиганов, смотрела на него с раздражением. Юн Джей мельком окинул их взглядом и ответил зачинщику.
— А, это. Потому что ты бесишь.
Юн Джей слегка скривил губы, глядя на не верящего своим ушам хулигана.
— Я сказал, бросил, потому что ты бесишь.
После того как он подтвердил сказанное, лица четверых мгновенно ожесточились.
— Этот ублюдок совсем с ума сошёл? Что значит бесит?
На их угрозы Юн Джей лишь усмехнулся ещё шире. Умереть? И что с того, что это угроза? Что плохого в смерти?
— Не особо. Но ты выглядишь настолько херово, что лучше бы тебе сдохнуть.
Хулиган, который первый начал, бросился на Юн Джея. Кулак уже летел в него, но Юн Джей, глядя на него сверху вниз, легко увернулся и вместо этого с силой ударил его по лицу.
Нападавший со стоном попятился. Юн Джей холодно бросил, глядя на него:
— Слабак. И выглядишь херово, и ударить толком не можешь. Наверняка ещё и ленивый. Такие, как ты, даже нормально социализироваться не могут, поэтому шляются с такими же отбросами, успокаивая себя мыслями «я нормальный», занимаются ментальным онанизмом. На самом деле и трахаться-то толком не умеете — как войдёте, так сразу кончите.
Хулиган, уже открывший рот, чтобы ответить на оскорбление, застыл с раскрытым ртом, услышав последнюю фразу. А затем его лицо побагровело до предела. Сказанное небрежно задело его самый больной комплекс.
Юн Джей прервал свою речь и с безучастным лицом вынес вердикт тому, кто изрыгал ругательства:
— Тебе правда лучше бы сдохнуть. Просто умри.
— Блядь, да чтоб тебя покарало небо!
С громким криком, разнёсшимся по переулку, тот снова бросился на Юн Джея. На этот раз все трое его приятелей тоже ринулись в бой, чтобы помочь. Именно этого он и хотел. Юн Джей, даже с одной рукой, отражал их атаки и наносил удары, равнодушно думая: «Четверо. Если я убью всех этих ублюдков, мне станет хоть немного грустно?» Но его желанию не суждено было сбыться.
Внезапно раздался вопль одного из нападавших — откуда-то сбоку. Благодаря этому остальные хулиганы, сражавшиеся с Юн Джеем, тоже заметили нового участника драки. Тот, вопреки своей внешности, очень быстро и точно атаковал только уязвимые места противников и подавлял их. Но не из-за того, что он хорошо дрался, все остановились.
Один из хулиганов ошарашенно спросил, и тот повернул голову. Но никто не мог увидеть его лица. Потому что на нём была маска-голова зверя. Лохматый меховой костюм метнулся среди хулиганов. Однако если хулиганы были ошарашены внезапным нападением, то Юн Джей был ошарашен не меньше.