Войти в роль • Deep In
Хотя съёмки проходили в павильоне, съёмочная группа всё равно дождалась вечера. Чжан Чжунь был в своём синем костюме и среди толпы мужиков выглядел сногсшибательно красиво. Чжэнь Синь стоял рядом с ним, вдыхая лёгкий аромат его одеколона. Чжан Чжунь стоял к нему спиной, и они оба смотрели в свои телефоны. У монитора Чэнь Чжэнсэнь показывал У Жуну несколько ранее отснятых интимных сцен — в основном, чтобы задать планку и помочь ему прочувствовать атмосферу.
— Бля! — У Жун упёрся ладонями в щёки, пытаясь скрыть смущение. — Режиссёр, это, блять… слишком жёстко.
Показывали сцену в кабинете: красное кресло, раздвинутые бёдра, искажённые судорогой лодыжки, затем крупные планы — ресницы Чжан Чжуня, губы, кадык. Всё на экране, казалось, дышало жаром и пылом.
— У тебя эта сцена будет другой, — Чэнь, стоило ему заговорить о работе, становился предельно серьёзным и активно жестикулировал. — У них там замешаны чувства, а у тебя — чистое насилие. Мне нужно, чтобы ты был жёстким, даже если перегнёшь палку — это лучше, чем недожать.
У Жун всё ещё прикрывал рот рукой и искоса поглядывал на экран:
— Понял, чем бесстыднее — тем лучше, да? — он хорохорился: чем больше его что-то смущало, тем с большей лихостью он это подавал. — Я выложусь по полной!
Чэнь Чжэнсэнь рассмеялся, переглянулся с Чжоу Чжэном и сказал:
— Что ж, сегодня вечером посмотрим на тебя, учитель У!
Все готовы, по местам. Чэнь Чжэнсэнь специально подошёл понюхать Чжан Чжуня — ему показалось, что аромат слабоват, и он велел гримёрам добавить одеколона. Пока ему поправляли макияж, Чжэнь Синь с делано-равнодушным видом спросил:
Чжан Чжунь чуть шевельнул лицом — то ли понял его вопрос, то ли нет:
— Что значит «нормально»? Съёмки есть съёмки.
Чжэнь Синь покосился на него, кивнул и лишь спустя долгую паузу проговорил:
Чжан Чжунь, похоже, пожалел о своём предыдущем ответе и добавил:
— А почему это я не должен смотреть? — Чжэнь Синь напустил на себя вид главной звезды. — Всего-то второстепенная сцена, где трутся друг о друга через штаны.
Чжан Чжуню стало и обидно, и смешно; уголки его губ дрогнули в улыбке:
Тут подошёл У Жун бодрой походкой — в чёрном худи, бейсболке и выцветших джинсах. Он обнял Чжан Чжуня за плечи, принюхался к воротнику и сказал:
— Ну и заморочились! У меня башка уже трещит от этого запаха!
Чжан Чжунь под предлогом поправки галстука высвободился из его объятий:
— Меня самого от этого запаха тошнит.
Чжэнь Синь закурил и сквозь дым оглядел У Жуна. Тот слегка покраснел, выглядел немного смущённым:
— Слушай, я никогда такого не снимал, если честно… Может, как-то подготовиться?
— Штаны даже не снимаешь, чего тут готовиться.
Чжан Чжунь по-прежнему был добр к своему старшему товарищу — он сердито покосился на Чжэнь Синя, отвёл У Жуна в сторону и зашептал ему на ухо. Когда они доходили до неловких мест, оба смущённо смотрели друг другу в губы, а потом одновременно разражались хохотом.
— Чёрт! — тихо выругался Чжэнь Синь, про себя. Режиссёр объявил, чтобы все лишние покинули площадку. Проходя мимо У Жуна, Чжэнь Синь хлопнул его по плечу и сказал мягким тайваньским говорком:
Чжан Чжунь занял позицию, хлопушка объявила:
— «Войти в роль», камеры А и Б, сцена 1, кадр 1, дубль 1!
Action! Подъёмник открылся, Чжан Чжунь вышел, покручивая ключи от машины, — вид у него был приподнятый. В подготовительной зоне наискосок У Жун повернул головой, разминая шею, шагнул в кадр, и оператор двинулся следом.
Чжан Чжунь открывает дверцу машины — тёмно-синий Cayenne. Позади него появляется У Жун, взгляд скользит по стройной спине, вниз к талии и бёдрам, затем он резко хватает его за шею и запихивает в машину, забирается следом, захлопывает дверь — щелчок замка. На заднем сиденье установлена камера, направленная прямо на лицо Чжан Чжуня. Он напуган, но ещё сохраняет самообладание:
— Не горячись, я не сопротивляюсь. Сколько тебе надо?
Он дрожащими пальцами лезет во внутренний карман пиджака за бумажником, достаёт толстую пачку — там и юани, и доллары:
У Жун усмехается — нагло, хулиганисто. Внезапно он откидывает сиденье и со всего размаха бьёт кулаком в висок Чжан Чжуня. Кожаный бумажник падает на пол, красные и зелёные купюры разлетаются по салону:
— У тебя есть деньги — а мне насрать. Оставь их себе, на психотерапевта!
Он наваливается всем телом, одной рукой расстёгивает ремень Чжан Чжуня, другой достаёт телефон и начинает щёлкать фото. Вспышки слепят Чжан Чжуня, он не может открыть глаз. Штаны вместе с трусами сдёрнуты вниз, большие руки грубо мнут внутреннюю сторону бёдер. Только теперь приходит настоящий ужас. Виски Чжан Чжуня пульсируют, он начинает сопротивляться с неверием в происходящее. У Жуна возбуждает его унижение — его полувозбуждённый пах ритмично тычется между ног Чжан Чжуня, горячий язык лижет его лицо:
— Деньги есть — а всё равно тебя имеют!
В руке Чжэнь Синя зажат бумажный стаканчик, другой рукой он тычет в монитор и злобно таращится на Чэнь Чжэнсэня, стоящего рядом:
— Ты же говорил, что штаны снимать не будут!
— Это Чжан Чжуню так сказали, — Чэнь Чжэнсэнь полностью погружён в сцену и отмахивается от него. — Только посмотри, какое живое выражение лица, какой эффект!
Чжэнь Синь задыхается от глухой злости, которой не с кем поделиться. Его гнев, ревность и тревогу знает только он сам. На экране монитора страсть продолжается: У Жун расстёгивает ширинку, жестоко хватает Чжан Чжуня за волосы и хрипло дышит ему в ухо:
— У тебя денег куры не клюют, а задница-то, небось, ещё не пробовала? Я тебя бесплатно порадую!
Реплика, усиленная микрофоном, доносится из наушников режиссёра. Чжэнь Синь впивается взглядом в экран, бумажный стаканчик у него в руке сминается, давно остывшая вода течёт ручейками вниз. Чэнь Чжэнсэнь чувствует, что штаны намокли, оборачивается и видит выражение лица Чжэнь Синя.
В замкнутом пространстве, кроме лица Чжан Чжуня и точечных огней за окнами машины, У Жун не видит больше ничего. Испаряющийся одеколон смешивается с запахом их тел, превращаясь в нечто чувственное. Он чувствует, что действительно возбудился, сердце бешено колотится, тело под ним необычайно горячее и податливое, так и хочется вжаться в него сильнее. Губы Чжан Чжуня, плотно сжатые, — совсем рядом, но он боится их поцеловать. Чем больше боится, тем глупее в них вглядывается. В эту долю секунды промедления режиссёр кричит: «Стоп!»
Он прикрыл пах рукой и слез с Чжан Чжуня — вид у него был совершенно несчастный. Чжан Чжунь откинулся на сиденье, тяжело дыша. Со всех сторон подбежали работники съёмочной группы. Первой реакцией У Жуна было прикрыть кепкой низ живота Чжан Чжуня. В окно протянули бутылку с водой. Чэнь Чжэнсэнь не стал пользоваться рацией, а подошёл прямо к машине и стал объяснять им обоим:
— Учитель У, ты ещё недостаточно жёсток. Насильник должен избивать жертву. Ты не любишь его — ты его имеешь!
У Жун втянул голову в плечи и кивнул. Взгляд упал на его руку — он всё ещё гладил обнажённое бедро Чжан Чжуня. В машине было слишком тесно, и к тому же этот чёртов запах одеколона. Чэнь Чжэнсэнь повторял снова и снова:
— Это не занятие любовью, это изнасилование, понятно?
После этого он отошёл, чтобы высказать замечания осветителям. В это время подошёл Чжэнь Синь, остановился у окна машины и уставился внутрь. Чжан Чжунь не знал, какое выражение лица ему показать; он отвернулся к салону и слегка придвинулся к У Жуну. У Жун почувствовал это, ухмыльнулся и сказал Чжэнь Синю:
— Не смотри, не смотри, он смущается.
Чжэнь Синь посмотрел на него таким взглядом, что хоть ножом режь, и даже не подумал отойти. Они долго таращились друг на друга. Не выдержав, У Жун поднял стекло и крикнул через него:
Но Чжэнь Синь обогнул капот, открыл дверцу и сел на переднее сиденье. У Жун остолбенел, а потом грубо толкнул его:
Чжэнь Синь не собирался уступать — он вытянул руки и толкнул в ответ. Так они и схлестнулись. Чжан Чжунь знал, какая у У Жуна сила, и боялся, что тот покалечит Чжэнь Синя. Он неловко натягивал штаны одной рукой, а другой пытался удержать У Жуна за локоть, снова и снова повторяя: «Шисюн, шисюн…» (старший брат по школе). Чжэнь Синь понял, что тот зовёт не его, и у него внутри будто опустело. Он молча выдержал несколько тычков от У Жуна, а затем, с отчаянием хлопнув дверцей, вышел из машины.
Режиссёр и вся группа снова заняли свои места. Чжан Чжунь держался за голову, ресницы его мелко дрожали. У Жун и не думал воспринимать Чжэнь Синя всерьёз; он вздохнул:
— Братан, я реально сейчас залезу, да?
Чжан Чжунь беспомощно усмехнулся:
— А ты что, только сейчас по-настоящему? Ты меня уже замучил.
У Жун забрался на него, опершись руками по обе стороны от его головы, и посмотрел на него так, как смотрят на женщину в своей постели:
— Это ты ещё слабоват, братишка, у меня есть кое-что и покруче!
Чжан Чжунь сделал вид, что пытается ударить его коленом, и рассмеялся, выругавшись:
Они оба знали — это была лишь игра перед серьёзной работой. Посмеявшись, У Жун стёр с лица улыбку. А Чжан Чжунь сквозь тонированное стекло провожал взглядом удаляющуюся спину Чжэнь Синя. Режиссёр скомандовал через наушники:
У Жун мгновенно уткнулся лицом в яремную ямку Чжан Чжуня, вдыхая пряный аромат одеколона. Его руки скользнули вдоль линии талии вверх, остановились на рубашке у груди, проникли внутрь, медленно провели по коже пару раз, затем ухватились за ворот и резко рванули. Пуговицы цвета сапфира разлетелись во все стороны. Одна ударилась о линзу камеры — дзинь! — и, отскочив, попала в стекло окна — опять дзинь!
Эта пугающая реалистичность заставила Чжэнь Синя у монитора затаить дыхание. Затем язык У Жуна скользнул по медовой коже — от шеи до ключиц, от подбородка до глазниц. Чжан Чжунь, дрожа, прошептал:
— Отпусти меня… я дам тебе денег…
Ответом стал грубый, сильный удар кулаком. У Жун сплюнул себе на ладонь и, делая вид, будто намазывает что-то ниже, проговорил:
— Тогда выйдет, что ты меня нанял. Не пойдёт.
Это «не пойдёт» он выговорил с такой наглой, развязной интонацией, прямо-таки хулиганской. И с той же развязностью он притворился, что входит в тело Чжан Чжуня.
В наушниках раздался всхлип — низкий, но пронзительный, наполненный чистой, неподдельной болью. Холодный пот стекал по щекам Чжан Чжуня. Он почти перестал сопротивляться, его руки бессильно вцепились в худи У Жуна, глаза остекленело уставились в потолок машины. Длинные ресницы, подсвеченные белым светом парковки, дрожали, и на них блестели слёзы.
— Бля! — У Жун двигался широко и резко, лицо и тело у него взмокли от пота. Он нахмурился, желваки на скулах напряглись: — Ну и мощь, блять!
Он задрал ногу Чжан Чжуня и закинул её себе на плечо, развернулся и принялся оставлять на коже засосы:
Чжан Чжунь издавал носом отрывистые стоны — то ли не в силах терпеть, то ли смакуя запретное наслаждение. Его тонкая талия выгнулась под неестественным углом. У Жун в этот момент ещё сохранял ясную голову — он понимал, что нужно добавить ещё жару. Одной рукой он сжал крошечный сосок Чжан Чжуня, а другой потянулся к его распахнутому паху.
Острое, ощутимое прикосновение — Чжан Чжунь вздрогнул. Он коротко встретился взглядом с У Жуном, а затем, словно сдаваясь, провёл рукой по волосам. Оба сорвали последние стопоры. Чжэнь Синь, не отрываясь глядящий в монитор, чувствовал это напряжение — то самое, между мужчиной и мужчиной, извращённое, манящее, опасное притяжение, которое так и толкает на риск. Он знал это слишком хорошо.
Стоны в наушниках изменились — то короткие, то протяжные, и У Жуна, и Чжан Чжуня. Их тела были вязко сплетены: один яростно захватывал, другой томно откликался. Это уже не походило на игру — казалось, они занимаются любовью по-настоящему. Чжэнь Синь сжал пустой бумажный стаканчик, сплющил его, с силой бросил на пол, встал и, развернувшись, ушёл.
Режиссёр и вся съёмочная группа не сводили глаз с монитора — никто не обратил на него внимания. Чжан Чжунь и У Жун были сплетены в липком объятии, крепко прижавшись друг к другу, как две рыбы, выброшенные на берег, в отчаянном трении тел. Нос У Жуна уткнулся в горло Чжан Чжуня — он так увлёкся игрой, что едва не потерял себя. И когда он уже был готов утонуть в этом невыносимом удовольствии, до его уха донёсся едва слышный стон:
В пучине страсти У Жун понял, что тот назвал не то имя, но не разобрал, чьё именно. Хотя микрофон не мог уловить такого тихого звука, он всё равно выругался:
— Бля, я сейчас на тебе кончу!
И припал горячими губами к приоткрытому рту Чжан Чжуня. Это был поцелуй, выворачивающий душу наизнанку. У Жун потом признавался себе, что даже жену не целовал так безумно — казалось, этим поцелуем он обменивался душой с человеком под ним. Чжан Чжунь обхватил его голову руками и принялся громко стонать, ритмично подавая бёдрами вверх, прижимаясь всем телом к У Жуну.
Наступил момент последнего рывка. Весь Cayenne ходил ходуном. Камеры снаружи были нацелены на нос и на корму машины. Внезапно Чэнь Чжэнсэнь решил добавить ещё одну сцену. Чжоу Чжэн немедленно отправился готовить актёров. У Жун услышал в наушнике:
— Учитель У, держись ещё немного.
— Блять, да я ща реально кончу! — неизвестно, была ли это реплика по роли или обращение к режиссёру. Он собрал последние силы и задвигался ещё быстрее и жёстче.
Вскоре из лифта вышли двое — мужчина и женщина, под руку. Мужчина явно был пьян, он флиртовал со спутницей. Подойдя к Cayenne, он ткнул пальцем в машину:
— Ага, машина-трахалка! Бесстыдники!
С пьяной настойчивостью он потянулся заглянуть в окно:
— Машина крутая — и что? Богатые — они все извращенцы!
Девушка тянула его за рукав, но он всё равно пытался заглянуть внутрь. Одна камера снимала его, другая была направлена на пассажирское окно. Мужчина сделал вид, что сильно удивлён, отшатнулся и, пошатываясь, побежал к подруге, сплюнув на землю:
Они ушли, переругиваясь. Cayenne ещё пару раз сильно качнулся и замер. В наушниках режиссёра остались только тяжелые, с оттенком неутолённости вздохи. Камеры ещё работали. У Жун приподнялся на руках, глядя сверху вниз на Чжан Чжуня — на его розовое, затуманенное страстью лицо. Он откинул его растрёпанные волосы назад:
— Когда пойдёшь в полицию, не говори, что я тебя плохо трахнул!
Он хлопнул его по щекам, словно любуясь трофеем, окинул его обнажённое тело взглядом сверху донизу. Чэнь снял наушники и крикнул:
У Жуна не осталось сил даже открыть дверцу. Руки у него были липкие — от смазки Чжан Чжуня. Он кончил прямо ему на ногу. У Жун украдкой глянул туда, между бёдер: он натёр его до красноты. Сняв худи, он накрыл им Чжан Чжуня, вытер руки о штаны, открыл дверцу и вывалился наружу — ноги подкашивались:
— Ну и влип же я! Даже в боевиках так не устаёшь!
Дверца с грохотом захлопнулась. Чжан Чжунь остался один в машине, обессиленно распластавшись на сиденье. Работники съёмочной группы деликатно не подходили. Сквозь тонированное стекло он снова посмотрел в сторону монитора — Чжэнь Синя там не было. Он прижал руку ко лбу и выругался сквозь зубы:
Фан Чи то и дело поглядывал на часы — время встречи с Гао Чжунем неумолимо приближалось, а он совершенно не был готов. В левой руке он держал толстую папку с отчётами о случаях сексуального насилия над мужчинами, в правой — клинические материалы о женщинах, страдающих ПТСР после сексуального насилия. Как он и предполагал, в стране никто не сводил эти две области воедино, перед ним была целая академическая пустота.
Изнасилование... Он никогда не связывал это слово с Гао Чжунем. Он работал с женщинами-пациентками, пережившими изнасилование, и слишком хорошо знал, что означает это понятие: это не только принуждение, унижение и потеря целомудрия, но в первую очередь — физическое насилие, повреждение половых органов и инфекционные заболевания, а также дискриминация со стороны общества, и лишь в последнюю очередь — психологическая травма.
Гао Чжунь был изнасилован. Эта фраза обладала для него особой силой — у него перехватывало дыхание, немела голова, холодели руки. Тот красивый Гао Чжунь, тот гордый Гао Чжунь — и грубые мужские действия... Он не мог этого представить. Кулак с силой ударил по рабочему столу, и теперь он наконец понял ту дрожь, те слёзы, те невысказанные слова — Гао Чжунь говорил, что боится, что Фан Чи станет презирать его.
Фан Чи снял галстук, пошёл в уборную и умылся. В дверь постучала секретарь Ли — Гао Чжунь прибыл. Он сказал себе: веди себя с ним обычно, ни в коем случае не выказывай жалости или чрезмерной заботы. Дверь открылась, Гао Чжунь стоял там ровно и сдержанно, всё такой же изящный и безупречный, но с опущенной головой, не поздоровался вежливо и не улыбнулся приветливо.
Фан Чи протянул руку, чтобы взять его за руку, но тот откровенно уклонился. Фан Чи видел, что он дрожит:
— Господин Гао, давайте сначала присядем, хорошо?
Гао Чжунь плотно прижался спиной к дверной створке — эта оборонительная поза, в которой некуда было бежать, причиняла Фан Чи боль.
— Ты рассказал, и я восхищаюсь твоей смелостью, — твёрдо сказал он, приближаясь к нему, не обращая внимания на его безмолвное сопротивление, и крепко схватил его за руки. — Я могу тебе помочь.
Руки Гао Чжуня были холодными, как лёд, и мягкими, как снег.
— Если ты только позволишь мне помочь тебе.
Гао Чжунь не мог устоять перед его убеждённостью:
— Что ещё мне нужно сделать? — прошептал он. — Я рассказал тебе всё, я вывернул себя перед тобой наизнанку!
В его голосе звучали обида, упрёк и жгучее желание получить искупление. Пока это было в нём, Фан Чи знал, что он будет послушен:
— Этого недостаточно. Я хочу, чтобы ты рассказал мне всё с самого начала — каждую деталь, каждое ощущение.
Взгляд, которым Гао Чжунь посмотрел на него, был полон ужаса, он крепко закусил губу.
Гао Чжунь сильно вздрогнул. Фан Чи не уступал:
— Сколько ему лет? Высокий или низкий? Китаец?
Гао Чжунь по-прежнему не смягчался. Фан Чи продолжал спрашивать:
— Ты его знал? Сколько раз это было?
Гао Чжунь наконец не выдержал и почти в отчаянии выкрикнул:
— У него был нож? — спросил Фан Чи, сохраняя полное спокойствие.
— Нет... — Холодное спокойствие Фан Чи заставило Гао Чжуня утихнуть. Он выглядел жалким, как ребёнок, который жалуется учителю: — Но он меня бил.
— Давай присядем и поговорим не спеша, хорошо?
— Хорошо... — Гао Чжунь полностью подчинился. Как и в прошлые разы, он сел на своё обычное место и смотрел, как Фан Чи садится напротив, берёт бумагу и ручку, выглядя надёжным и собранным.
— Начнём, — сказал Фан Чи. — С самого начала. Не торопись. Если станет тяжело — остановимся. Но ничего не скрывай.
Гао Чжунь не смел смотреть на него, уставившись в собственные носки:
— Это было... в пятницу. У Линь Линь был день рождения. Одиннадцать сорок вечера, я хорошо помню. Позвонили из компании — пришла партия маленьких непальских статуэток Будды. Я спустился в гараж... — При слове «гараж» он запнулся на мгновение: — У меня есть Cayenne, тёмно-синий...
Загадка машины разгадалась: всё случилось на подземной парковке и, скорее всего, прямо в машине. Фан Чи быстро делал записи.
— Я только открыл дверь, как меня сзади схватили за шею и затолкали внутрь, — Гао Чжунь вцепился в воротник рубашки, верхние и нижние зубы слегка постукивали друг о друга. — На нём была бейсболка и толстовка, лет двадцать семь — двадцать восемь. Я подумал, что это грабёж, достал бумажник, но он не взял... — Он начал дрожать. — Он был очень сильный, крепко держал меня, ударил кулаком в висок, а потом...
Фан Чи показалось, что его сердце вот-вот остановится, ладони покрылись холодным потом, по спине пробежал колючий страх.
— А потом он откинул сиденье... — сказал он и заплакал.
Фан Чи протянул ему салфетку. Гао Чжунь сжал её в кулаке, но не вытер слёзы:
— Он навалился на меня, стал расстёгивать мой ремень... Тогда я не понимал, что он собирается делать... — Слёзы текли уже не переставая, стекали по подбородку одна за другой, скрываясь за воротником. — Он ещё фотографировал...
Фан Чи при одной мысли о том, что этот человек мог сделать с этими фотографиями, почувствовал отвращение:
— Когда ты понял, что он собирается... надругаться над тобой?
Голос Гао Чжуня стал почти неслышным:
— Когда он начал меня трогать.
— В паху... — Голос был настолько тихим, что Фан Чи пришлось придвинуть стул ближе: — Ты имеешь в виду половые органы?
От этого слова Гао Чжунь вздрогнул:
— И бёдра. И он прижимался ко мне, у него в штанах было твердо, — он возбудился: — Я начал сопротивляться, но чем больше я сопротивлялся, тем сильнее он возбуждался!
— Он сказал... — Гао Чжунь несколько раз открывал рот, но не мог вымолвить: — Я не могу это произнести.
— Я чувствовал себя женщиной. Я даже ненавидел себя за то, что у меня не хватило сил ему сопротивляться!
— А потом? — Фан Чи исписал уже целую страницу. — Что он сделал дальше?
Гао Чжунь наконец поднял на него взгляд — щёки дрожали, веки распухли и покраснели, в глазах читался укор, словно он винил Фан Чи за то, что тот и так всё понимал, но всё равно заставлял его говорить:
— Он разорвал мою рубашку, лизал моё лицо, а потом снова ударил...
Атмосфера накалилась до предела, как сжатая до отказа консервная банка, готовая взорваться в любую секунду. Фан Чи знал: сейчас наступит самый трудный момент. Гао Чжунь закрыл лицо бледными ладонями и едва слышно, обессиленно произнёс:
— Он, кажется, плюнул... а потом... а потом...
Фан Чи видел, как из-под его тонких пальцев текут слёзы.
Фан Чи внешне сохранял спокойствие, но вспотевшая рука едва удерживала ручку — слово «вошёл» он написал несколько раз подряд, никак не попадая в строку.
— Было очень больно, жгучая боль, я думал, что умру... — Гао Чжуня скрутило от боли, он сжался в комок на стуле, согнув спину. — Он всё спрашивал, приятно ли мне, потом щипал меня за грудь и целовал в губы.
Фан Чи чувствовал, что он совсем не похож на врача. Он раздражённо сжимал ручку, погружаясь вместе с Гао Чжунем в его переживания — это была контрпереносная реакция на пациента.
— Почему ты не звал на помощь?
— Я не смел кричать. Больше, чем того, что он со мной делал, я боялся, что кто-нибудь увидит, как он сидит на мне верхом...
— Значит, ты выбрал терпеть? — Фан Чи впервые за всю терапию проявил гнев. — Позволил ему на себе... — Он резко оборвал себя, взял себя в руки и благоразумно задал другой вопрос: — В тот момент вы были лицом к лицу?
Гао Чжунь не мог поверить, что он осмелился спросить такое:
— Ты действительно хочешь мне помочь? — Из самой глубины души поднялась обида, горечь от несправедливости судьбы. — Или тебе просто любопытно, как именно мужчина меня изнасиловал?
— Я просто хочу понять детали травмирующей ситуации.
— Хорошо! — Голос Гао Чжуня повысился, он потерял контроль над собой. — Он взял меня лицом к лицу, я раздвинул ноги, как женщина, он закинул одну мою ногу себе на плечо, целовал и трахал меня одновременно. Эти засосы исчезли только через полмесяца. Ты доволен?!
— Я не доволен! — Фан Чи швырнул ручку на стол, листы с записями соскользнули с колен и разлетелись по полу. — Я хочу знать: испытывал ли ты удовольствие, когда тебя насиловали? Стонал ли ты? Кончил ли ты?!
Гао Чжунь резко вскочил со стула, глядя на него с потрясением:
— Откуда ты знаешь... — Он зажал рот рукой, явно растерявшись: — Я не хотел этого, я...
Фан Чи тоже поднялся, проклиная свою опрометчивость:
— Прости, я слишком поторопился. Давай сначала умоемся, хорошо?
Он взял Гао Чжуня за плечо, и тот, потерянный, позволил вести себя. Сделав несколько шагов, Гао Чжунь внезапно развернулся и, словно подбитая птица, бросился к нему в объятия, с отчаянием умоляя:
— Только не презирай меня, прошу тебя, прошу...
Фан Чи крепко прижал его к себе, будто держал охапку цветов, ещё влажных от росы. Висок Гао Чжуня коснулся его щеки, и он, сам не зная зачем, словно так и было нужно — легко и естественно, — поцеловал его в висок. А потом притянул его ещё ближе, очерчивая ладонями его фигуру, словно запирая в своих объятиях:
Фан Чи проводил Гао Чжуня в туалет. Он видел, как тот умывается и одновременно плачет, и у него в груди словно ножом резало. Он снял с вешалки полотенце, взял Гао Чжуня за руку и осторожно вытер ему лицо:
Гао Чжунь кивнул, чуть нахмурил свои тонкие брови, бросив на него короткий взгляд, и снова уткнулся в его объятия:
— Сначала было очень больно. Он был крепким, каждый толчок отдавался у меня в груди. Но постепенно... — голос его стал глухим, приглушённым: — Я почувствовал, что внутри... приятно. Очень приятно. Совсем не так, как с женщиной. Я, наверное, сошёл с ума!
Фан Чи нерешительно обнял его в ответ. Он понимал, что обсуждать такие вещи лучше было бы сидя на стульях, но, поразмыслив, решил не прерывать его:
— Я слышал собственные стоны... — Гао Чжунь прижался к нему, обхватив его спину обеими руками. — Я был как та женщина из тех фильмов... Кажется, я даже обнимал его, но я не мог сдержаться!
Фан Чи чувствовал, как в груди, в том месте, где к нему прикасался Гао Чжунь, становится жарко, будто он был без одежды, и каждое малейшее движение друг друга ощущалось остро и пронзительно:
— Как долго он тебя насиловал?
— Не знаю, — Гао Чжунь уронил голову ему на плечо. — Я тогда стал похож на животное.
Фан Чи взял его за подбородок и заставил поднять голову:
Гао Чжунь избегал его взгляда:
— А ты? — Они были слишком близко, горячее дыхание смешивалось между ними.
— Я... кончил на себя. Я что, такой грязный и низкий? — спросил он с ужасом.
Фан Чи смотрел на его покрасневшие от слёз губы и долго молчал. Гао Чжунь в страхе ждал его приговора, а тот намеренно тянул время:
Он употребил слово «помог» — одно единственное слово, но Фан Чи почувствовал себя уколотым:
— Зафиксировано много случаев, когда мужчины, подвергаясь сексуальному насилию, испытывали возбуждение, эрекцию или оргазм. Во-первых, это связано с физиологическим строением. Во-вторых, насильники часто намеренно стимулируют жертву, чтобы добиться чувства сексуального превосходства. Кроме того, указывая на то, что жертва якобы получала удовольствие от полового акта, они пытаются избежать наказания.
Он объяснял сухо и сдержанно, но Гао Чжунь схватился за эти слова как за соломинку:
— Правда? Значит, я, возможно, не гей?
— Ты когда-нибудь сомневался в своей сексуальной ориентации?
Гао Чжунь на мгновение растерялся, неловко облизнул губы. У Фан Чи кровь прилила к лицу, он неуверенно провёл большим пальцем по его подбородку:
— А после того, как всё кончилось, что ты сделал?
— Я снял номер в гостинице... Задний проход был порван, кровь не останавливалась, несколько дней я не мог сходить в туалет, — при воспоминании о тех переживаниях Гао Чжуня всё ещё била дрожь. — Я никому не мог рассказать, никто бы не посочувствовал мне. Если бы узнала моя мать, она бы только сказала, что я не мужчина. А Линь Линь... какая женщина захочет жить с мужчиной, которого изнасиловали?
Фан Чи прислонился к стене туалета, позволяя Гао Чжуню удобнее опереться на него, и свободно обхватил его за талию — чуть ниже, и там было то самое место, над которым надругались.
— На следующий день у меня поднялась температура, но я побоялся идти в больницу. Неважно, сплю я или бодрствую, эти картины вдруг всплывали перед глазами. Каждый раз, когда я о них вспоминал, я будто снова переживал изнасилование... Я боялся включать телевизор, боялся услышать любые новости, связанные с сексом. Я постоянно держал в руках кухонный нож и в своих снах яростно наносил удары тому человеку!
— Тсс... — Фан Чи успокаивал его, как ребёнка. — А после того, как раны зажили, как ты справлялся с этой болью?
— Боль остаётся навсегда, — он теребил воротник Фан Чи, нервно наматывая ткань на пальцы. — Чтобы реже ходить в туалет, я почти не ел. Каждые несколько десятков минут я мыл... мыл то место. Я чувствовал себя грязным, мне всё казалось, что он всё ещё там, внутри меня, откровенно входит и выходит... Я начал пить. Пил, чтобы хоть ненадолго забыться...
Фан Чи пальцами пригладил его волосы:
— Как долго длились эти симптомы?
Гао Чжунь улыбнулся — из-за пережитого насилия эта улыбка казалась неестественно яркой, почти вызывающей:
— До того, как я встретил тебя... — В его глазах мерцали отсветы слёз, он чуть приподнял голову, будто ждал поцелуя. — Всё это время я был таким.
*До того, как я встретил тебя, я был таким.*
В груди Фан Чи словно взорвался огонь, в ушах зазвенел острый, пронзительный звук, похожий на ту неутолимую тревогу, что мучила его в семнадцать-восемнадцать лет. Солоноватые губы Гао Чжуня были так близко — стоило лишь наклониться, чтобы поцеловать их, — но он сдержался.
— «Брат, сегодня снимают то самое», — сказал Сяо Дэн в лифте, не отрываясь от телефона. — Персонажные постеры.
— Похоже, декорации для следующей сцены ещё не готовы, режиссёр Чэнь решил снять, пока есть время.
Лифт поднялся на верхний этаж. В ресторане по утрам всегда было много народу. Они встали в очередь, обошли весь раздаточный стол, взяли кофе, тосты и сели в кабинку.
— У тоже идёт, — Сяо Дэн разорвал пакетик с сахаром для Чжан Чжуня и намазал масло на тост. — И Чжэнь Синь тоже.
Чжан Чжунь на мгновение замер, помешивая салат:
— Где будут снимать и какой план — известно?
— Кажется, опять придётся раздеваться.
Чжан Чжунь хотел что-то сказать, но его плеча вдруг коснулась чья-то рука — хлоп! Он поднял голову. Это был У Жун, который стоял с подносом в руках и, широко улыбаясь, показал ямочки на щеках:
В кабинке было четыре места. Чжан Чжунь подвинулся внутрь, и У Жун плюхнулся рядом:
— «Вчерашняя сцена, бля, я до сих пор в себя не пришёл», — сказал он с выражением, в котором смешались восторг и отвращение, его лицо раскраснелось. — Если оглянуться назад — это просто безумие какое-то! — И, по привычке, он положил руку на плечо Чжан Чжуня.
— Жене доложил? — Чжан Чжунь приподнял одну бровь и с ленцой покосился на него.
У Жун развеселился, причём развеселился нагловато, придвинулся к нему почти вплотную, будто обсуждал что-то очень личное:
— А ты, когда это снимаешь... девушка твоя что, не скандалит?
Чжан Чжунь стоял с ним почти лицом к лицу, между губами было каких-то два-три сантиметра, но держался совершенно спокойно:
— У меня девушка, а у тебя жена. Разница есть.
У Жун, как назойливый мальчишка, будто выведывал какую-то тайну, глаза так и сверкали любопытством:
— А что, прям до разрыва может дойти, что ли?
Чжан Чжунь знал, что от него ничего серьёзного не дождёшься, и не хотел с ним связываться. Отвёл взгляд — и увидел Чжэнь Синя. Тот шёл с миской горячих рисовых шариков с начинкой и стаканом свежевыжатого апельсинового сока как раз в их сторону. Чжан Чжунь сам не мог понять, что чувствует. Ему показалось, что Чжэнь Синь идёт именно к нему — он инстинктивно захотел отодвинуться от У Жуна и одновременно покосился на Сяо Дэна, прикидывая, хватит ли места.
Чжэнь Синь тоже увидел его — его чёрные глаза прищурились, — но он не пошёл к ним, обогнул столик и сел за квадратный стол в стороне.
С этого момента Чжан Чжунь начал терять нить разговора. Сяо Дэн спросил:
— У, у вас следующая сцена — постельная?
У Жун с трагическим видом кивнул, положил руку на шею Чжан Чжуня и слегка сжал:
— Чжунь, скажи, за столько лет съёмок я кого боялся? А вот тебя — реально боюсь!
Чжан Чжунь рассеянно смотрел на него, но в голове у него были только прищуренные чёрные глаза. Губы У Жуна шевелились, он говорил:
— Какого хрена, стоит мне на тебя лечь — и я разучиваюсь играть!
Чжэнь Синь сделал вид, что не заметил его. Это осознание заставило сердце Чжан Чжуня сжаться от горечи, по телу разлилась холодная пустота. И вдруг, осознав свою растерянность, он впал в паническое замешательство.
— Чжунь... Чжунь! — Грубый большой палец У Жуна провёл по чувствительной коже на шее Чжан Чжуня, вызывая мурашки. — Скажи мне, такие сцены... как вы это с тем психом снимали?
Чжан Чжунь с досадой отвёл его руку:
Место для съёмок постеров находилось на набережной Вайтань, в небольшой частной студии. Фотографа звали Чжу, женщина, лет сорок с небольшим, с короткими седыми волосами, длинными руками и ногами, высокая — на первый взгляд можно было принять за симпатичного парня. Костюмы привезли со съёмочной площадки — три комплекта чёрных атласных смокингов. Чжоу Чжэн сопровождал машину и по дороге предупредил главных актёров:
— Смотрите, поосторожнее в разговоре. Та сестра Чжу, — он согнул указательный палец, с лёгкой насмешкой, — она «голубая».
Это было видно с первого взгляда: лицо у неё было изящное, но на мужчин она смотрела холодно. Она держала огромную камеру Hasselblad и, указав на Чжан Чжуня, сказала:
— Ты, подойди-ка, я посмотрю на тебя.
Они были примерно одного роста. Чжан Чжунь надел смокинг и стоял перед ней, стройный, как новая картина — красный пояс, чёрная бабочка. Чжу осмотрела его с головы до ног, а затем крикнула ассистенту:
— Сяо Хай, ему белые, Чжэнь Синю — красные.
Ассистент по имени Сяо Хай вытащил из реквизиторской две большие корзины с розами — одну с белыми, одну с красными. Корзины были мелкими и длинными, старинного образца, редкие. У Жун, услышав это, возмутился:
Чжу не обратила на него внимания и сказала Сяо Хаю:
— Сначала одиночные кадры. Дай мне свет Рембрандта.
Она снимала коммерческие работы не так, как все: другие использовали студийный свет, а она предпочитала тёплый, маслянистый свет, похожий на живопись. В этом плотном ореоле света Чжэнь Синь стоял с корзиной красных роз и бросал в объектив дерзкий взгляд. Белый платок в левом нагрудном кармане был сложен ровной полоской и перекликался с бликом на правом плече.
Он был красив — У Жун вынужден был это признать: с налётом таинственности и некоторой усталости. В ярком свете даже угольно-чёрные розы не могли затмить его сияния.
— Чёрт, да он красавчик! — воскликнул У Жун и, повернув голову, увидел выражение лица Чжан Чжуня. Как это описать? Какая-то уклончивость, какая-то запутанность, какое-то невыразимое чувство — похожее на безнадёжное обожание.
Скоро настала очередь Чжан Чжуня. Он был небольшого роста, и корзина цветов смотрелась у него в руках громоздко, поэтому Чжу велела ему бросить корзину и взять в руки большой букет из нескольких десятков роз:
— «Как принцесса Сисси», — сказала она. — С благородной сдержанностью.
Как именно держать цветы с благородной сдержанностью, Чжан Чжунь не знал, но «Сисси» он смотрел в детстве — под хрустальной люстрой Сисси с розами в руках навсегда врезалась ему в память. Настоящая принцесса: чистая, как ангел, наивная, как дитя.
Длинные стебли белых роз в тёплом жёлтом свете приобрели нежный молочный оттенок. Обильно и пышно они распускались в его руках. Чжан Чжунь выглядел чуть застенчивым и выдавил из себя туманную улыбку.
Закончив, он спустился с подиума и осторожно передал цветы Сяо Хаю, но Чжу велела ему не убирать их, а бросить на пол и наступить ногой, раздавив ветви и лепестки. Затем она позвала У Жуна:
— Учитель У, будьте добры, присядьте в центре на корточки.
У Жун посмотрел на Чжоу Чжэна:
— Такова участь второго плана, да? — сказал он с кислой ноткой, но всё же быстро вошёл в кадр, эффектно склонил голову, показал мускулистую руку в объектив и лихо присел: — Ради моего младшего собрата я потерплю!
Чжэнь Синь презрительно фыркнул и скользнул взглядом в сторону Чжан Чжуня. Как раз в тот момент Чжан Чжунь тоже смотрел на него. В тёплом жёлтом свете Рембрандта игра теней на его щеках была бесконечно изменчива, и выражение лица тоже казалось классически романтичным. Чжан Чжунь быстро отвёл глаза, словно вор, застигнутый на месте преступления.
Чжэнь Синю показалось, что тот действительно что-то у него украл — иначе с чего бы ему было терять голову, сердце сжималось и билось тревожно. И когда Чжу позвала их сниматься в парном кадре, он не знал, каким лицом смотреть на Чжан Чжуня.
Обычный поцелуйный кадр, но Чжэнь Синю пришлось взять его за руку. Раньше Чжан Чжунь всегда покорно терпел — как бы его ни дразнили, он сохранял почти деревянную сдержанность. Сейчас же он проявлял какую-то юношескую, живую застенчивость — чем ближе Чжэнь Синь подходил, тем больше он отступал.
Эту двусмысленную, полную скрытых намерений отстранённость чувствовали все на площадке. Чжэнь Синь немного занервничал, не дождался нужного расстояния и опрометчиво потянулся губами к Чжан Чжуню. Тот робко уклонился, но, уклонившись, почувствовал, что что-то не так, и украдкой взглянул на него тем полумрачным, полуясным взором. Чжэнь Синя это начало раздражать: он снова притянул его к себе, опять потянулся вперёд. Так повторялось три или четыре раза — они были похожи на двух попугаев-ара на черепаховой подставке, которые распушили яркие перья и пробуют друг друга в брачном танце.
— Эй, ты, — У Жун почувствовал что-то неладное и спросил у Чжоу Чжэна: — Они там что, судьбу по лицам гадают?
— Наверное, ищут нужное настроение.
— Два красавчика, — наконец сказала Чжу, которая уже давно наводила фокус. — Если хотите объясняться в любви — делайте это потом, в своё время. Мне нужен один поцелуй, быстро и чётко, ясно?
Кто-то из ассистентов засмеялся. Чжэнь Синь рассердился и разом прихватил губами рот Чжан Чжуня — просто прихватил, и ничего больше. Чжан Чжунь в оцепенении смотрел на него с почти неразличимой близости — бесконечные вспышки фотоаппарата были словно тысячи осколков сна, в которых отражался свет зрачков другого, а в конце этого света — бескрайнее чёрное море, и душа тонула в его волнах.
Чжу, не переставая нажимать на затвор, сказала:
— Принцессы, нельзя ли проявить хоть какую-то реакцию? Язык — он не для красоты, что ли?
Между ними была особая слаженность — стоило уголку губ Чжэнь Синя чуть дрогнуть, как Чжан Чжунь уже знал, что нужно приоткрыть рот и покорно встретить его влажным ртом. Эта слаженность родилась из пятнадцати сумасшедших вечеров и рассветов, когда они лежали в одной постели и в синем свете после окончания фильма самозабвенно терлись друг о друга.
— Чёрт... — У Жун совсем оторопел, вцепился в рукав Чжоу Чжэна: — Это... это я так не смогу, ну нахрен, это же просто невыносимо нежно!
Чжоу Чжэн покосился на него: «Учитель У, вы слишком много о себе думаете, серьёзно».
Когда настала очередь У Жуна, ноги у него слегка подкосились. Чжэнь Синь вышел из кадра и надменно прошёл мимо него. Чжан Чжунь ждал его в ярком свете, похожем на свет в старом соборе — половина лица была освещена, другая скрыта в тени, улыбка казалась то близкой, то далёкой.
Чем ближе он подходил, тем сильнее чувствовалось тонкое напряжение, будто бездонная пропасть затягивала его в себя. У Жун неловко кашлянул, пожал плечами и встал напротив Чжан Чжуня.
— Шисюн, как хочешь сделать? — сказал Чжан Чжунь. В его глазах и бровях было столько чувства, что это казалось необычным для него. — Я подстроюсь.
Наверное, это было волшебство света, подумал У Жун.
— «Ну... давай я лучше подстроюсь под тебя», — сказал он, выглядя напряжённым. — В таком деле у меня опыта нет.
Чжу велела Сяо Хаю выдать каждому по цветку и закрепить в нагрудном кармане пиджака. Чжан Чжунь вставил розу, сделал шаг вперёд, носком ботинка коснулся носка У Жуна, и белая роза прижалась к груди У Жуна — а его красная роза, конечно, коснулась груди Чжан Чжуня.
— Шисюн, я начинаю? — его дыхание коснулось подбородка У Жуна.
— Давай. — Свет был слишком ярким, чтобы заметить, но У Жун покраснел. Он выпрямился, и у него внутри что-то приятно заныло.
Чжан Чжунь чуть привстал на носки и влажными губами, как капля воды, скользнул по его губам — невинный поцелуй. Вспышки замелькали, а когда они погасли, Чжан Чжунь отстранился. У Жун вдруг выпалил:
У Жун рывком притянул его к себе — грудь в грудь, а о губах и говорить нечего: они терлись друг о друга под разными углами прямо перед объективом. Чжан Чжунь инстинктивно вцепился в лацкан его пиджака, пальцы судорожно сжимались на свету. Чжу одобрительно, ловя момент, щёлкала кадр за кадром:
— Хорошо, учитель У, отлично, держите так!
Этот поцелуй казался страстным, но на самом деле был фальшивкой — язык У Жуна всё время был спрятан за зубами, он даже не шевельнул им. Однако зрители думали иначе. Внизу Чжэнь Синь громко сказал:
— Это называется «нет опыта»? Учитель У, вы слишком скромничаете!
У Жун не привык терпеть такие выходки. Он отпустил Чжан Чжуня и с размаху, всем своим внушительным видом, уставился на него, грозно нахмурив брови — в его взгляде была пугающая суровость:
— В следующий раз я буду первым, чтоб не жрать твою слюну!
Выражение было таким ярким, что Чжэнь Синь опешил от его грубой прямоты. Чжу тоже не удержалась и сделала пару кадров. Ассистенты в углу перешёптывались:
— Ого, не зря он звезда боевиков, вот это крутой чувак!
Атмосфера стала неловкой. Чжан Чжунь собрался выйти из кадра, но Чжу окликнула его:
— Ваши цветы... — Она взяла со стола маленький деревянный фотоаппарат, похоже, старый. — Встаньте, пожалуйста, рядом.
Чжан Чжунь только тогда заметил розу у себя на груди — из-за внезапного поцелуя У Жун прижал её своей грудью, и она полузавяла на его смокинге. У У Жуна было то же самое — его роза была приплюснута на груди Чжан Чжуня. Казалось, лучшей сексуальной метафоры и не придумаешь.
Во время поцелуя Чжан Чжунь не чувствовал особой неловкости, но сейчас ему стало так стыдно, что он не мог поднять головы. Чжу очень нравилось его состояние — она не переставала нажимать на затвор:
— Чувство очень точное, прямо атмосфера тайной связи. Да, учитель У, ещё ближе!
Чжан Чжунь поднял голову и увидел лицо Чжэнь Синя — он курил, глаза были чёрными и тяжёлыми, и смотрел он на него пристальнее, чем камера Чжу. Он ревновал, открыто и явно. Заметив, что Чжан Чжунь наконец обратил на него взгляд, он вспыхнул, потушил сигарету и крикнул:
— Ключи дайте, в машине подожду!
Чжоу Чжэн поспешно окликнул его:
— Учитель Чжэнь, есть ещё один комплект!
Чжэнь Синь изобразил недоумение. Чжоу Чжэн пояснил:
— Режиссёр Чэнь просил снять двойной вариант: ещё один, где с голым торсом.
Чжу, протирая объектив, сказала:
— Моё предложение: разделим на две группы. У Жун — группа А, Чжэнь Синь — группа Б. Сначала группа А, группа Б пусть выйдет, — она взглянула на У Жуна, потом на Чжэнь Синя. — А то боюсь, как бы они по ходу съёмки не подрались.
— Слушай, — У Жун что-то не мог взять в толк. — Почему это я — группа А?
— Так вы же сами просили быть первым в таких делах.
У Жун долго не мог вымолвить ни слова, набычился, покружился на месте, потом склонил голову набок и сдался. Он скинул пиджак, сорвал бабочку, и под ней оказалась туго обтягивающая рубашка. Чжу обернулась к Чжан Чжуню:
— Нужно найти тебе отдельную раздевалку?
Чжан Чжунь покачал головой и тоже начал раздеваться прямо на месте. Они с У Жуном оба были из боевых искусств — перед съёмкой у них была привычка делать отжимания, обычно тридцать-пятьдесят раз. От этого мышцы становились красивыми, увлажнённые потом, с какой-то плотной, чувственной красотой. Тела У Жуна и Чжан Чжуня были именно такими. Чжэнь Синь украдкой, с затаённой тоской поглядывал на них. Чжу это заметила и сказала Сяо Хаю:
— Отведи учителя Чжэня в комнату отдыха, пусть посидит.
Чжэнь Синь понял, что она имеет в виду. Не дожидаясь Сяо Хая, он направился прямо к входной двери, толкнул её, обернулся — Чжан Чжунь и У Жун стояли кожей к коже. Он отвёл взгляд, разжал руку, и дверь за ним с грохотом захлопнулась.
В четверг, в пять пятнадцать пополудни, проводив последнего пациента, Фан Чжи устало собрал вещи. Пять минут спустя, с портфелем в руке, он открыл дверь кабинета и с удивлением увидел на скамье в зоне ожидания Гао Чжуня — с аккуратно уложенными короткими волосами, в сером английском костюме. «Доктор Фан, — голос его дрожал, — простите, я пришёл без спросу».
Они виделись только вчера — час с лишним терапии, настойчивые вопросы и безоговорочная откровенность. Фан Чжи сказал секретарю Ли: «Можете заканчивать».
«Ничего страшного, — деловито отозвалась секретарь Ли, доставая журнал записи. — Вдруг появится внеплановый пациент, я подожду, это недолго».
«Не надо», — Фан Чжи включил свет в кабинете и жестом пригласил Гао Чжуня войти: «Он мой друг».
Войдя в кабинет, Гао Чжунь всё ещё робел, не сводя глаз с Фан Чжи: вот тот положил портфель, достал из него бумаги и футляр с очками, снял пиджак и повесил на вешалку, повернул шею, разминаясь, и наконец посмотрел на него: «Господин Гао, что случилось?»
«Я… — взгляд Гао Чжуня заметался. — Со мной всё в порядке, просто хотел тебя увидеть…» Он замялся, поколебался и наконец выпалил: «У тебя освободилось время? Может, нам… перейти на два раза в неделю?»
Взгляд Фан Чжи задержался на нём — настороженно и с лёгкой насмешкой. Гао Чжунь растерялся, испугавшись, что тот недоволен: «Н-ничего страшного, если нельзя…»
«Вам удобно в это время каждый день? — перебил его Фан Чжи. — С половины шестого до половины седьмого».
Гао Чжунь широко распахнул глаза, плохо скрывая бурную радость: «Мне удобно!»
«Я хотел бы изменить формат нашей терапии на ежедневные встречи, — Фан Чжи взял блокнот и ручку и с улыбкой направился к нему. — Как вы на это смотрите?»
Гао Чжуню не нужно было отвечать словами — его приподнятые внешние уголки глаз, чуть покрасневшие щёки и плотно сжатые губы говорили за него: он согласен, он только этого и ждал. «Доктор Фан, вы знаете, Линь Линь нет рядом, я один, мне очень страшно…»
Так он пытался оправдать свою необычную зависимость. Фан Чжи кивнул: «Как вы себя чувствовали вчера после приёма?»
Гао Чжунь глубоко вздохнул: «Я больше не чувствую себя одиноким. То, что я смог рассказать, — для меня огромное облегчение…» Его пальцы безостановочно гладили вышивку на подоле пиджака. «Раньше я думал: если кто-то узнает о том, что случилось, я покончу с собой. Но теперь, когда ты знаешь, я, наоборот, словно заново родился».
Говоря это, он весь пылал — жар его чувств едва не обжигал Фан Чжи. Но тот намеренно сохранял холодность: «Господин Гао, сегодня давайте поговорим о ваших снах».
При слове «сны» лицо Гао Чжуня напряглось. Фан Чжи, разумеется, не дал бы ему возможности возразить: «У вас серьёзные проблемы со сном из-за сновидений. В прошлый раз, когда вы звонили мне ночью, это тоже было из-за кошмара. Я хочу знать, что вам снится».
«Это то самое… — попытался уйти от ответа Гао Чжунь».
Фан Чжи снял колпачок с ручки: «Расскажите подробно».
На лице Гао Чжуня снова появилось страдальческое выражение: «Он снимает с меня штаны, трётся об меня своим возбуждённым членом… он входит в меня!»
«Во сне есть что-то, что отличается от реальности?»
Гао Чжунь явно не ожидал такого вопроса. После секундного замешательства он словно смирился: «Иногда это происходит не в машине…»
«В… — Гао Чжунь сжал кулаки, а затем разжал их; — В постели».
Даже Фан Чжи не скрыл удивления: «Вы и он — в постели?»
Гао Чжунь умоляюще посмотрел на него: «Я лежу в постели, как пьяный, без сил, а он стоит напротив, и я вижу… он совсем голый, его член высоко торчит вверх, касается живота — мужчина в возбуждении».
Фан Чжи почувствовал себя странно и машинально прикрыл папкой с записями свой пах. Гао Чжунь не заметил его неловкости и продолжил: «В комнате темно, но повсюду зеркала. Я вижу в них, как он забирается на меня, наваливается и шепчет мне на ухо…»
«Он говорит… — Гао Чжунь начал дрожать, — что хочет меня оттрахать».
Фан Чжи сам не заметил, как перестал писать и целиком ушёл в его рассказ: «Он вертел мной, как игрушкой, я был как шлюха, которую он мучил, и всё равно было больно — он такой толстый и большой, я совершенно не мог с ним справиться…»
«Я кричал, — Гао Чжунь покраснел до корней волос, — потому что это была комната, я кричал не сдерживаясь, просто бесстыдно!»
Фан Чжи сам не заметил, как перестал писать и целиком ушёл в его рассказ: «Он вертел мной, как игрушкой, я был как шлюха, которую он мучил, и всё равно было больно — он такой толстый и большой, я совершенно не мог с ним справиться…»
«Я кричал, — Гао Чжунь покраснел до корней волос, — потому что это была комната, я кричал не сдерживаясь».
Гао Чжунь жалобно кивнул: «Он без конца надо мной издевался, я не мог сдержаться».
Фан Чжи почувствовал, как в паху разгорается огонь, и в груди тоже огонь — только там, внизу, была похоть, а здесь, наверху, — гнев: «Кроме него, тебе снился кто-нибудь ещё?» — резко добавил он: — «Кроме меня».
Гао Чжунь явно замешкался, а затем сказал: «Нет».
Фан Чжи наконец нашёл выход огню в своей груди — он хлопнул ручкой по бумаге для записей и жёстко спросил: «Ты думаешь, я не вижу, что ты врёшь?»
Гао Чжунь сдался. Он подался вперёд и с тревогой начал оправдываться: «Всего один раз!»
Фан Чжи с отвращением осознал, что Гао Чжунь сдался, но его гнев только разгорелся сильнее: «Кто это?»
«Это…» Гао Чжунь попытался утаить правду, но выражение лица Фан Чжи ясно дало ему понять, что скрыть не получится. Тогда он сказал: «Это Джастин».
Фан Чжи и сам уже догадался об этом имени: «Почему он?»
«Потому что он очень меня напугал, — Гао Чжунь погрузился в состояние, похожее на флэшбэк. — В Макао был аукцион, я взял его с собой. На банкете он перебрал с выпивкой, и когда мы возвращались в номер, он прижал меня к стене в коридоре отеля… Кажется, у него была эрекция, хотя я не уверен — может, это был просто телефон в кармане…»
«Был ещё один раз — на выставке экспрессионистов, там была работа, изображающая гомосексуальный… секс, — Гао Чжунь украдкой наблюдал за выражением лица Фан Чжи. — Когда мы с ним изучали это произведение, он спросил меня, видел ли я "Весеннюю ночь, пронизанную ветром". Я видел, но сказал, что нет».
«Что такое "Весенняя ночь, пронизанная ветром"?» — спросил Фан Чжи.
«Это фильм о мужской гомосексуальности, — Гао Чжунь беспокойно сжал пальцы. — Там есть одна сцена в ванной, очень… ну, такая».
Фан Чжи нахмурился: «Зачем ты смотришь такие фильмы?»
«Мне нравится Ло Е, я смотрел все его работы, — боясь, что Фан Чжи его неправильно поймёт, Гао Чжунь поспешил объяснить: — Многие в нашей сфере его любят, у него очень красивая операторская работа».
Фан Чжи не хотел больше углубляться в эти детали: «Расскажи теперь о своих снах с Джастином».
Гао Чжунь не хотел говорить и отвечал молчанием. Фан Чжи подождал немного, взглянул на часы: «Может, на сегодня закончим?»
Он сделал вид, что собирается завершить приём, и Гао Чжунь тут же выпалил: «У Сезанна есть картина под названием "Изнасилование". Ты её видел?»
Это была картина с огромной визуальной силой — вечерний лес, лилово-синие скалы, бледная женщина, чью талию сжимает багровый мужчина. Фан Чжи как раз видел её — на занятиях по когнитивной психологии, — но сказал, что нет: «Опиши её».
«Ну… — Гао Чжунь с трудом подбирал слова, — мужчина и женщина на природе… он её принуждает. Во сне Джастин принуждал меня точно так же». Он уже не знал, каким выражением лица смотреть на Фан Чжи, и смущённо прикрыл рот и нос ладонью: «Я сопротивлялся, правда, но он не отставал, я извивался изо всех сил — без толку…»
У Фан Чжи была полная эрекция. Он ненавидел своё вожделение и ещё больше досадовал на эту непрофессиональную физиологическую реакцию. А в итоге он сорвал злость на Гао Чжуне: «Ты получал удовольствие, не так ли?»
«Я…» Гао Чжунь хотел возразить, но, перебрав в уме все слова, не нашёл, что сказать.
«Во сне ты испытывал наслаждение, и тело, скорее всего, тоже реагировало, — Фан Чжи сделал движение — покачал головой, выражая неодобрение. — Может, проснувшись, ты обнаружил у себя поллюцию».
«Нет!» — Гао Чжунь в волнении вскочил, глаза у него покраснели, и он торопливо, словно оправдываясь, выпалил: — С ним — точно нет!»
Фан Чжи с вызовом посмотрел на него: «А с кем тогда?»
Гао Чжунь открыл рот, но не издал ни звука, ресницы его дрогнули, и он обессиленно опустился на стул. Фан Чжи слишком хорошо его знал — стоило проявить чуть больше мягкости, и тот выложит всё до конца: «Скажи мне, с кем?»
Кадык Гао Чжуня дрогнул, он со стыдом закрыл глаза: «С тобой…»
«Тот самый раз?» — имел в виду Фан Чжи тот сон, где Гао Чжунь превратился в женщину. Но тот, к удивлению, простодушно ответил: «Каждый раз».
Ручка соскользнула с колена и со звоном упала на пол. Голос Фан Чжи даже чуть дрогнул: «Много раз?»
Гао Чжунь в испуге вцепился в ткань брюк: «Прости…» — твердил он без конца, — «прости, что испачкал тебя, я бесстыдный, я больной!»
Фан Чжи не сразу нашёлся с ответом: «Я тоже принуждал тебя… как они?»
«Нет, — Гао Чжунь низко опустил голову, — когда я с тобой, я по своей воле».
Сердце бешено заколотилось, Фан Чжи уже не мог сохранять образ врача: «Какая ещё "по своей воле"...»
«Это правда, — Гао Чжунь был так хрупок, что вот-вот готов был разрыдаться. — Во сне я чувствую, как сзади входит что-то, обжигающе горячее, бурно трётся, я отталкиваю руками, брыкаюсь ногами, а потом вижу твоё лицо — и я...»
Фан Чжи судорожно вдохнул, ладонью сильно прижавшись к бумаге для записей: «Продолжай, я хочу слышать».
Гао Чжунь погрузился в свой мир и виновато бормотал: «Сначала я не мог поверить, что это ты, я коснулся твоего лица — совсем легко… Ты крепко обнял меня, тяжело дышал надо мной, и боль стала не такой сильной, ноги сами собой… раздвинулись шире. Я знал, что это сон, поэтому обнял тебя и заплакал у тебя на плече».
«Почему ты плакал?» — Фан Чжи сидел беспокойно, слова давались ему с трудом.
«Потому что ты наконец пришёл, — Гао Чжунь поднял голову, на бледном лице выделялись лишь алые губы, — чтобы спасти меня».
Фан Чжи онемел и растерянно возразил: «Это был не я, только моё лицо».
«И тело тоже было твоим», — упрямо сказал Гао Чжунь.
Фан Чжи усмехнулся: «Откуда ты знаешь?»
Гао Чжунь тихо ответил: «Я знаю».
Фан Чжи вспомнил — Гао Чжунь говорил, что у него есть точная способность анализировать человеческое тело. Значит, в тех снах он действительно занимался с ним любовью голым: «Я довёл тебя до оргазма?»
Гао Чжунь сжимал руки так сильно, что они готовы были сломаться: «Когда проснулся, простыня была мокрой».
Фан Чжи попытался его успокоить: «Ты не виноват, сны — это подсознание, ты не можешь их контролировать».
Гао Чжунь, с глазами полными слёз, покачал головой: «Иногда… — он съёжился, — чтобы заснуть, я представляю, что ты лежишь рядом со мной или давишь на меня сверху. Я представляю, как ты гладишь меня, говоришь со мной, как на наших упражнениях». Он слегка дрожал: «Когда страх становится невыносимым, я представляю, что мы занимаемся любовью, безумно, до смерти, как будто умираем вместе…»
Фан Чжи сглотнул: «Когда ты со мной… что ты чувствуешь?»
«Очень приятно, так приятно, что в голове всё плывёт. Где-то глубоко внутри, — стоит тебе только прикоснуться, и я весь таю, я слушаюсь тебя во всём, тело становится влажным, особенно между ног…»
Фан Чжи не мог больше слушать — ещё немного, и он сойдёт с ума: «А как насчёт Цзо Линьлинь? — он перевёл разговор. — Я имею в виду, после того случая у вас было…»
«Нет, — Гао Чжунь трижды повторил «нет». — Я не могу, у меня не получается, я не встаю».
Фан Чжи спросил снова: «Кроме снов, ты искал других мужчин?»
Гао Чжунь с недоверием уставился на него. Фан Чжи пояснил: «Понимаешь, у некоторых жертв изнасилования возникает гиперсексуальное поведение — это сопутствующий симптом ПТСР, тоже входит в область терапии».
Гао Чжунь слышал о ПТСР не в первый раз и знал, что это значит: «Значит, диагноз уже поставлен? У меня посттравматическое стрессовое расстройство?»
«Можно сказать, что это почти точно, — Фан Чжи сменил позу, чтобы успокоить возбуждённый пах. — Ты ведь не обращался в полицию после случившегося, верно?»
Гао Чжунь ответил, что нет. Фан Чжи нахмурился: «Ты не задумывался о том, как он попал на твою охраняемую территорию? К тому же ты не сохранил важные улики — записи с камер и сперму».
Услышав слово «сперма», Гао Чжунь побледнел от унижения. Но Фан Чжи сказал нечто, что испугало его ещё больше: «Ты проверялся на ВИЧ?»
Гао Чжунь никогда об этом не думал. Его зрачки расширились, он дрожащим голосом спросил: «Может ли быть…»
Фан Чжи вздохнул: «В эти выходные, нет — завтра, я схожу с тобой». Он встал: «На сегодня всё». Он не положил бумагу и ручку, а прикрыл ими пах: «Я схожу в туалет».
Гао Чжунь неподвижно сидел на стуле и ждал. Он ждал долго, но Фан Чжи не возвращался. В голове у него крутились только мысли о ВИЧ. Он машинально бросил взгляд в сторону туалета, и вдруг его осенило — лицо мгновенно залилось краской.