Расплата • (PAYBACK) • Возмездие
«...Пять лет назад я тоже пытался просто отмахнуться, но он набросился на меня с такой яростью, что стало страшно. Я знал мать Джея, поэтому, ради неё, пытался не поранить его, но в итоге это чуть не стоило мне жизни... он ведь правда дерется насмерть. В итоге я отбивался отчаянно, и только когда колено было разбито, едва смог вырваться. Но он всё равно звонил мне, уговаривая скорее вылечить колено, чтобы мы могли снова драться, сам проверял расписание моих операций, и все эти пять лет следил за моей реабилитацией...»
Он поднял бесстрастное лицо и подвёл итог:
«Особенно, что касается рук Джея — их ни в коем случае нельзя ломать».
Съёмки по сценарию, который мы вчера только читали, назначили на послезавтра. Менеджер забежал на минутку, пока занимался тем, о чём я просил, передал новости и оставил мне сценарий, который, по его словам, прислал режиссёр Чон, — тот самый, что я читал вчера. Роуд-менеджер, узнав, что я собираюсь задержаться в офисе, куда-то ушёл спать, а я остался в тихой переговорной и листал сценарий.
Делая вид, что я безучастно опускаю глаза, я всё же вынужден был сдерживать себя, читая те места, которые вчера пропустил. Всего одна строчка. Но эта короткая фраза, заставившая мои чувства выплеснуться наружу, выглядела как огромные руины, по которым пронёсся ураган.
В тот момент я, возможно, испытывал некое самоуничижение. Та часть меня, что радовалась, найдя причину жить, насмехалась надо мной. И всё же я не мог оторвать взгляд от этой фразы. Так же, как я погружался в время, проведённое с психом, я находил утешение в этих словах. Словно они говорили мне: «Ты имеешь право жить». Даже несмотря на то, что я всё ещё чувствовал себя недостойным.
Когда я наконец оторвал взгляд от этой строки и вернулся к началу, чтобы заучивать диалог, зазвонил телефон. Номер был незнакомым, но местным, поэтому я ответил. Голос по ту сторону трубки, показавшийся мне смутно знакомым, назвал моё имя.
[Я нахожусь в холле первого этажа вашей компании.]
Ах, тот человек на первом этаже, который следит за входом. Я вспомнил его, мужчину лет пятидесяти, как вдруг раздался странный вопрос.
[К вам тут пришли, представились вашей семьёй. Вы можете подтвердить?]
Коротко ответив, я повесил трубку. И попытался снова сосредоточиться на сценарии, но телефон зазвонил опять. На этот раз номер был сохранённый.
Меня охватило нехорошее предчувствие, и я, глядя на всё ещё звенящий телефон, наконец взял трубку.
Повисла тишина, затем послышалось покашливание, и он снова заговорил своим обычным голосом:
[Я сейчас в холле первого этажа Dream Entertainment. Не могли бы вы спуститься на минуту?]
Я не смог отказать, услышав его последние слова, сказанные с уверенностью:
[Со мной пришёл и наш президент.]
Кому принадлежала идея «семьи», было ясно и без слов.
Нехотя, стараясь идти как можно медленнее, я спустился на первый этаж — и увидел, что в холле стоят президент и управляющий в начищенных до блеска костюмах. На обоих были чёрные солнцезащитные очки. В глаза бросались до неприличия. Перед ними с растерянным видом стоял охранник, который, заметив меня, сделал вид, что узнаёт.
— А, так вы и есть Ли Тхэмин. Вы знаете, этих людей? Они утверждают, что вы родственники, и настаивают...
— Кхм-кхм! Родственники, верно говоришь. Ну что, не выйдешь, Пэк... Тхэмин?
Голос президента «Элис» громко разнёсся по холлу, и охранник обиженно бросил:
— Но, когда я только что разговаривал с Ли Тхэмином по телефону, он сказал, что у него нет родственников.
— Ох, так ведь я — родственник новый, потому и так.
Что значит «новый родственник»? Все с недоумением уставились на него, а президент улыбнулся:
— Ху-ху, этот Тхэмин — мой новый племянник по жене...
Сказав это охраннику, я без колебаний развернулся. Сзади, спохватившись, закричал президент:
— А, это шутка, шутка! Пэквон... нет, Тхэмин! Это я, я!
В итоге мне пришлось проводить их обоих в ресторан на первом этаже. Президент, который увязался за мной внутрь компании, был чем-то так доволен, что то и дело оглядывался по сторонам и восхищённо цокал: «О-о, так вот оно какое — здание компании J». Мало того, что опозорил меня, так ещё и использовал как предлог, чтобы поглазеть на компанию J? Сдерживая кипевшее внутри возмущение, я провёл их к свободному столику в ресторане. Я уже собрался спросить, что они будут заказывать, как президент опередил меня:
— Хм, значит, это ресторан. Ну что ж, тогда, пожалуй, поднимемся на второй этаж?
— А? Ты что, удивился? Ах, на втором этаже, наверное, не на что смотреть? Ха-ха, ладно. Я же пришёл сюда не для того, чтобы осматривать достопримечательности.
Не смеши меня, пришёл именно для этого. Я с трудом проглотил слова, уже готовые сорваться с кончика языка. Рядом управляющий, который с какими-то бумагами в руках всё это время следовал за президентом, подначивал его:
— Господин президент, по порядку сначала нужно осмотреть подземный этаж.
Вести двоих мужчин в огромных солнцезащитных очках и показывать им всё вплоть до крыши заняло целый час. Хотя они не собирались переезжать сюда жить, президент тщательно осматривал каждый этаж, вплоть до туалетов, и проверял, хороший ли напор воды в унитазах. И причина, по которой он это проверял, вскоре стала ясна из его довольно бормотания:
«Хорошо. У компании J, даже если случится самая большая нужда, никаких засоров не будет».
Однако, когда он узнал, что на этаж руководства без пропуска не попасть, он уставился на меня нахмуренными глазами. Нет, с каких это пор у меня, стажёра, который пришёл в эту компанию всего несколько месяцев назад, должен быть пропуск на руководящий этаж? Но спрашивать я не стал. Я уже знал по опыту: если задашь ему вопрос — получишь ответ, с которым не знаешь, что делать. Например, когда я спросил, зачем вообще носить солнцезащитные очки в помещении, он ответил с таким видом, будто это само собой разумеется:
«Раз уж это место, где собираются знаменитости, нельзя же мне, как деревенщина, расхаживать тут просто так».
Да вы сейчас самый деревенский из всех. Мне казалось, что я сам могу подхватить от него эту деревенщину, и я хотел поскорее выпроводить их, но президент, закончив с осмотром, заявил, что хочет зайти туда, где я обычно нахожусь. Президент был, как бы это сказать, человеком, с которым трудно тягаться — и это в другом смысле, чем «сумасшедший».
Этот человек занимал первое место в списке тех, с кем если свяжешься или ввяжешься в ссору, то устанешь в сто раз больше. Осознав, что единственный способ избавиться от него — это поскорее закончить экскурсию по компании, я провёл их в небольшой конференц-зал на третьем этаже, где обычно репетировал сценарии. Когда он вошёл в тесную комнату, то медленно оглядел её и лишь тогда снял солнцезащитные очки.
— Хм, значит, это и есть твой кабинет, Пэквон?
Это, конечно, был не мой кабинет, но я не стал объяснять. Я уже несколько раз говорил об этом, когда мы заходили сюда, но меня проигнорировали. Просто накопилась усталость. Это была конференц-зала — маленькая комната, где были только стол и несколько стульев, но я всё же предложил им присесть. Он сел напротив меня вместе с управляющим и с беспокойством спросил:
— Надеюсь, комната в компании J тоже не такая крошечная?
Кхек. Я отодвинул стул, но на мгновение замер и после долгой паузы ответил:
— Не знаю, крошечная ли она, потому что я там не был.
Он переспросил с явным разочарованием.
— А в туалет на руководящем этаже ты заходил?
Неужели у них в «Элис» из-за этого придурка каждый день засоряются унитазы? Я лишь слегка выразил недоумение, но президент с той острой проницательностью, которая почему-то проявлялась только в самых ненужных местах, тут же это уловил.
— А, не неправильно пойми. Мне просто интересно, нормальный ли там напор воды. Всё-таки маленький... кхм-кхм, раз уж Джей унаследовал мои гены, мало ли, вдруг у него слишком бурная перистальтика. С генетикой ведь никогда не угадаешь, что в кого перейдёт, правда? Ху-ху-ху.
Это была информация, которую я совершенно не хотел знать, однако президент, похоже, был просто счастлив от мысли, что они с Джеем связаны узами крови. Я проговорил с ним всего несколько минут, но чувствовал себя так, будто мы беседовали несколько часов. В этот момент я остро понял, почему тот придурок держится от президента на расстоянии. Прежде чем я выдохся ещё больше, я перешёл к сути дела.
Конечно, он использовал меня как предлог, чтобы осмотреть компанию J, но у президента, неожиданно, оказалась и другая цель. Когда я задал вопрос, он подал знак управляющему, и тот сразу же протянул мне свёрток в ткани, который всё это время носил с собой. Что это? — подумал я, принимая его, и тут же по знакомой тяжести понял, что это такое.
— Кхм-кхм, это тонизирующее средство.
— То, что вы давали в прошлый раз, Джей, наверное, ещё не всё съел.
— А? Ах, это... Кхм-кхм, это не для Джея. Кхм-кхм.
Я уже взял свёрток, но поднял глаза — и он тут же отвёл взгляд и продолжал лишь покашливать. Вместо него ответил управляющий:
Я оттолкнул свёрток с тонизирующим средством обратно.
Тогда президент резко повернул ко мне голову, будто собирался что-то выкрикнуть, но сдержался и тихо заговорил:
— Ну, я вовсе не для того даю, чтобы поблагодарить тебя, Бэквон, или подружиться, или переживать, что у тебя сил не хватит из-за мести. Так что просто возьми, что дают старшие. Просто у меня лишнее тонизирующее осталось, вот и отдаю. И не думай, что я к тебе хорошо отношусь!
— Ну, ну... Хм-хм... Хотя, можешь и немного так думать... Хм-хм, в общем, забирай!
Он снова уставился в пустоту и резко толкнул свёрток в мою сторону. Я помедлил, глядя на него, а затем опустил его рядом с собой. Только тогда президент удовлетворённо отвёл взгляд.
— Принимай утром и вечером, по два раза. Пока пьёшь это лекарство, не ешь редьку, курицу и ещё что там было?
Он обратился к управляющему, и тот быстро ответил:
И затем, почти пять минут наставляя меня насчёт этого тонизирующего, он наконец достал из кармана распечатанный лист бумаги и протянул мне:
— Здесь я записал все предостережения, так что ознакомься.
Ну что за ерунда, зачем было столько болтать, можно было сразу дать этот лист. Я с недовольным видом взял бумагу. И только когда под его пристальным наблюдением я надёжно убрал её в карман, он наконец перешёл к настоящей цели своего визита.
— Кстати, Бэквон. Ты сегодня случайно не видел Джея в компании?
— Как так? Вы же в одной компании, неужели не пересекаетесь?
Он что, думает, что в этой компании только мы вдвоём — я и тот парень? И этот человек, и Чха Джунъу — почему они всё спрашивают у стажёра о руководстве? Хотя, конечно, вижусь я с ним довольно часто.
— Он — руководитель, так что нам почти не приходится пересекаться.
Тогда он с недовольным видом вздохнул:
— Вот чёрт, значит, даже не знаешь, пришёл он сегодня на работу или нет.
Я знал, потому что мы пришли вместе утром, но намеренно не стал отвечать и спросил:
— А-а, фух, наверное, у Джея что-то случилось. Из-за председателя Кима ему, видимо, тяжело... Вчера он не брал трубку, я позвонил в компанию, и... боже мой! Он ушёл раньше времени, чего за ним никогда не водилось. Говорят, вдруг бросил всё посреди работы, выбежал, а телефон выключил...
— Да, ты ведь не знаешь, в чём дело?
В этот момент мне в голову пришла только одна мысль: нельзя показывать слабину. Но я сам не заметил, как растерялся и ответил с небольшой задержкой. И тут президент, который обладал сверхъестественной проницательностью в тех местах, где это совсем не нужно, внезапно прищурился.
К счастью, на этот раз я ответил сразу. Однако президента, уже вошедшего в раж, обмануть было невозможно.
— Что-то тут не так. Почему ты растерялся? Неужели...
Он пристально впился в меня взглядом и коротко спросил:
Но он внезапно, словно что-то нашёл, ткнул пальцем в мою сторону и закричал громким голосом:
— А! Только что у тебя зрачки дрогнули! Так ты всё-таки был с Джеем!
Ах, чёрт. Я с трудом сдержал ругательство и спокойно возразил:
Но его уверенность только окрепла.
— Ха-ха! Только что опять дрогнули! Управляющий, ты ведь тоже видел? Видел?
Я намеренно посмотрел прямо на управляющего. Он, в отличие от обычного, наблюдал за мной серьёзным взглядом, а затем ответил президенту:
Я уже было собрался вздохнуть с облегчением, как он предательски добавил:
— Но чутью господина президента я доверяю.
— Ху-ху, разумеется. Никто не сравнится с моим чутьём. Бэквон, ты вчера был с Джеем!
С ума сойти. Я отвернулся, сдерживая желание вздохнуть, но ситуация стала ещё хуже. Нет, она превратилась в полный кошмар.
— Но вчера вы оба отключили телефоны и что-то делали... Ах!
Он резко втянул воздух, вскочил с места и закричал:
— Ты стал трёхсотвоновым!!!!!!!!!!!!
В тот день директор в конце концов, словно обезумев, выкрикивал «Триста юаней!», смеялся, пока его не схватила охрана и не выгнала. А я по своей воле выключила телефон на целый день. На всякий случай, если бы он вздумал прислать поздравительный венок, я заранее предупредила охрану, чтобы все цветы на моё имя без разбора выбрасывали.
Однако цветы, возможно, и отсеяли, но другое — нет. На следующий день, получив доставку с рисовыми пирожками, я пробормотал про себя ругательства, словно безумный. Благодаря тому, что телефон был выключен, связи с психом тоже не было, но это всё равно было из-за него, так что мне было всё равно. Единственное — утром послезавтра, по дороге в студию на оставшуюся съёмку, менеджер с недоумением спросил:
— Вчера вечером звонил тебе, а у тебя выключено. Что-то случилось?
— А, по твоей просьбе освободилось одно место. Правда, там всего одна реплика.
Осознав, что это дело касается Мёнсин, я даже в машине опустил сценарий, который всё это время держала в руках.
«Ну...» — менеджер неловко пробормотал и обернулся ко мне.
— Прямо завтра. Слишком внезапно, да? Но у Мёнсин съёмки почти закончились, осталось всего ничего.
И про себя добавила: наоборот, даже лучше. Чем быстрее, тем приятнее. Нельзя давать ни малейшей передышки в том, чтобы теснить Мёнсина.
Как и в кино, съёмки дорамы — на удивление утомительная работа. Чтобы снять один кадр, который потом увидит зритель, нужно повторить одни и те же реплики несколько раз — не считая дублей с ошибками. Зрители обычно этого не замечают, но в одной сцене бывает несколько съёмочных планов с разных ракурсов. То есть одну и ту же игру приходится снимать по нескольку раз под разными углами.
Если снимается сцена, где разговаривают двое — А и В, — то как минимум нужны три плана: кадр со стороны А, кадр со стороны В и общий план, где видны оба. Когда я учился актёрскому мастерству, преподаватель объяснял, что смена ракурсов помогает зрителю ощутить объём пространства. Но как бы то ни было, с точки зрения актёра это работа, требующая недюжинного терпения.
Дорама, в которой снимался Мёнсин, уже подходила к концу. Сценарий был выдан полностью, поэтому съёмки, казалось, шли без особой спешки. В этот день режиссёром был не главный продюсер, а молодой постановщик из его команды.
Перед съёмкой менеджер первым делом подвёл меня к ней представиться. Какой бы связью он ни воспользовался, чтобы устроить меня на эту эпизодическую роль, было ясно, что молодая режиссёрша здесь ни при чём. Она небрежно приняла моё приветствие и тут же отвернулась.
Она на площадке — самый занятый человек, так что это было почти что пренебрежением, но менеджер, словно привыкший к такому, выглядел совершенно невозмутимо. Напротив, он ещё усерднее принялся водить меня по другим членам съёмочной группы, знакомя с каждым лично.
Глядя, как он идёт следом за теми, кто младше его, и кланяется с улыбкой, я невольно подумала, что сегодня ни в коем случае нельзя допустить ошибку. Хоть это и всего одна реплика, надо собраться и сделать всё как следует.
Эта мысль должна была возникнуть из-за Мёнсина, но вид менеджера стал для меня ещё более весомой причиной. К счастью, у меня есть одно качество, подходящее для актёрства — я не боюсь и не нервничаю. В этом я имею преимущество перед другими. Как говаривал тот псих, чем страшнее мне, тем яростнее я бросаюсь в бой.
Съёмочный фон — офис компании, в которой по сюжету работал Мёнсин. Место не из часто появляющихся, и, видимо, из-за того, что съёмки проходили на открытом воздухе, подготовку начали ещё с раннего утра. Я, хоть и с одной единственной репликой, тоже приехала с утра и ждал своей очереди.
Я знал, что подготовка обычно занимает много времени, поэтому, когда прошёл час, потом два — я относился к этому спокойно. Но когда ожидание растянулось часа на три, я понял, что что-то не так. Подготовка к съёмке была закончена, но их не начинали. Причина была проста: не было актёра, которого нужно было снимать.
Тем временем менеджер притащил целую гору йогуртов и раздавал их съёмочной группе. Он демонстрировал своё мастерство — одним движением втыкать трубочку в йогуртовый стаканчик — и развлекал людей, пока наконец за три часа не сумел найти общий язык и с молодой режиссёршей. Всё-таки его коммуникабельность просто поразительная.
Я с восхищением смотрел на него и перечитывал свою единственную реплику, которую уже три часа изучал. Я сидел у лестницы, как вдруг услышал глухой звук — рядом опустился другой актёр. У него тоже было не много текста, он, судя по всему, играл коллегу Мёнсина по работе — эпизодическая роль, которая иногда мелькает в кадре. Он, как и я, уже несколько часов ждал своей очереди, и на лице у него было заметно раздражение.
— Серьёзно, это уже не первый раз. Думает, что он суперзвезда, что ли? Каждый раз так опаздывать — это вообще, как?
На это его менеджер, похоже, усмехнулся:
— Он-то не суперзвезда, а вот агентство у него топовое. Да и на этот раз можно понять — у него кто-то машину поджёг, так что он сейчас сам не свой.
— Вечно он себя так отвратительно ведёт, вот и получает по заслугам. Как только услышал эту новость, у меня прямо гора с плеч свалилась.
— Всё равно поосторожнее со словами. Слухи ходят, что у него спонсоры ого-го какие серьёзные.
Поэтому на съёмках этой дорамы режиссёры даже слова поперёк Сон Юхана сказать не смеют. Говорят, он может и главную роль получить в следующем проекте от «Dream»…
Менеджер, говоривший это шёпотом и оглядываясь по сторонам, заметил меня и быстро увёл своего собеседника. Они удалились, перешёптываясь о чём-то насчёт «Dream». Наверное, подумали, что раз я из той же компании, то я «за своих». Я тоже ждал несколько часов, но не выказывал ни малейшего недовольства — вот им и показалось, что я на их стороне.
Честно говоря, я и правда не был недоволен. Напротив, я ждал с удовольствием. Мне было интересно, в каком виде он появится, и как я буду смеяться, когда его увижу. И спустя ещё 40 минут ожидания он наконец приехал на чёрном микроавтобусе. Заставив всех ждать, он лишь коротко бросил: «Извините», — и быстро направился переодеваться.
На его извинения все вокруг зашептались. Однако никто не посмел высказать недовольство открыто. Как и сказал тот актёр чуть раньше, все, видимо, знали, что у Мёнсина серьёзные спонсоры, — поэтому ограничивались лишь косыми взглядами. Мёнсин, словно ничего особенного не случилось, совершенно невозмутимо направился в раздевалку. Но вдруг резко остановился.
Чтобы попасть в комнату, которую оборудовали под временную раздевалку, нужно было пройти мимо лестницы. И там он увидел знакомое лицо. А именно — меня. Когда я, сидя наверху, безучастно посмотрел на него сверху вниз, лицо Мёнсина мгновенно исказилось.
Выругавшись, он сделал шаг в мою сторону, но тут же его схватил за руку менеджер, коренастый мужчина лет тридцати пяти. Он сказал, что Мёнсин уже опаздывает и надо торопиться, и увлёк его за собой. Разумеется, Мёнсин не забывал всю дорогу сверлить меня убийственным взглядом. Только когда он скрылся из виду, я снова опустил глаза в сценарий. По сюжету коллега по работе поздравляет Мёнсина с женитьбой и выходит из комнаты отдыха.
Однако из-за сложных обстоятельств его свадьба была не в радость, и он специально задерживался на работе допоздна, пытаясь забыться. В таком состоянии он слышит поздравления от коллеги и в итоге выдавливает из себя горькую улыбку. Действительно короткая сцена, но я, глядя в сценарий, едва заметно улыбнулась. Ведь там буду я и Мёнсин.
Я надела костюм, выданный для эпизодической роли — брюки и рубашку, которые оказались чуть коротковаты, — и первым вошёл в комнату отдыха. Встал у автомата с напитками, на своём месте, и стал ждать своей очереди. В автомате уже стоял стаканчик с кофе, и как только прозвучит команда «съёмка», я должен вытащить его, повернуться к выходу, произнести слова поздравления вошедшему Мёнсину и выйти. И всё.
Я смотрел на него с невозмутимым видом. Он злобно прошипел, стараясь, чтобы никто вокруг не услышал:
— Ты, тварь... Это ты, да? Ты это сделал?
Его шёпот показался мне забавным, и я невольно криво усмехнулся. Заодно хотелось показать моему менеджеру, который с тревогой смотрел на нас издалека, что ничего особенного не происходит.
— Что именно я сделал? — спросила я обычным голосом.
Мёнсин быстро огляделся по сторонам и ещё больше понизил голос:
— Машину поджёг ты, сука. Блядь... Думаешь, я так это оставлю?
— С чего бы мне поджигать твою машину?
На фоне окружающего гула мой голос почти потонул, но я почувствовал, что один из сотрудников, находившийся поблизости, услышал и повернулся в нашу сторону. Мёнсин сделал ко мне ещё полшага и продолжал шипеть:
— Ты жить надоело? Думаешь, я оставлю тебя в покое после того, что ты сделала с моей машиной?
— Доказательства? Блядь, да ты сам — доказательство. Кто ещё мог такое сделать, кроме тебя?
— Очень многие, — равнодушно ответил я и улыбнулся ему. — Такие глупости говори, когда найдёшь доказательства, что это был я. Но ты их не найдёшь, потому что меня там не было.
— Что? Думаешь, просто отмажешься...
— Отель «XX», — перебил я его, произнеся это своим обычным голосом.
— Я в это время валялся там с мужиком.
Краем глаза я заметил, как несколько сотрудников неподалёку снова покосились в нашу сторону. Но мне было всё равно, и я спокойно добавил:
— И мало того, что валялся весь день, так ещё и вышел только на следующее утро. Можешь пойти и проверить.
Мёнсин с недоверием уставился на меня, словно, не веря своим ушам, и наконец выдавил:
— Да проверь, сука, — теперь уже я понизил голос. А затем снова улыбнулся окаменевшему от неожиданности Мёнсину. — Судя по тому, что ты пытаешься свалить это на меня, и так ясно — ты просто хочешь замять дело от страха.
— Ты, кроме этой машины, — нищий. Ты утверждаешь, что больше не тот Сон Мёнсин, что был в прошлом, но на самом деле у тебя ни гроша за душой, ты всего лишь лижешь задницу председателю Ким. Если бы это было не так, ты бы не пытался свалить на невиновного меня пропажу какой-то там машины.
Закончив, я слегка толкнул Мёнсина в плечо. Он, стиснув зубы и побледнев как полотно, попятился и тихо пробормотал:
«— Тебе просто не хочется признавать, что ты нищий», — сказал я, наклонив голову и окинув его взглядом снизу-вверх. — Я рад, что ты оказался ничтожнее, чем я думал. Мне совсем не страшно конкурировать с тобой за роли.
Он на мгновение опешил, а затем рассмеялся.
— Ха-ха, ты собираешься со мной конкурировать? На какой кастинг? Неужели на ту дораму, которую планирует «Dream»?
И, видимо, найдя это действительно забавным, он забыл о необходимости говорить шёпотом и заговорил громче обычного:
— Ничтожный статист с одной репликой — и вдруг смеет заявлять о конкуренции? Конкуренции! Думаешь, если сказал мне одну фразу, то ты со мной на одном уровне? Да кто ты вообще? Мусор, который таскается с таким же нищим менеджером!
Мёнсин смотрел на меня с презрением и превосходством, но вдруг, похоже, наконец осознал, что вокруг воцарилась тишина. Внутри помещения стало так же тихо, как будто съёмка уже началась, и все взгляды были устремлены на актёров. Поняв, что говорил слишком громко, Мёнсин прикусил губу, но тут же резко развернулся и вышел.
Теперь все взгляды обратились на меня, но они были иными, чем те, что провожали Мёнсина. Во взглядах читалась жалость к начинающему актёру, которую унизил безответственный, вечно опаздывающий на съёмки знаменитость. Неожиданная удача — я едва сдерживал улыбку и, чтобы не рассмеяться, отвернулся.
Даже через эту небольшую суматоху было видно — не я гублю Мёнсина. Его самого разрушают враги, которых он нажил своими достижениями, и собственное высокомерие, которое росло вместе с ними. Я всего лишь коснулась рукой первой костяшки домино. Казалось, я слышал, как с тихим шорохом падают одна за другой пластинки домино.
Из-за Мёнсина, который вышел наружу, съёмка на время прервалась, и ко мне подошёл менеджер. Я, не обращая внимания на любопытные взгляды сотрудников, которые всё ещё косились на меня, ответил ему: «Да». И тут же услышал его обеспокоенный голос:
— Что это за слова были у Мёнсина только что? Какая ещё конкуренция?
Менеджер задал вопрос, и я на мгновение замялся, не зная, до каких пределов стоит объяснять. Мёнсину я намеренно говорил уверенно, чтобы подстегнуть его, но, честно говоря, я не думал, что этот псих действительно включит меня в кастинговую конкуренцию. Я сказал, что покажу доказательства, но, скорее всего, это всего лишь уловка — чтобы слухи дошли до ушей Мёнсина. Поэтому я решил, что можно не говорить менеджеру, и не сразу открыл рот. Как раз в этот момент Мёнсин, который вышел, кипя от злости, возвращался, так что подробные объяснения были не нужны.
Когда я отпустил его, я увидел Мёнсина, которому поправляли макияж. Невысокий стилист, с трудом встав на цыпочки, похлопывал пуховкой по лицу Мёнсина. Тот, что бы ни делал стилист, не сводил с меня пронизывающего взгляда и закончил подготовку.
И наконец начались съёмки. По сигналу режиссёра в помещении мгновенно воцарилась тишина. Камера в дальнем конце комнаты снимала нас с Мёнсином в одном кадре, так что в этой сцене нам обоим нужно было играть. Начинал я. Как и отрабатывали, я нагнулся и достал уже заранее выпавший из автомата кофе.
И тут из коридора донёсся звук шагов. Я уже собирался выйти с кофе в руках, но заметил входящего и на мгновение замер. Оставалось только произнести свою реплику. Однако я не успел вымолвить даже первого слога фамилии «Чхэ», как съёмка остановилась. Мёнсин, который должен был остановиться передо мной, продолжил идти. Прямо так, словно собирался наброситься. Я успел отшатнуться назад, но полностью уклониться от его движения — когда он толкнул меня плечом — не смог. То же самое случилось и с бумажным стаканчиком, который я держал. Хлюп — содержимое мгновенно залило мне руку и выплеснулось на пол. К счастью, я отклонил корпус назад, так что тёмные брызги попали только на рукав. Разумеется, Мёнсин, вовремя отскочивший в сторону, тоже не испачкался. С криком «Стоп!» съёмка прервалась, но странным образом тишина не нарушилась. Я перевёл взгляд с разлитого кофе на полу и мокрой руки на Мёнсина. Он криво усмехнулся, скривив один уголок губ.
— Вот поэтому я и не люблю сниматься с новичками. Ты вообще одну чёртову строчку нормально сказать не можешь, а? И зачем ты, как идиот, кофе разлил?
Взгляды всех присутствующих устремились на Мёнсина, который косился на меня с насмешкой, но он, ничуть не смущаясь, продолжал надо мной издеваться. Атмосферу разрядил голос режиссёра — в нём послышался едва уловимый вздох.
— Так, вы, идите быстро переоденьтесь. Съёмку пока приостановим…
— Режиссёр, у меня нет времени. Вечером другая съёмка, так что-либо замените меня на кого-то другого, либо вообще уберите эту сцену. Она ведь не обязательна, правда?
Лицо режиссёра на миг исказилось в странной гримасе, но она сдержалась и, слегка растерянно, ответила:
— Не то чтобы обязательная, но и убрать её нельзя. Это же сцена, где Сон Юхан переживает из-за женитьбы. Так что потерпите и доснимите. А вы идите быстрее переоденьтесь…
— Режиссёр, я серьёзно очень занят.
Мёнсин перебил режиссёра и с бесстрастным лицом подчеркнул:
— Если это сцена переживаний, вполне достаточно монолога. Замените её на сцену у окна, где я буду один. С какой стати я должен ждать, пока какой-то статист будет переодеваться?
Режиссёр молча посмотрела на Мёнсина и коротко ответила:
— Но ведь мы ждали вас, Сон Юхан, четыре часа.
Он нагло ответил и ткнул в меня пальцем:
— В любом случае, я ждать не буду.
От его упрямства режиссёр нахмурилась, будто у неё разболелась голова. Похоже, как все и догадывались, из-за влияния спонсора Мёнсина — председателя Кима — режиссёры не могли ничего сказать. И правда, мы ведь на жадной до денег телестанции S, где снимаем дораму.
— Фух, Сон Юхан, успокойтесь сначала. Этот статист переоденется быстро, так что…
На этот раз уже я перебил режиссёра. В тот же миг все взгляды устремились на меня, но я, ничуть не смущаясь, посмотрел на режиссёра и расстегнул пуговицы на обоих манжетах рубашки. Я закатал рукава до локтей, скрыв пятна, и нарочно ослабил галстук. Напоследок я слегка взлохматил рукой уложенную гелем чёлку и переспросил.
Мгновенно превратившись в человека, только что отошедшего от работы, я мельком взглянул на Мёнсина и добавил:
— По сюжету тот человек допоздна задерживается на работе, так что и я, как его коллега, выгляжу много работавшим — всем будет понятно.
Хотя, если честно, это выглядело так, будто работал только я. На мгновение повисла тишина, затем режиссёр усмехнулась и кивнула:
— Хорошо. Так и оставим. Сон Юхан, теперь вы можете идти?
Однако Мёнсин холодно уставился на меня и, не соглашаясь, переспросил:
— А если снова ошибётся? По-моему, он ещё не раз прольёт кофе.
Его слова были понятны всем без исключения. Он собирался заставить меня пролить кофе снова и снова. Уверенность дал я сам.
Тогда Мёнсин, усмехнувшись, снова искривил губы в насмешливой улыбке.
— Хорошо. Посмотрим, сколько раз ты ещё прольёшь кофе.
И, чтобы начать заново, он вышел наружу, а я вернулся к автомату. Тем временем кто-то из персонала вытер кофе с пола шваброй, а другой бросил монету в автомат и заранее нажал кнопку.
Стук упавшего стаканчика и звук льющейся воды — и автомат затих. Как раз в этот момент пол убрали, и режиссёр подала знак начинать. Я снова запустил руку в автомат и взял бумажный стаканчик. На этот раз это был свежесваренный горячий кофе. С ним в руке я повернулся и услышал шаги входящего. Направляясь к выходу, я увидел знакомое лицо, приветливо улыбнулся, остановился — на пару шагов дальше, чем должен был стоять по плану. И небрежно протянул руку.
Крик Мёнсина громко разнёсся по помещению. В тот же миг он поспешно отшатнулся, а на том месте, где он только что стоял, по полу растеклась широкая лужа всё ещё дымящегося кофе. Должен был прозвучать очередной «Стоп!», но на этот раз даже режиссёр не смогла вымолвить ни слова. Вместо этого я бесстрастно посмотрел на Мёнсина и извинился:
— Простите. Не знаю, не обожглись ли вы, ведь кофе горячий.
Резко, так что даже ветерок прошелестел, он вскинул голову. Я окинул его взглядом с ног до головы и успокоил:
— К счастью, кофе на вас не попал.
— Ведь повезло, правда? Чуть не вылилось тебе на «лицо».
При слове «лицо» Мёнсин побледнел. Он тоже понял мои намерения — в следующий раз я вылью кофе прямо ему в лицо. И, обернувшись к всё ещё оцепеневшей режиссёрше, я спокойно сказал:
— В следующий раз кофе точно не прольётся. Можно попробовать ещё раз?
В тот момент лицо режиссёра хотелось сфотографировать. Она словно сдерживала улыбку, прикусив нижнюю губу, и выглядела при этом странно искажённо. Через мгновение она наконец кивнула.
На третьем дубле мне, к счастью, не пришлось ошибаться. Моя реплика была настолько короткой, что я мог облажаться, только если бы партнёр снова задел меня и я пролил кофе. Но как назло, Мёнсин вдруг скованно застыл и то и дело сбивался на коротких ответах, так что в итоге ту же сцену пришлось переснимать ещё пять раз.
На последнем дубле Мёнсин почти не смотрел на меня во время игры, и режиссёр, видимо, махнула рукой — удовлетворилась этим и дала отмашку «Окей». Целый день ушёл на одну короткую сцену. Было и досадно, и смешно.
Когда я вышел из комнаты, за спиной послышались шаги. Я нарочно свернул в безлюдное место, заманивая преследователя. Кто это был, конечно, и так ясно.
— Ты что, думаешь, что победил?
От голоса, сочившегося ядом, я остановился и обернулся. Мёнсин, последовавший за мной к лестнице, сверлил меня убийственным взглядом и прорычал:
— Если считаешь, что победил меня, имея всего одну чёртову реплику, то сильно ошибаешься, ублюдок.
Я бесстрастно посмотрел на него и открыл рот.
— Я об этом не думал, но раз ты заговорил — пожалуй, так и есть. Значит, ты настолько ничтожен, что тебя можно победить одной лишь репликой. Впрочем... ты же был нищим отребьем, верно?
Челюсть Мёнсина напряглась и дёрнулась — видимо, он стиснул зубы.
— Ты что, правда хочешь получить по морде, чтобы заткнуться?
— Это ты мне говоришь, нытик, который разнылся из-за какой-то машины? С кем ты вообще разговариваешь?
Я сделал шаг к нему и слегка наклонил голову.
— Кстати, в кастинге на дораму от «Dream» ты мне и вовсе не конкурент. Какой из тебя соперник, если у тебя даже машины нет, нищий?
Мёнсин на мгновение плотно сжал губы, затем тихо ответил.
— Забавно. Слышать о конкуренции от стажёра, у которого вообще нет узнаваемости. Ты правда думаешь, что тебя возьмут на главную роль?
— А ты думаешь, что твоя узнаваемость тянет на главную роль?
Я переспросил и улыбнулся ему.
— Ты, который не дотягиваешь до главной роли, и я, вообще новичок — нас обоих будут поливать грязью. Более того, обо мне, как о неизвестном лице, у людей хотя бы будет любопытство и ожидание. А ты? Второплановый актёр, который уже показал свой уровень, — почему он лезет в главные роли? Тебя просто высмеют. Так что, пока я тебе по-хорошему говорю, убирайся. Я, в отличие от тебя…
Понизив голос до шёпота, я закончил:
— …у меня есть нормальный спонсор, который меня любит.
Переодевшись и разыскав менеджера, я вернулся на съёмочную площадку. Там я увидел режиссёра, который о чём-то улыбался и разговаривал. Я остановился, не дойдя нескольких шагов, потому что услышал, как говорят обо мне.
— Правда, прошло всего несколько месяцев? Он очень уверенно держится перед камерой. Движения естественные.
— Ах, да, он правда новичок, всего несколько месяцев как начал заниматься актёрством. Но он настолько бесстрашный по натуре, что совсем не боится камеры. Вы же видели раньше? Он не из тех, кто сникнет, даже если кто-то пытается его задирать, и при этом играет хорошо. Конечно, есть моменты, которые стоит доработать, но по нынешнему уровню — просто гений. Ха-ха-ха!
Я сделал шаг назад. Как бы я ни был бесстрашным, мне стало стыдно от такой лжи. Но мой менеджер и не думал останавливаться:
— И к тому же, вы знаете режиссёра Чона, который раньше работал на телеканале M?
— Конечно, он перешёл в кино. Слышал, его новый фильм хорошо приняли. Говорят, сценарий отличный. И его уже пригласили как конкурсную работу на какой-то кинофестиваль…
— Ха-ха, а ведь в этом фильме снимался наш Тхэмин! И притом в очень важной роли! Уха-ха! Режиссёр Чон так доволен игрой Тхэмина, что сам, без чьих-либо просьб, постоянно увеличивал его экранное время. Ах, я серьёзно, мне было так стыдно перед другими актёрами! Уха-ха-ха!
От смеха человека, которому «было стыдно до смерти», мне стало ещё более неловко. Выйдя наружу, я всерьёз подумал, не сбежать ли просто так, но тут же отказался от этой мысли. Решив, что потом слушать нытьё менеджера будет ещё утомительнее, я сел на лестнице.
Вокруг уже опустилась темнота, дул прохладный ветер. Весь день прошёл в ожидании, и от усталости я прикрыл глаза, как вдруг почувствовал вибрацию. Достав телефон, я увидел сообщение от человека с приятной внешностью (в профиле):
— Сон Юхан написал. Просит контакт того, у кого можно занять денег.
После того как съёмки того дня закончились, я намеренно не стал объяснять менеджеру то, что он спрашивал о конкуренции. Я думал, он просто забудет и пропустит это мимо ушей, но через несколько дней настала ситуация, когда объяснять всё же пришлось.
В компании царило ещё большее смятение из-за слухов о том, что директор Юн предал президента и продал свои акции.
Хотя внешне это никак не проявлялось, тревога людей ощущалась мрачным фоном — ходили разговоры, что вот-вот контроль над компанией перейдёт к оппозиционной фракции. И небезосновательно: поговаривали, что оппозиция при поддержке председателя Кима перекрыла президенту даже финансовые потоки, и поэтому президент обратился за помощью к одной корпорации — крупнейшему акционеру «Dream».
В подтверждение этих слухов некоторые видели, как президент теперь открыто чуть ли не каждый день приходит на работу в эту корпорацию. Говорили, что, если компания, которая хоть и является крупнейшим акционером, но не вмешивается в управление, встанет на сторону президента, ситуация может переломиться в один миг.
Тем не менее люди не смотрели на положение президента оптимистично. Председатель этой корпорации, фактический владелец, сейчас был при смерти — его состояние ухудшалось с каждым днём. Поэтому среди наследников шла сложная борьба за имущество, и преобладало мнение, что им сейчас не до разбирательств в «Dream».
К тому же в последнее время президент стал дистанцироваться от директора Юна, что тоже способствовало его изоляции. Поэтому все вокруг суетились, пытаясь наладить связи с директорами из оппозиционной фракции. Причина этого выяснилась через несколько дней, когда на внутренней доске объявлений появилось уведомление. Это был список участников кастинг-отбора на драму.
В основном там были артисты, связанные с оппозицией, но был один человек, не имеющий к ней никакого отношения — более того, новичок. Это был я. Увидев это, придя в компанию, я почувствовал, что совсем не хочу заходить в конференц-зал. Возможно, это и было тем самым «доказательством», о котором говорил тот псих, но скорее меня поразило то, что в списке на кастинг главной роли оказался стажёр, имени которого никто не знал. Как я и опасался, как только я, с тревогой, открыл дверь, двое тут же вскочили с мест, словно только и ждали меня.
Я тихо прикрыл дверь и сделал вид, что не понимаю, переспросив.
— Да?! Что значит «да»? Сейчас не время говорить «да»! Объясни, как такое вообще могло случиться?!
Менеджер резко развернул ноутбук в мою сторону, показывая список на внутренней странице компании. Затем Хансу любезно ткнул пальцем в моё имя.
— Посмотрите на это! В списке на кастинг главной роли написано «Ли Тхэмин»! А когда я проверил в компании, оказалось, что другого Ли Тхэмина нет!
— Что значит «ага»?! Сейчас не время говорить «ага»! Вы должны объяснить, что происходит!
От их натиска у меня закладывало уши. Я опустил взгляд на монитор и дал то объяснение, которого они ждали.
Я поднял голову, и они оба одновременно уставились на меня, сверля глазами. Мгновение тишины. Нахмурившись, я повторил им ещё раз:
А что ещё я должен был объяснять? Когда я посмотрел на менеджера с таким выражением, он вдруг хлопнул себя ладонью по груди.
— Ай, голова кругом! Тхэмин, давай так: отвечай на мои вопросы. Если это ты, то как ты вообще туда попал?
Резко обернувшись друг к другу, они одновременно повернулись ко мне. Две пары глаз, расширившихся так, будто вот-вот лопнут, впились в меня, словно собираясь сожрать.
— С-с-спонсор?! Тхэмин, у тебя правда есть спонсор?
— Ого, не может быть! Раньше ты никогда о таком не говорил!
В голосах обоих звучала обида — мол, почему им не сказали. И этого им показалось мало — они принялись открыто меня упрекать:
— Как ты мог так со мной поступить! Вдруг какой-то спонсор! Мы даже не знали, что ты завёл спонсора!
— Это жестоко! Нам ничего не говоришь, а со спонсором встречаешься!
Что за чушь? Сказать им и встречаться всем вместе — это что, по-вашему, спонсор? От их громких голосов у меня начало зарождаться раздражение. Я равнодушно посмотрел на них и пояснил, что тут нет моей вины:
— Вы оба его знаете, так что прекратите.
Но это было подобно подливанию масла в огонь. Они разинули рты и ещё больше изумились. Когда я уже начал подозревать, не перестали ли они дышать, менеджер хрипло выкрикнул:
— Нет! Это невозможно! Только не этот человек!
— Что значит «не получится»? — этот вопрос, который я хотел переспросить, так и не сорвался с губ из-за крика менеджера, чуть не плачущего от отчаяния.
— Только не этот автор-фотограф! Я же тебя как берегла, а ты — именно на этого автора?!
Тхэсу, стоявший рядом, вздрогнул от неожиданности и отступил на шаг. В его взгляде читался ужас, будто я уже успел сыграть с этим автором в «камень-ножницы-бумага» голыми руками.
Теперь к горлу подступила головная боль. Я потёр виски и коротко бросил:
— Уф… правда, не тот — уже легче. Тогда кто же… Ах! Неужели?!
На этот раз Тхэсу схватился за горло и закашлялся, выкрикивая:
— Тхэмин, так нельзя! Он же женатый мужчина!
О ком это он вообще? Я уставился на него в недоумении, а Тхэсу и правда прослезился.
— То, что ты с режиссёром Чоном в таких… таких отношениях… всхлип… а я-то думал, почему вы вдвоём среди съёмок встречались в отеле по утрам! Тхэмин, очнись, умоляю! А-а-а!
— Заткнись, это тебе надо очнуться.
Когда я наконец холодно отрезал, всхлипывающий Тхэсу и менеджер, всё ещё державшийся за сердце, обернулись ко мне. «Так кто же тогда?» — спросили они одновременно, и я нехотя выдавил из себя:
— А-а, псих… что? Псих?! А-а-а!!!
— Точно, псих. М-м? Псих?! О-о-о!!!
В тот день я чуть не блевал завтраком, пытаясь стряхнуть с себя менеджера и Тхэсу, которые с плачем и воплями цеплялись за меня, умоляя, что уж лучше бы это был тот самый автор.
Одно сообщение в день. И то — короткая фраза. Прошло несколько дней с тех пор, как объявили список прослушиваний, но после того как мы расстались с ним в отеле, единственной связью между нами были эти сообщения. Содержание всегда было одним и тем же:
Я отвечал — и в ответ тишина, будто он услышал достаточно. А на следующий день приходило снова то же самое сообщение. Когда это повторилось несколько раз, я вместо ответа переспросил:
Сообщение пришло далеко за два часа ночи, и ответ не заставил себя ждать:
Я снова глянул на время и отложил книгу, которую наконец-то почти дочитал. Когда-то я переживал, как успею одолеть три таких толстых тома, но не заметил, как уже мчусь к финалу. Главный герой почти разгадал тайну песни и теперь направлялся в последнее место, чтобы найти отца, который, как выяснилось, жив.
Но в таких историях обычно отец в последний момент спасает сына и в итоге погибает, не так ли? Я ещё не видел концовки, но размышлял об этом, прикрывая уставшие глаза. Похоже, за время, что я не видел его, я действительно провёл время с головой, уткнувшись в дела.
Если разобраться, я вроде ничего особенного не делал — всё было как обычно. Просто, возможно, я намеренно загружал себя работой. Я до сих пор ярко помню тот жар, когда мы сплелись в отеле. И стоило мне подумать о нём, как внутри тоже становилось горячо, так что, возможно, я нарочно подавлял эти мысли. Потому что и у меня, и у него остались дела, которые нужно доделать.
Да, нам обоим предстоит с кем-то сражаться. Но странное дело: когда конец битвы — и почти победа — уже близок, я не чувствую волнения. Это то, чего я хотел, и ради этого я сюда пришёл, так что должен бы радоваться, но вместо радости первой приходит смутная тревога.
Когда месть закончится, на её месте, кажется, останется пустота. Она не заполнится ничем другим — так и зияет дырой в моём теле. Поэтому даже когда вчера позвонил хозяин ростовщической конторы, я не испытал никаких чувств.
— Этот ублюдок уже дважды забирал деньги. Похоже, очень спешил. Хвастался, мол, он же знаменитость, так что стоит только получить крупную роль — и деньги сами пойдут. Кх-кх, да, этот гад прав. Раз он знаменитость, то мы с него и получаем больше. В любом случае, спасибо. Если у тебя будут ещё знакомые из этой сферы — своди меня с ними.
Я знал, что означали его слова о том, что с них можно получить больше. Способов взыскать долг много, и один из них, как и сказал хозяин, — если должник знаменитость, его можно использовать, чтобы выручить более крупную сумму. Интересно, догадывается ли Мёнсин, что вода уже подступает ему к горлу? Он слишком занят тем, чтобы хватать ртом воздух, и не замечает, как земля у него под ногами осыпается.
Теперь Мёнсин вызывал у меня лишь усмешку. Видимо, раз он сам преуспел как спонсор, то не мог просто так пропустить мои слова о спонсорах. А тут ещё его имя красовалось в списке прослушиваний — неудивительно, что он занервничал. Наверняка он даже не осознаёт, на какую сумму задолжал, и просто транжирит деньги без разбора. К тому же за два дня до звонка ростовщика мне пришло сообщение от человека с приятной внешностью — и в нём тоже говорилось о неизбежном падении Мёнсина.
— Ходят слухи, что Сон Юхан попал в немилость к председателю Ким. Подробностей не знаю, но, похоже, его поймали на том, что он тайком тратил деньги председателя. Так что теперь снова вызвали Хёнсока.
На этом сообщение обрывалось. Значит, Мёнсин, весь в погоне за деньгами, сам отдаляется от председателя Кима. Вывод был простым, но меня зацепило другое. Раньше я беспокоился, что Мёнсин, желая втереться в доверие к председателю, может положить глаз на Тхэсу, но, получив это сообщение, я понял: на Тхэсу будет точить зуб Хёнсок.
Да, именно Хёнсок будет гореть желанием поймать крупную рыбу, не упустив шанса полностью занять место Мёнсина. Поэтому я несколько раз просил своего роуд-менеджера особенно тщательно следить за Тхэсу. Тот всё ещё смотрел на меня с недовольством, но стоило пригрозить его коленными суставами — и он без лишних слов принимался неотступно следовать за Тхэсу.
Всё шло на удивление гладко. Через неделю состоится заседание совета директоров — решающая битва этого психопата, и тогда председатель Ким тоже падёт. А я тем временем наблюдаю за крахом Мёнсина. Но, возможно, именно из-за того, что всё слишком гладко, странная тревога не отпускала меня.
Мёнсин послушно двигается так, как я и задумал, глупо попадаясь в ловушку, и психопат уже уверен в своей победе. Тогда почему же я не могу избавиться от беспокойства? Может, это просто страх перед пустотой, которая останется после успеха? Но тогда почему мне кажется, будто я что-то упустил?
На следующую ночь, по дороге домой, от психопата пришёл не текст, а звонок.
На мгновение я подумал — не переименовать ли этого парня в контактах на «Где ты?», но вслух ответил:
— У автобусной остановки перед офисом.
Домой? Я сначала глянул на время. Ещё только девять. Судя по слухам, он каждый день задерживается в офисе, разбираясь с делами, чтобы постепенно выйти из компании, а тут — уже дома? Пока я недоумевал, он сам объяснил:
[Я специально освободил время, чтобы посмотреть кое-что интересное. Приезжай, посмотрим вместе.]
Откуда ты можешь знать? — хотел было съязвить я, но тут услышал причину.
[Если первый фильм, в котором ты снимаешься, окажется скучным — это будет проблема.]
Первый фильм, в котором я снимаюсь... А?!
Он заметил в моём голосе волнение и тихо усмехнулся.
[Это черновой вариант. Я попросил у режиссёра, чтобы посмотреть заранее. Я буду смотреть первый, так что приезжай.]
И коротко сбросил вызов. Я даже забыл, что этот тип, как всегда, первым положил трубку, и сразу повернул в сторону метро. В последнее время меня редко что-то радовало, но, услышав про фильм, я почему-то воспрянул духом. Всё-таки я ни разу не видел свою работу на экране.
Как бы я ни был смел, это немного пугало. Наверняка я там выгляжу смешно. И когда я уже почти бежал к станции метро, снова зазвонил телефон. На экране — «Приятная внешность». Я как раз волновался, что от него давно не было вестей, поэтому без колебаний взял трубку.
[Кх-кх… Это ведь тот самый голос, правда?]
Я замер. Остановившись на месте, я окаменел, услышав по ту сторону трубки голос бешеного пса.
[Это был ты? Ты подослал этого ублюдка как шпиона?]
[Отвечай. Это ты внедрил его в нашу команду, а?]
[Ого, как же тот, кто так хорошо болтал, вдруг онемел? Кх-кх.]
Такое чувство, будто из земли поднимаются невидимые руки, хватают меня за ступни и щиколотки и тянут вниз. Вокруг всё погрузилось во тьму. Это уже не была середина дороги — это был липкий чёрный омут. Я едва смог вспомнить одну вещь: что именно я упускаю, или, вернее, о чём забыл.
Вопреки моему состоянию, вопрос прозвучал буднично. Он издал гнусный смешок, словно клокотавший в горле, и пролил его прямо мне в ухо.
[Хочешь узнать — приезжай сюда.]
[Хм, а ты где? Если я так просто скажу место, а ты притащишь с собой каких-нибудь надоедливых типов — мне будет страшно. Кх-кх.]
Я коротко назвал своё местонахождение. Видимо, он удивился, что я так легко ответил, и переспросил, правда ли это.
— Правда. Ты что, боишься, что я вру?
[Тьфу, только язык у тебя и работает.]
Грубо бросив это, он назвал мне место:
[Даю тебе 20 минут — будь там. Опоздаешь хоть на минуту — больше никогда не увидишь этого парня. Я как раз думаю запереть его в подвале и держать как собаку. Кх-кх.]
Место, которое он назвал, даже если считать по самому короткому пути, было не меньше чем в 30 минутах ходьбы. Но вместо того чтобы думать, как добраться за 20 минут, меня зацепила его следующая фраза:
[А, кстати, если хочешь — приводи того дядьку с артритом. Я буду только рад.]
Почему он так радуется моему роуд-менеджеру? Удивление исчезло, когда следом раздался его весёлый голос.
[В последнее время этот дядька прямо прилип к парню по имени Хансу, и меня это бесило. Если ты приведёшь его ко мне — я буду очень рад. Наш старейшина до сих пор не прочь попробовать этого малыша на зубок. Да и я тоже не прочь засунуть своё кое-что поглубже в этого юнца. Так что приводи его, давай.]
С этими словами, прозвучавшими как низкое предупреждение, он добавил, видя, что я молчу:
[И пока будешь ехать — не клади трубку. Разумеется, ты должен время от времени отвечать на мои вопросы, чтобы я слышал твой голос. Я не хочу, чтобы ты звонил кому-то ещё. Так что давай, беги.]
Я последовал его совету и, схватив телефон, побежал. Едва поймав такси на бегу, я запыхавшимся голосом назвал водителю адрес. Но примерно на двух третях пути мы застряли в пробке, и такси остановилось посреди дороги. В ухе раздался голос бешеного пса, любезно сообщившего, что осталось 7 минут. Не глядя на счётчик, я сунул водителю десятитысячную купюру, выскочил из машины прямо на дорогу и снова побежал.
Дыхание уже подступало к горлу, но остановился я всего один раз. Заметив в поле зрения уличный ларёк, я, не издав ни звука, бросил деньги, словно швырнул, схватил один из товаров и снова побежал. Когда я уже почти добрался до места, то даже прибавил скорости.
И только оказавшись в указанном бешеным псом месте, я наконец согнулся пополам и жадно хватал ртом воздух. Сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Я ещё не мог толком вымолвить слова о том, что добрался, но бешеный пёс, откуда-то зная, даже успел добавить: «С прибытием».
— И что теперь?.. Хаа… что дальше?
[Посмотри в сторону дороги. Мой парень, который был неподалёку, увидел тебя и сейчас ставит машину. Тогда скоро увидимся. Кх-кх.]
И — короткий гудок. Он закончил разговор, длившийся больше двадцати минут, пока телефон уже нагрелся в руке. Я поднял глаза — и правда, чёрная машина остановилась прямо передо мной. Тонированное стекло бесшумно опустилось, и один из тех, кого я видел в парке в прошлый раз, кивком приказал садиться. Когда я устроился на заднем сиденье, с щелчком заблокировались двери, и машина тронулась. Парень на переднем сиденье обернулся ко мне и протянул руку.
Я сделал, как он сказал, и протянул ему. Тогда он указал на длинную ткань рядом со мной:
— Мне сказали быть с тобой поосторожнее.
Когда я просто молча уставился на него, парень, будто у него голова заболела, отвернулся к дороге и бросил:
— Не хочешь — выходи прямо здесь.
Я протянул руку, взял ткань и завязал глаза. Сразу же следом глухо стукнуло — машина качнулась, и вибрация движения отчётливо ощущалась в темноте.
Без часов было трудно сказать, но, похоже, мы ехали не меньше тридцати минут. Судя по тому, что машина в какой-то момент понеслась без помех, мы выехали за город. Местом назначения, наверное, будет тот самый особняк, где устраивают вечеринки. Однако, в отличие от моих предположений о живописном доме у дороги, мы прибыли к небольшому трёхэтажному зданию, стоящему недалеко от трассы.
Окрестности действительно были пустынными и безлюдными — это совпадало. Но парни разрешили мне смотреть вперёд только после того, как машина остановилась. И не стали меня связывать или хватать силой — напротив, вежливо проводили внутрь. Словно им было всё равно, сбегу я или нет. Источник этой уверенности, судя по всему, был в том, что в плену у них находился тот самый человек с приятной внешностью.
Как только я переступил порог пустого здания, первое, что ударило в нос — резкий запах больничного антисептика. Когда я, следуя за ними, направился к лестнице в подвал, загорелся свет, и я увидел комнату с приоткрытой дверью. Похоже, источник запаха был именно там. Внутри стояли шкафы с лекарствами, как в школьном медпункте, больничная койка, стойка для капельницы. Один из провожатых, заметив мой взгляд, хихикнул:
— У нашего босса член такой огромный, что у всех, кто его принимает, задница разбалтывается. А так как все эти ребята собираются стать знаменитостями, мы тоже о них заботимся, как можем.
Его, видимо, позабавило собственное замечание, и он долго смеялся. Когда его смех наконец стих, мы спустились в подвал, и дверь открылась. Я мельком оглядел дверную ручку и шагнул внутрь. Внутри оказалось просторнее, чем я думал. Как на парковке — одни колонны и открытое пространство. Но это не была парковка. В отличие от запаха антисептика наверху, здесь влажный подвальный воздух смешивался с едва уловимым запахом алкоголя и крови.
Звук наших шагов разносился по подвалу, но когда мы направились к людям, видневшимся между колонн, раздался другой звук, перекрывающий шаги.
Это был мучительный стон, перемежающийся позывами к рвоте. Когда я подошёл ближе, картина открылась целиком. Другой подручный бешеного пса, которого я видел в парке, засовывал свой член в рот обнажённому мужчине.
— Хаа, блядь… сосать как следует, ублюдок.
Тот, кто вколачивался, облизнулся и подгонял, но тот, за чьи волосы держали, был не в силах ответить. Его тело было покрыто кровью и синяками — будто его избили. И лицо, распухшее от слёз, явно было молодым. На вид — лет семнадцать-девятнадцать, максимум двадцать.
Я перевёл взгляд с этих двоих и скользнул по бешеному псу и другому его подручному, стоявшим с болтающимися членами напоказ. Оба, даже когда я вошёл, не отрывали глаз от движений того, кто терзал парня. Словно их головы были целиком заняты этим зрелищем.
Я прошёл мимо валявшихся на полу бутылок из-под алкоголя и использованных игл, и остановил взгляд на человеке, лежащем на холодном полу, словно труп. Между его бёдрами и ягодицами, в перевёрнутом положении, уже всё было залито кровью. Поверх неё там и тут белели засохшие пятна спермы.
Единственное, что прикрывало его обнажённое тело, — это кожаный ошейник на шее. С шипами, как у собачьего поводка, и с прикреплённой к концу цепью. Он лежал без движения, словно в обмороке, и лица было не разглядеть, но я понял, что это и есть тот человек с приятной внешностью. Бешеный пёс подтвердил мою догадку:
— Ты ведь к нему пришёл, верно?
И затем, с сожалением отведя взгляд, встретился со мной глазами. Глядя в его мутные зрачки, я понял: он не просто пьян — он ещё и под каким-то наркотиком.
— Ты подослал этого ублюдка шпионить за нами — и что же ты хотел из нас вытянуть? А? Даже если так, этот парень способен был только наблюдать за вечеринкой, не больше. Давай, рассказывай. Раз уж пришёл, выложим всё как есть и поговорим.
— Мне особо нечего рассказывать, и ничего интересного нет.
— Интересно или нет — это решаю я.
Бешеный пёс, оборвав меня, мельком перевёл взгляд. Когда его подручный, вздрагивая, кончил, бешеный пёс посмотрел на это и начал машинально поглаживать свой член.
— Мне вот что непонятно. Что ты вообще пытался выяснить? И что ты собирался сделать с такой мелочью?
С этими словами он взял со стола — единственного в этом помещении — телефон.
— «Ходят слухи, что Сон Юхан попал в немилость к председателю Ким. Подробностей не знаю, но, похоже, его поймали на том, что он тайком тратил деньги председателя. Так что теперь снова вызвали Хёнсока».
Он прочитал последнее сообщение, которое тот с приятной внешностью отправил мне, и поднял глаза. Его рука, поглаживающая член, постепенно ускорялась.
— И знаешь, как ты записан в его контактах?
Дыша всё тяжелее от учащающейся мастурбации, он сообщил мне.
— «Благодетель». Хе-хе… хаа, там было написано «Благодетель».
Шлёп, шлёп. С кончика его члена на пол упали капли мутной спермы, и он с довольным видом облизнул губы. Однако взгляд, обращённый ко мне, всё ещё был полон грязного вожделения.
— Раз уж ты — враг Сон Юхана, то я ещё могу понять, зачем ты прислал это сообщение. Но почему ты — благодетель? А? Что ты ему пообещал?
Вместо ответа я перевёл взгляд на человека с приятной внешностью — он лежал так неподвижно, что я даже не мог понять, дышит ли он.
Бешеный пёс, кое-как застегнув расстёгнутые штаны, любезно ответил:
— Он пытался тайком выпустить того парня, и когда мы его схватили, в телефоне нашлась вот такая забавная штука.
Он указал на мужчину, который, свернувшись калачиком, дрожал на полу и выглядел как подросток. Голос бешеного пса зазвучал возбуждённо:
— А когда я позвонил, ответил ты. Знаешь, как я обрадовался, услышав твой голос?
Я оторвал взгляд от парня и оглядел тёмное помещение вокруг.
— Кто? — переспросил бешеный пёс.
Я мельком взглянул на него и ответил:
— Тот, кто нашёл шпиона. Ты ведь со своей головой, занятой только тем, чтобы трясти и трахать, вряд ли сам до этого додумался.
И снова окинул взглядом помещение, пока не остановился на одном месте.
— Наверняка это нашёл тот парень, Хёнсок.
Мой голос разнёсся по подвалу. Вскоре в темноте послышалось чьё-то движение, а затем — цок, цок — звук шагов, и он появился. В этот миг я чуть не рассмеялся, забыв о всей ситуации. Парень, вышедший с победным видом и сверлящий меня взглядом, был вылитый Мёнсин. Хотя это явно был другой человек, я видел в нём только Мёнсина. Он и без меня со временем стал бы таким же, как Мёнсин, но я просто ускорил этот процесс.
Он, всё ещё сверля меня взглядом, метнул острый взгляд в сторону того, кто выглядел безобидно.
«Этот ублюдок был странным. Вдруг подошёл, прикинулся другом, и хотя было видно, что я ему неприятен, он всё равно навязчиво торчал рядом. Сначала я думал, что он метит на моё место…».
Он снова повернулся ко мне и выплюнул вместе с ругательством:
«Блядь, вы двое сговорились и разыграли меня, да? Тогда я стал думать: ты — тот, кто хочет разрушить Сон Юхана, значит, ты был зачинщиком, но зачем ввязался этот ублюдок? И ответ пришёл сам собой. Он намеренно обманул меня и внедрился. Ты мстишь Сон Юхану, а этот ублюдок решил отомстить мне? Так вы решили посеять рознь между мной и ним?»
«Что? Ха! Вот это я понимаю, развязался язык. Впрочем, благодаря вам я смог оторвать Сон Юхана от председателя Ким, так что для меня это в итоге удача, но… блядские твари, если бы я вас не остановил, я бы тоже что-нибудь замутил, не так ли?»
Парень, поморщившись с видом, будто его передёрнуло от отвращения, указал на меня в сторону Бешеного пса:
«Забирайте его скорее. Говорят, председатель Ким так ждёт этого парня».
Бешеный пёс облизнулся и окинул меня взглядом снизу-вверх:
«Парень, который так беснуется, но при этом не теряет блеска в глазах, — редкость. Когда протыкаешь такого, сжимается он знатно, это тебе не шутки».
Он хихикнул и сделал шаг ко мне.
«Мне бы очень хотелось прямо здесь и сейчас приласкать тебя, но старейшина уже ждёт тебя какое-то время. Он очень обрадовался, когда узнал, что тебя приведут».
Как только Бешеный пёс двинулся с места, четверо из них, кроме Хён Сока, направились ко мне. Я равнодушно посмотрел на них и сказал Бешеному псу:
«Не цепляйся ко мне, просто веди. У меня тоже есть что сказать председателю Ким».
«Что сказать?» — он поднял руку, останавливая своих подчинённых. Хотя он был наполовину одурманен наркотиками, при упоминании председателя Кима его глаза злобно блеснули.
«Если начнёшь молоть чепуху — не думай, что отделаешься просто ударом».
«Если бы я собирался нести чушь, стал бы я приходить сюда своими ногами?» — бросил я и безучастно посмотрел вниз на того, кто выглядел безобидно.
«Или ты, случайно, думаешь, что я пришёл спасать этого ублюдка?»
«А разве не поэтому ты примчался?»
«С чего бы?» — переспросил я и сразу же добавил:
«Я пришёл проверить, не проболтался ли этот тупой ублюдок о чём-то важном».
Глаза Бешеного пса сузились, он впился в меня взглядом, пытаясь понять, говорю ли я правду. Я с невозмутимым видом продолжил врать.
«Так что просто веди меня смирно к председателю Ким. Я пришёл для переговоров».
«Докажи. Откуда тебе что-то известно о директоре Юне?»
Я скривил губы, глядя на его удивлённое лицо.
«И он кое-что мне рассказал. Очень важное. Дать тебе подсказку? Председатель Ким ведь так и не смог нормально найти прошлое директора Юна, верно? Знаешь почему? Потому что директор Юн на самом деле не Юн».
Бешеный пёс какое-то время вглядывался в меня, будто оценивая, а затем направился к двери. С моих боков и сзади пристроились его подчинённые, словно сторожа. Хён Сок, провожавший меня недоверчивым взглядом, плёлся последним. Тех двоих, что валялись на полу, видимо, решили бросить там. Железная дверь со лязгом открылась, и Бешеный пёс первым вышел наружу.
За ним двинулся один из подчинённых, а следом — я, перешагнув порог. Но как только я оказался за дверным проёмом, я резко развернулся на полкорпуса. Тот, кто шёл за мной, удивлённо поднял глаза, и в тот же миг я врезал ему кулаком.
Парень, получивший прямо в челюсть, пошатнулся и отступил назад. Увидев это, Бешеный пёс и один из его подчинённых, уже поднимавшиеся по лестнице, удивлённо обернулись. Но я был быстрее. Я пнул следующего, кто пытался выйти, и поспешно с силой захлопнул дверь.
Закрыв дверь на замок, я развернулся — и в тот же миг в спину прилетел удар ногой.
Удар ногой подчинённого, пытавшегося наброситься на меня, прошёл мимо и пришёлся по железной двери. Я не упустил момента и сильно пнул его по подколенному сгибу.
В тот же миг его колено подогнулось, и он рухнул на пол, а следом я с размаху ударил его по голове, словно по футбольному мячу.
Голова парня в печаталась в железную дверь, и снова раздался гулкий звук. Шмяк. Он рухнул на месте, а я развернулся и встретился взглядом с Бешеным псом, стоявшим прямо передо мной. За спиной послышались звуки — запертые внутри возились с дверной ручкой, лязгали, били ногами по двери. Но когда перед тобой Бешеный пёс, на такой шум плевать.
«Такие подлые трюки тебе не к лицу, разве нет?»
С этими словами я первым бросился на него. Он усмехнулся, ловко уклонился корпусом, едва уйдя от моего кулака. Он ведь должен был быть одурманенным наркотиками, но движения у него были точь-в-точь как в прошлый раз, когда мы дрались. Более того, из-за наркотиков, что ли, но удары стали ещё сильнее.
Уклоняясь, он ткнул меня кулаком — точное попадание в бок. В груди перехватило дыхание, тело чуть не согнулось пополам, но я с трудом удержался и попытался отступить. Однако следом его рука, вращаясь с невероятной скоростью, снова понеслась ко мне.
Я едва успел поднять руку и прикрыть лицо. Но от его удара меня отбросило и впечатало в дверь.
Я проглотил стон, но в следующий миг его нога уже летела в меня. Я снова поднял руку, защищая голову, но удар ногой пришёлся точно в бок, по которому он уже бил кулаком.
На этот раз я не смог сдержать стон, вырвавшийся из горла. Моё тело повалилось набок, но следом его нога снова с силой наступила мне на бок.
От мощного удара, от которого голова шла кругом, из моего рта невольно потекла слюна. Я сжался, тяжело дыша, и тут прямо перед моим лицом остановился его ботинок — *цок*.
«Долбаный ублюдок. Лучше я тебя прямо здесь и отделаю».
В следующее мгновение его нога занеслась вверх, чтобы ударить меня по лицу. Его нога была совсем рядом — в той самой точке, на которую я рассчитывал. Едва успев убедиться в этом, я перекатился в сторону и выхватил из-за пояса то, что прятал там.
У уличного торговца, который раскладывал на земле всякую мелочь, был складной нож. Я заранее раскрыл лезвие и спрятал его. Схватив нож, я вонзил его в ногу этого парня, мелькнувшую прямо перед моим носом. И изо всех сил провернул. Мягкое ощущение проникающего лезвия и плоть, разрываемая от скручивающего движения. Этот жуткий звук заглушил вопль Бешеного пса.
Он схватился за ногу, согнулся пополам и вскоре рухнул на пол. Мгновенно алая кровь залила пол и мои руки. Я опёрся окровавленной рукой о железную дверь и, пошатываясь, поднялся. Из-за удара Бешеного пса в бок я не мог нормально выпрямиться. Но, стиснув зубы, я подошёл к нему и с размаху пнул его по голове — он всё ещё вопил.
Я топтал его лицо до тех пор, пока оно не превратилось в кровавое месиво, как и его нога. При каждом ударе кровь разлеталась брызгами, пачкая мою одежду. И только когда я понял, что он больше не шевелится, я остановился. Я переводил дыхание, дыша плечами, и обернулся на дверь, откуда всё ещё доносился лязг.
Несколько раз выдохнув ртом, я сделал шаг. Окровавленными, скользкими руками я отпер замок.
Как только я открыл дверь, один из подчинённых сразу же заорал:
«Блядь, командир! Давай этого ублюдка прямо здесь на хер прикончим...»
Я приоткрыл дверь пошире и сделал шаг вперёд, в сторону того, кто вдруг запнулся на полуслове, и остальных, что стояли за ним. И поднял свой окровавленный кулак.
Из меня невольно вырвался стон, когда я взвалил себе на спину того, кто выглядел безобидно. Но я стиснул зубы и заставил себя выпрямиться. Стоять ровно и то было тяжело, а с весом ещё одного человека на плечах ноги предательски дрожали. Казалось, я не сделаю и шагу, но я всё же переступил. И когда я развернулся, кто-то окликнул меня.
«Я... я тоже... тоже возьми меня».
Я обернулся — парень, едва приподняв голову, смотрел на меня умоляющим взглядом. Я холодно бросил в ответ:
«Если хочешь идти — вставай на свои ноги».
Тогда он, дрожа всем телом, попытался приподняться на руках. Но тут же бессильно рухнул и, всхлипывая, уставился на меня.
Я развернулся, подошёл к нему и посмотрел сверху вниз на плачущего.
«Хватит притворяться, вставай, ублюдок».
От моего резкого окрика его плечи вздрогнули. Но он всё же, долго трясясь, пытался шевелиться, и в конце концов кое-как поднялся на ноги. Я взял его и направился в ту сторону, где валялись люди Бешеного пса. Среди них не было Хён Сока — он сбежал куда-то, пока я разбирался с остальными.
Когда я уже перешагивал через них и звуки шагов стихли, я обернулся. Парень стоял на месте, глядя с испугом. Его глаза были полны ужаса. Хотя те, кто лежал на полу, даже пальцем не могли шевельнуть — все уже были без сознания. Я намеренно кивнул в сторону одного из поверженных и приказал:
«В кармане у этого ублюдка есть телефон. Достань и включи».
И, глядя на перепуганного парня, я добавил твёрдо.
Когда мы поднялись на первый этаж, парень зашёл в комнату, похожую на медпункт, и принёс оттуда два длинных халата, похожих на больничные. Я смотрел, как он выходит с одеждой, и вдруг за спиной раздался тихий шёпот:
Похоже, он знал, что Бешеный пёс звонил мне. Хотя после этого он отключился. Или, может быть, он смутно слышал весь разговор. Я ответил ему, зачем пришёл:
Вскоре послышался слабый вопрос: «Что?», но я не стал объяснять. Он, кажется, снова потерял сознание, так что даже если бы я объяснил, он бы всё равно не услышал. Но то, что я сказал ему, — правда. Мне нужно было напомнить. То, что я забыл из-за сердца, колотившегося при виде этого психопата. Истину, которую я отодвинул в угол, встречаясь с менеджером, Хансу, владелицей «Элис», управляющим и другими приятными людьми, — мне нужно было напомнить себе.
К любому делу нужно подходить с готовностью принять плату. По крайней мере, когда я начинал месть, я отчётливо это помнил. Какой бы ни была эта плата, я всё равно решил мстить. Втягивать безобидного с виду парня, обманывать Хён Сока, чтобы он вырос, как Мёнсин. Я ясно помнил, что плата за всё это может вернуться ко мне, как бумеранг.
Встречая вокруг приятных людей и тех, кто заставлял моё сердце биться чаще, я в какой-то момент смутно забыл об этом. Может быть, если повезёт, месть так и останется просто местью. Я, видимо, с какого-то времени стал желать лишь счастливого конца. Я понял это, когда получил звонок от Бешеного пса. Что я упустил и в чём была причина моего беспокойства.
В мести не бывает концовки, где счастлив только ты один — это лишь вымысел. В реальности нужно быть готовым заплатить за всё. И плата возвращается в том же объёме, что ты сделал, или даже в несколько раз больше. Если плата — это моё нынешнее состояние, когда я еле стою с тяжёлой ношей на спине и вот-вот рухну, то для меня это ещё дёшево.
«Ключи, ключи от машины нашёл».
Парень, выглядевший моложе, дрожа всем телом, надел одну из принесённых курток сам, а другую накинул на безобидного с виду парня, после чего протянул руку мне. Но с какой это стати он вдруг перешёл на фамильярное обращение? Подумав об этом, я кивнул в сторону выхода, давая ему знак вести, и он, шатаясь на нетвёрдых ногах, поспешно вышел.
Он привычным движением нажал на ключ, и, по счастью, раздался звук сигнализации, указывающий на машину; он первым направился к ней. Похоже, при мысли о том, что мы убираемся отсюда, у него появились силы — он быстро подошёл к машине, открыл заднюю дверцу и замер в ожидании. Я уложил безобидного на заднее сиденье, но его состояние показалось мне странным. Он почти не дышал.
Чёрт. Я резко выпрямился. Нужно срочно в больницу. И когда я уже собрался закрыть дверцу, парень быстро забрался на водительское сиденье. Водительское? Я на миг замер, не закрыв дверцу, и с недоумением уставился на него. Но он дрожащими руками завёл двигатель и сам обратился ко мне.
«Девят... что?» — я хотел переспросить, но не успел, потому что парень внезапно широко раскрыл глаза. Его взгляд, полный ужаса, беззвучно кричал, глядя куда-то за мою спину. И прежде чем я обернулся, я уже понял, что кто-то приближается сзади.
Шаркающие, волочащиеся шаги, хриплое дыхание. Не успел я развернуться, как чья-то рука сильно схватила меня за плечо. Я повернул голову — и увидел кровавое месиво, покрывавшее разбитое лицо. Весь перепачканный кровью Бешеный пёс оскалил красные зубы.
Чёрт. Я с силой захлопнул заднюю дверцу и крикнул в сторону машины.
«Поезжай! Просто поезжай, давай!»
И, одновременно с этим, я ударил кулаком по лицу Бешеного пса, который вцепился в меня мёртвой хваткой.
Голова его мотнулась в сторону, кровавые брызги попали мне на лицо, но тварь даже мёртвая не отпускала моё плечо. Я продолжал наносить удары, снова крикнув:
«Отвези этого ублюдка в больницу, быстро!»
Вскоре послышался звук отъезжающей машины. Я всё ещё бил Бешеного пса, который, словно пиявка, не желал отцепляться, его тело сгибалось пополам, и казалось, он вот-вот рухнет. Но когда я занёс кулак для очередного удара, я услышал его бормотание:
И тут я почувствовал острую боль в животе. Перед глазами мелькнуло, как Бешеный пёс, пошатываясь, отступил назад и с глухим стуком рухнул на землю. Но я не мог двинуться с места. Я медленно опустил взгляд и увидел нож, торчащий из моего живота. Тот самый нож, которым я пронзил ногу Бешеного пса. Потихоньку вокруг раны расплывалось красное пятно, пропитывая одежду кровью.
Я рухнул на колени, а затем осел на землю, сосредоточившись на том, чтобы просто дышать. Но быстро распространяющаяся боль заполняла меня изнутри, готовая оборвать рассудок. И в какой-то момент я повалился на пол.
Сердце билось так, будто я только что бежал на пределе скорости, а дыхание, гулко отдаваясь внутри, заглушало все звуки и закладывало уши. Ни о чём думать я не мог. Но вдруг рядом послышался другой, чужеродный звук. Где-то неподалёку вибрировал телефон.
Похоже, я уронил его на пол, когда пытался сбросить с себя Бешеного пса. Осознав, что это мой телефон, я, несмотря на адскую боль, улыбнулся, вспомнив одного человека. Наверное, это тот псих. Сейчас он, должно быть, в бешенстве. Я протянул руку, которой до этого сжимал живот. Телефон, который я думал был рядом, оказался так далеко, что я едва дотянулся до него, лишь полностью вытянув руку.
Даже это движение далось мне с трудом, и я замер на мгновение, ощущая вибрацию. Она передавалась от руки, по плечу, расходилась по всему телу. Всего лишь механические колебания, но достигнув сердца, они превратились в голос того, кто звонил мне.
Вибрация, проникающая сквозь кровь внутрь, была настолько приятной, что я не мог пошевелить рукой. Ведь эти колебания были сигналом того, что я всё ещё жив. Я жив. Я дышу, и если я возьму трубку, то смогу услышать его голос.
Сознание постепенно тускнело, но сердце всё ещё бешено колотилось. Радость от того, что я жив, была настолько огромной, что, словно наркотик, вытесняла боль. Впервые за пять лет я наслаждался жизнью без чувства вины. Едва приоткрыв глаза, я долго смотрел в темноту на телефон, мерцавший красным огоньком. Я, кажется, так и держал на нём руку. Закрыв глаза, я едва пошевелил пальцами. Толчок — кончиками пальцев я отодвинул телефон в сторону.
Звук катящихся колёс. Тело покачивает. Вокруг гул голосов. В короткие моменты пробуждения сознание улавливало лишь хаос.
«Анестезиология… ждите… свяжитесь с хирургией…»
«…Кровопотеря слишком сильная, давление…»
Реальность ли это — то, что я слышу? Одурманенное сознание не могло даже этого проверить и уже готово было снова погрузиться во тьму. Я был так устал. Даже при качающемся теле и громком шуме меня клонило в сон. Хотелось вернуться туда, где мгновение назад всё просто оборвалось. Это казалось покоем, тем, что было необходимо прямо сейчас.
И моё тело, верное инстинктам, начало медленно гасить сознание, словно убавляя громкость. Но прежде чем оборвалась последняя нить, среди отчаянных голосов я отчётливо услышал одну фразу. Негромкий, но кристально ясный голос. Наверное, потому что я решил, что это его голос. Голос, отдающий приказ кому-то, холодный и твёрдый:
В какой-то момент я уже шёл. Сырое, влажное пространство. На полу стояла неглубокая вода, и если протянуть руку и коснуться стены, можно было почувствовать неприятную скользкость от влаги. Было так темно, что не видно было ни шага вперёд, но я понимал, что это тоннель. Откуда я это знал — сам не понял. Просто знал, и всё, и продолжал идти. Единственное, что было слышно — звук моих шагов, разносившийся по тоннелю.
Ощущение было такое, будто я иду по тротуару, залитому дождевой водой. Влага с пола, казалось, просачивалась сквозь обувь, пропитывая всё внутри. Мыслей остановиться или развернуться не возникало. Не было ни цели, ни понимания, зачем я иду по этому месту. Просто казалось, что я должен продолжать идти. Что единственное моё дело — идти по этому бесконечному пути.
Дорога, по которой, казалось, ползают насекомые и бегают крысы. Тёмное, сырое, отвратительное место — оно так подходило мне. То самое место, по которому должен идти такой, как я. И оттого было даже спокойно. Даже если бы пришлось идти вечно — ничего страшного. В этом месте моё дело было лишь одно — идти.
Единственное, что говорило мне о том, что я двигаюсь, — эти звуки.
Продолжай идти. Не останавливайся.
Когда мне показалось, что я шёл уже невероятно долго, так что невозможно было понять, сколько времени прошло, впереди появился свет. Но этот свет не обрадовал меня — он встревожил. Мне хотелось остаться в этой тьме, где даже меня самого не было видно. Мне было неприятно, что свет может выдать моё существование, показать меня, а не то, что я смогу увидеть что-то другое.
Но я не мог остановиться — по той же причине, по которой я продолжал идти. Просто чувствовал, что должен выйти туда. Мне было неинтересно, что там, за тоннелем. Наоборот, чем ближе я подходил к свету, тем сильнее росла тревога. И сердце билось быстрее.
Перед тем, как полностью выбраться наружу, меня вдруг посетило предчувствие, что пейзаж, который откроется передо мной, покажется мне знакомым. И это предчувствие оправдалось. Когда я вышел, передо мной оказался переулок, который я где-то уже видел. Я впервые остановился и уставился на вход в этот переулок. Где же это? Нарастающая тревога превратилась в ускоренный стук сердца.
Это был дом, где мы жили с Мёнсином. Как только эта мысль всплыла в голове, я снова двинулся с места. Сначала медленно, но вскоре шаг ускорился. Цок, цок — я постепенно перешёл на бег по узкому переулку. Пробежал совсем немного, но сердце колотилось так, что дыхание перехватывало до самого горла. Чтобы унять дрожь в руках, я специально сжал кулаки.
Петляя по извилистому переулку, словно змея, я вскоре добрался до дома, где жил. И тут меня охватило тревожное возбуждение. Сильная жажда обжигала горло. Во рту стало сухо, как в пустыне, вырывалось горячее дыхание, но в голове была лишь одна мысль — нужно спешить.
Потому что я знал. Кто ждёт меня там сейчас. Младший брат в не по размеру школьной форме, с безучастным лицом, уже давно стоящий и ждущий. Парень с рюкзаком у столба повернулся ко мне, когда я подбежал. Короткие волосы, худое лицо — он равнодушно взглянул на меня.
Я остановился и, не сводя с брата глаз, медленно приблизился. Но тело тряслось всё сильнее, и я не мог с этим справиться. Я сжал кулаки так, что ногти впились в кожу, но дрожь в руках не прекращалась. Мне было совершенно плевать, как я выгляжу со стороны.
Брат, прождавший, видимо, довольно долго, сразу спросил это. В тот миг сердце рухнуло куда-то вниз. Нужно было что-то ответить, но рот не открывался. Тело всё ещё дрожало, но я не мог пошевелить даже пальцем. Надо сказать, хоть что-то. Отчаяние перехватило дыхание. Но я мог лишь смотреть на его бесстрастное лицо — словно видел чужого. Я едва переступил с ноги на ногу и прошептал:
Едва выдавив из себя это слово, я встретил безучастный взгляд брата.
Еле слышно, шёпотом выдавил я и, словно защищая брата, вытянул руку, оглядываясь по сторонам.
«Быстрее уходи. Чёрт, тебе здесь нельзя».
Я как безумный оглядывал безмолвное пространство вокруг. Казалось, в любой момент тишина разорвётся, и откуда-то выскочит острое лезвие.
Крикнул я на брата, но он не двигался. В замешательстве я обернулся — он смотрел на меня с недоумением. И в этот миг меня осенило. Деньги на лечение. Ах, да… Нужно отдать ему деньги на больницу.
—Не волнуйся за мамины больничные счета. Я прямо сейчас достану деньги и приеду в больницу…
Что? Моё напряжённое тело окаменело, как гипс. Я медленно повернул голову к младшему брату. Что значит «какие деньги»? Ты же пришёл сюда, чтобы получить деньги на мамино лечение. Но брат продолжал смотреть на меня так, будто не понимал, о чём я говорю.
— Мама же в больнице. Ты сказал, она упала в обморок? И что нужна операция, и ты пришёл ко мне за деньгами…
Знаю. Ты дал деньги. Но их не хватило, чёрт возьми, не хватило. Надо было отдать всё сразу с самого начала. Так что сейчас, хоть и поздно, нужно быстро отдать остальное…
— Старший брат уже заплатил все мамины больничные счета.
Моё остановившееся сердце снова забилось быстрее. Что-то было не так. Я ведь не отдал все деньги. Почему брат говорит такое?
— Ты что-то перепутал. Я никогда не отдавал тебе все деньги…
— Старший брат отдал деньги, и все мамины счета оплачены.
Нет. Я говорю — нет. Почему ты повторяешь это снова и снова? Я поспешно выпалил бесстрастному парню:
— Хватит нести чушь, уходи скорее. Здесь опасно, я потом дам тебе деньги. Я знаю, что ты сейчас пришёл сюда за деньгами на мамину операцию, но…
— Даже если я пришёл не за деньгами.
Брат снова опроверг мои слова. Только тогда я полностью повернулся к нему.
— Не за деньгами? Тогда… зачем ты пришёл?
Не знаю, как мои онемевшие губы разомкнулись, чтобы задать этот вопрос. Но мой голос прозвучал в воздухе, и, услышав его, брат тут же дал свой ответ. Голос его был бесстрастным — настолько, что казался ледяным.
— Хватит звонить. После того как ты ушёл из дома, мы жили как чужие люди. Зачем вдруг теперь постоянно названиваешь?
— И маме, и мне надоел ты, старший брат.
Брат посмотрел на меня, остолбеневшего, своим равнодушным взглядом, а затем наконец развернулся. Я сам не заметил, как протянул руку, чтобы окликнуть его. Но брат, словно не заметив этого, остановился, уже наполовину отвернувшись, и оставил мне последние слова:
— Просто живи своей жизнью, старший.
Голос брата, оставшийся в ушах, как послезвучие. Когда этот звук, медленно, очень медленно опускаясь, затих где-то на дне, я открыл глаза. Тело не двигалось. Взгляд затуманен. Я несколько раз моргнул, всматриваясь в незнакомый потолок, как вдруг в поле зрения появилось лицо незнакомой женщины. И я увидел, как её глаза широко распахнулись от удивления. Женщина в форме медсестры, затаив дыхание, крикнула куда-то в сторону.
Услышав её голос, я снова закрыл глаза и провалился в сон — не в тот, что уводит в туннель, а в самый настоящий.
Позже, благодаря докторам и медсёстрам, которые назойливо трогали меня и проводили обследования, я узнал, что лежу в реанимации. А вскоре меня перевели в обычную палату. Там меня первым делом встретил не самый приятный звук:
— Хнык-хнык! Тхэмин! Тхэмин!!!
— Ой-ёй-ёй! Что же делать, Тхэмин-сси ожил! Ой-ёй-ёй…
Из-за двоих, повисших на мне с двух сторон с рыданиями, я понял, что моё тело болит. Особенно сильно тянуло и саднило живот. Ах, чёрт. Внутри само собой вырвалось ругательство, но, к счастью, нашёлся тот, кто пришёл на помощь:
Медсестра, словно привыкшая к подобным сценам, очень легко отцепила их от меня. Благодаря её недюжинной силе они отлетели в стороны, пошатываясь, но тут же снова вцепились — на этот раз в металлический каркас кровати. Однако шума в ушах это не убавило:
— Тхэмин! Я… хнык, ты знаешь, кто я?! Это я, я!
— О-хо-хо! Тхэмин-сси, вы меня видите?! Помните моё имя?!
— Кхе-кхе! Тхэмин! Почему ты молчишь?! Хнык… Ты меня не узнаёшь? Не помнишь?! Что же делать, он меня не знает. Похоже, он стал дурачком!
— О-хо-хо! Тхэмин-сси, вы что, стали дурачком? Что же делать, менеджер-ним! Мало того, что характер скверный, так теперь ещё и дурак!
Только открыл глаза — и сразу услышал, как меня называют дураком. Я нахмурился всё сильнее, но они продолжали твердить своё. Неужели специально? Я заподозрил неладное и наконец раскрыл рот:
Мой хриплый голос, видно, прозвучал слишком слабо, потому что они заорали ещё громче:
— А-а-а! Тхэмин! Ты меня узнаёшь? Хнык! Всё тот же! Этот противный тон — точь-в-точь как раньше!
— О-хо-хо… Ну и счастье-то какое, Тхэмин-сси! Он не дурак! Не дурак! О-хо-хо-хо!
Я не выдержал и выругался: «Чёрт возьми», — но они, наоборот, ещё сильнее обрадовались и ещё долго меня мучили. Проклятье, и зачем я только выжил?
Когда буря их слёз наконец улеглась, словно после тайфуна, я кое-как смог разобраться в ситуации.
С трудом приподняв корпус и садясь, спросил я. Они оба — с распухшими от слёз глазами и перепачканными носами — всхлипнули и согласно кивнули.
— Да, ты очнулся только через неделю.
— Говорили, что операция прошла хорошо и ты очнёшься через день, а ты целую неделю не открывал глаза. Мы так переживали…
Только сейчас я заметил, как они были неопрятны. Помятая одежда, которую они, похоже, не меняли несколько дней, небритые лица. Менеджер, выглядевший на несколько лет старше, наконец успокоился и заговорил ровным голосом, объясняя ситуацию.
— Снимки головы делали — ничего аномального и операция прошла без осложнений. Врачи тоже не знают причины. Не было никаких явных оснований, чтобы ты так долго не приходил в себя, так что мы ничего не могли сделать, кроме как… — менеджер на мгновение запнулся, голос его дрогнул, и он продолжил уже хрипло: — …оставалось только ждать, когда ты откроешь глаза.
Рядом Хансу всхлипнул и тихо добавил:
— Я правда боялся, что ты так и не очнёшься. Ты слишком долго не возвращался. Хнык…
«Слишком долго». Возможно, иначе и быть не могло. Ведь мне нужно было встретиться с братом. Даже если это была всего лишь иллюзия, порождённая моим желанием. Пока я ненадолго погрузился в раздумья, всхлипывания стихли. Я поднял голову и спросил о том, что волновало меня больше всего:
— А как я вообще попал в больницу?
На это менеджер и Хансу одновременно покачали головами.
— В деталях не знаю. Мы с Хансу тоже приехали в больницу, получив звонок. Когда мы добрались, ты уже был после операции и тебя перевели в реанимацию.
Я спросил об этом из-за смутных воспоминаний, что начали всплывать. Вдруг это действительно был голос того психа?
— Кстати, я так и не спросил, как начальник Пак узнал и связался с нами. Некогда было, суматоха.
Менеджер пожал плечами, а Хансу добавил ещё один вопрос:
— Менеджер-ним, и ещё ведь есть счета за больницу.
Больничные счета? Когда я переспросил, менеджер кивнул:
— Да, счета — тоже странная история. Вот эта палата — люкс, и я пошёл в регистратуру узнать, как оплачивать операцию и лечение, а мне говорят, что всё уже оплачено.
Я молча слушал, и тут менеджер, словно что-то вспомнив, добавил:
— Правда, я кое-что слышал от медсестры. Говорят, тебя в больницу принёс какой-то молодой мужчина. Ты был весь в крови… ножевые ранения. Он принёс тебя, сказал: «Спасите его», — и ушёл. И ещё она сказала, что он выглядел очень страшно.
Тут и Хансу добавил, что тоже слышал от медсестры, насколько тот мужчина был пугающим, но я уже не слушал. В голове крутилось только одно: откуда он узнал, где я нахожусь? Но размышления длились недолго. Слова, сорвавшиеся с дрожащих губ менеджера, привлекли моё внимание.
— То, что ты выжил, — это настоящее чудо.
Я повернул голову, и он, с глазами, готовыми вот-вот наполниться слезами, продолжил:
— Врачи сказали: кровопотеря была огромной, но нож, который торчал у тебя в животе, по счастливой случайности прошёл мимо внутренних органов. Поэтому ты и остался жив. Настоящее чудо.
Чудо. Выжить — это чудо. Я отодвинул в сторону это мало вдохновляющее слово и задумался о проблемах реальных.
— Вы случайно не знаете, в этой больнице лежит ещё кто-нибудь из наших? Актёр из нашего агентства.
Задавая вопрос, я заметил кое-что странное. Как же так — почему менеджер и Хансу не спрашивают, как я получил ножевое ранение? И точно, они переглянулись, лица их стали серьёзными. Затем менеджер осторожно переспросил:
— Тхэмин, тот, кто с тобой так поступил… это был кто-то из людей председателя Кима?
Снова заминка. Он пристально посмотрел на меня и заговорил:
— Пока ты лежал, в компании и вообще в мире поднялся переполох. В интернете разлетелась новость, что двух стажёров похитили, но им удалось сбежать. Один из них был из Dream, но и тому, что помогал в похищении, тоже оказался актёр из Dream — так что всё было вверх дном. Сейчас поутихло, но журналисты врывались в офис, и мы пережили не меньший кошмар, чем во время дела Чха Джун У.
— Кто разгласил эту информацию?
Я переспросил: «Кто?» — и менеджер назвал незнакомое имя. Впрочем, после пояснений я примерно понял, о ком идёт речь.
— Один из пострадавших — молодой парень, которому только что исполнилось двадцать. Похоже, его семья довольно состоятельная. Он, видимо, сбежал из дома, чтобы стать знаменитостью, приехал в Корею и поступил в наше агентство стажёром. А оказалось, что его отец — крупный бизнесмен в Америке, очень богатый человек. Раз у семьи есть влияние, журналисты проявили интерес. Обычно, даже если в интернете появляется какая-то жалобная история, она быстро затухает, но на этот раз повезло — у пострадавшего оказалось хорошее положение.
А, значит, он был совершеннолетним. Поэтому и водил машину. И всё же — Хёнсок, идиот, выслуживаясь перед председателем Кимом, даже не удосужился как следует проверить, на кого руку поднимает.
— Кстати, среди показаний пострадавшего был рассказ о человеке, который пришёл их спасать.
В глазах менеджера, смотревших на меня, разлилось что-то тёплое, смешанное с непонятной жалостью.
— Имени того человека никто не узнал, но он подробно рассказал, как их спасали… И это было точь-в-точь как ты. К тому же второй пострадавший — тот самый стажёр, который занимался с тобой в одной группе.
Я молчал — казалось, отвечать не обязательно. Менеджер улыбнулся.
— Тот пострадавший лежит в другой больнице и даже не знает, что с тобой сейчас. Говорят, он даёт интервью журналистам, разыскивая тебя.
— С ними обоими всё в порядке?
— Да. И пострадавший, и тот парень уже поправляются. Вроде ему тоже сделали операцию.
Оказалось, он тоже пострадал, пытаясь спасти того парня, так что семья пострадавшего взяла на себя все больничные расходы и очень заботливо к нему относится.
— Да, — я поднял глаза, и он снова увлажнил взгляд.
Менеджер снова собрался заплакать, и Хансу рядом тоже засверкал глазами. Я некоторое время молча смотрел на них, и внутри закипели слова, которые хотелось выплюнуть: «За что ты благодаришь? Почему плачешь из-за меня?» Но в итоге они так и не сорвались с губ. Не знаю. Просто сейчас его беспокойство и слёзы почему-то не казались мне такими уж неловкими.
— А что с теми, кто устроил похищение?
Я намеренно сменил тему. Бешеный пёс тоже изрядно истёк кровью. Тот, кто, даже будучи раненным ножом, преследовал меня, наверное, не умер. Но ожидаемого ответа не последовало.
— Их не поймали. Позже полиция обыскала здание, которое указал тот парень, но там было чисто — ни единой улики, ни капли крови. Так что поймать их будет сложно. А того, кто ими управлял, и подавно не найдут.
В голосе менеджера слышался глубокий вздох. Он, наверное, думал о том самом управляющем — председателе Киме. И тут у меня вдруг возникла мысль. Стоп, а какое сегодня число?
— А что с собранием совета директоров?
— Ещё не было. Оно состоится завтра. Фух… ну, в общем, это будет денёк только для председателя Кима.
Менеджер говорил с такой уверенностью, что это показалось мне странным. Только для председателя Кима? Почему? Я удивлённо посмотрел на него, и он, снова вздохнув, объяснил:
— Как раз вчера вышло официальное уведомление. Директор Юн передал все свои акции председателю Киму. Теперь председатель Ким стал полноправным владельцем Dream Entertainment. Компания становится независимой, с разделённым управлением.
С этими словами он горько усмехнулся.
— Ха, надо же. У этого человека невероятная хватка в делах — несколько ролей уже утверждены, и пару рекламных контрактов он успел заключить.
— А прослушивания на главную роль?
Он покачал головой и спросил с обеспокоенным взглядом:
— Ты что, боишься, что не сможешь принять участие?
— Нет. Эта роль меня больше не интересует.
Жаль только, что не смогу сразиться с Мёнсином.
Я не выдал своих мыслей, но, как ни странно, менеджер сам произнёс имя Мёнсина.
— И хорошо. Потому что главную роль… скорее всего, получит Мёнсин.
Я посмотрел на него с вопросом во взгляде: откуда он знает? Менеджер нахмурился.
— Вскоре после того, как ты пострадал, состоялась церемония открытия съёмочной площадки для дорамы. И там, рядом с председателем Кимом, стоял Мёнсин. Он был единственным актёром из присутствовавших.
Значит, раз Хёнсок натворил дел, председатель Ким сразу вызвал Мёнсина? Тогда Хёнсока просто отбросили. Но даже если Мёнсина снова приняли, денег ему явно ещё не вернули. Мёнсин, чтобы удержать этот вновь обретённый шанс, вряд ли станет просить председателя Кима о чём-то невыполнимом. Впрочем, он, наверное, считает, что, заполучив главную роль, все остальные проблемы решатся сами собой. Остаётся только завтрашнее собрание совета директоров.
— Теперь просто забудь об этом.
Я посмотрел на него с недоумением, и менеджер снова заговорил дрогнувшим голосом:
— Ты ведь пытался отомстить Мёнсину, задев председателя Кима, да? Тхэмин, не надо. Я правда боюсь, что ты снова пострадаешь…
Менеджер не договорил, а Хансу, до этого молчавший и сжавший губы, с трудом вставил слово:
— Да, просто забудьте всё это. Всхлип, а то опять пострадаете — что тогда?
И они оба снова приготовились заливаться слезами, хотя только, что вроде бы успокоились.
Я взглянул на часы — было 16:30 — и сказал твёрдо. Но они оба яростно замотали головами:
— Нет, мы в порядке! Мы не уйдём, оставив тебя! Мы ждали здесь всё это время, пока ты не очнулся и тебя не перевели в люкс!
— Да! Тот, кто оплатил счета, заплатил и за палату, так что мы всё это время были здесь и ели больничную еду, которая полагалась на твою долю!
— Это чью же долю ты ешь? — Моё лицо окаменело, но они тем временем уже погрузились в мир больничной еды.
— А, раз это палата люкс, так у тебя и еда правда шикарная —
— Вот именно, вот именно. К тому же гарниров так много, что, если взять ещё одну порцию риса, нас двоих вполне хватит до отвала. А, менеджер! Кстати, я слышал, на ужин сегодня будет жареная рыба!
— Ухаха — Правда? А вчерашний маринованный огурец тоже дадут? Ого, а он такой кисленький, аппетит разыгрывается.
— А позавчерашний маринованный зелёный лук тоже был вкусный!
В итоге было доказано, что моё существование уступает даже больничным гарнирам. Чёрт возьми. Оживлённые, они были готовы перечислить всё меню за последнюю неделю, так что мне снова захотелось вернуться в реанимацию. Всё же, едва вспомнив, что они плакали обо мне, я сделал другое предложение:
— Тогда, может, хоть прогуляетесь?
И на этот раз я наткнулся на отказ. И по ещё более неприятной причине.
— Нельзя. Скоро должны прийти твои родные. Как только узнали, что ты очнулся, я сразу им позвонил.
Родные? Меня охватило необъяснимое дурное предчувствие, и я не мог не спросить:
— Ха-ха, какие родные — Тхэмин, твоя семья. Тхэмин, почему ты не говорил, что у тебя есть такие замечательные люди?
В этот миг — бам! — дверь распахнулась, и с идеальной синхронностью появился тот, кто называл себя моим родственником.
— Ух! Жи… живой!!!! — Президент Алиса, у которой уже начала проявляться аллергия на пыль, с дрожащим голосом превратила мой страх в реальность.
— Кхы… Только стал счастливым Самвоном (※ игра слов: «счастливые 300 вон» — отсылка к мему о том, как быть счастливым с мелочью в кармане, но здесь используется как ироничное самоназвание), и на тебе — что за вид!!!! — Мне уже хотелось ругаться на врачей. Блядь, зачем вы меня вообще спасали?
В конце концов, президент Алиса, глядя на меня, взволнованно всхлипнула, и менеджер с Хансу тоже присоединились к морю слёз. Лёжа под бесконечную болтовню трёх человек и изредка вставляющего словечко управляющего, у меня начала раскалываться голова. Из всего этого радовало лишь то, что президент Алиса представила меня как родственника вроде племянника, а не как племянника-мужа, но в остальном — всё была пустая болтовня.
— Бэк… нет, Тхэмин. Будь добр к менеджеру и Хансу. Эти двое каждый день ждали здесь, в палате люкс, пока ты очнёшься.
И тут же, чтобы менеджер и Хансу не слышали, он прошептал с горделивой ноткой в голосе:
— Я не говорил им, что твоё настоящее имя — Ибэквон (※ «200 вон»). Наверное, тебе было стыдно? Ху-ху—
Я решил, что как только выпишусь, сразу сниму копию семейного реестра и принесу ему — пусть знает, что я ему доверяю. Но он, заметив моё выражение лица, поспешно добавил:
— Ты чего стесняешься? Я ведь даже про «Самвон» (300 вон) им не рассказал.
А рядом управляющий прошептал успокаивающе:
— Я только рисовые лепёшки разносил.
В этот миг рисовые лепёшки стали моим самым ненавистным блюдом на свете. А когда выяснилось, что они подружились именно благодаря этим лепёшкам, я возненавидел их ещё больше. Так и подтвердилось: президент Алиса каждый день захаживал в палату люкс, чтобы укреплять знакомство за лепёшками. Менеджер и Хансу, судя по всему, радостно болтали с ним, думая, что он просто мой родственник, но цель президента Алисы была очевидна.
— Кстати, президент. Вы ведь говорили, что интересуетесь нашим офисным зданием? Ха-ха, я попросил знакомого, и мне удалось заглянуть в туалет на этаже руководства.
В этот момент президент засверкал глазами, словно голодный зверь, нашедший добычу.
Менеджер поднял большой палец и принялся расписывать достоинства туалета для начальства. Он расхваливал мощный освежитель воздуха, благодаря которому в туалете всегда пахнет приятно, даже если справляешь нужду. Услышав это, президент Алиса наконец облегчённо улыбнулся. Разговор моментально перекинулся на то, каким именно был этот освежитель.
Чем глубже и бессмысленнее становилась их беседа, тем сильнее хмурилось моё лицо. Чёрт, и ради чего я очнулся через неделю, чтобы слушать об освежителе воздуха в туалете? Однако, к счастью, на их шумную болтовню, разносившуюся по всему коридору, выдвинулся отряд медсестёр.
Под прекрасным предлогом «время посещений истекло» они выпроводили всю компанию. Медсёстры были настоящими ангелами в белых халатах. Именно поэтому профессия медсестры вызывает такое уважение — с этой мыслью я наслаждался наконец наступившим покоем. Но вскоре кто-то снова вошёл в палату.
Я устало поднял глаза на тайком проскользнувшего обратно президента Алису. Что ещё осталось? Я сдержал вздох и ждал, а он сказал тихим голосом:
— Даже если Джей будет злиться — просто прими это.
— Похоже, Джей правда сильно рассердился.
Я молча посмотрел на него и спросил:
— По делу разговорились по телефону ненадолго. Говорят, что после твоей госпитализации он работает как обычно, ничем не отличаясь от прежнего. Но я-то вижу, что Джей злится. Хотя внешне всё точно так же, как всегда.
Повторив ту же мысль, он перед уходом оставил мне загадочную фразу:
— И ещё, Бэквон. Ты уже член семьи, так что можешь положиться на меня. Я уже подготовился, чтобы разобраться с грязными делами.
Я не успел спросить, что именно он называет «грязным», как он уже вышел. Оставшись один в палате, я ощутил, как тишина сомкнулась вокруг меня. Эта тишина была тем, чего я так жаждал, но по иронии судьбы мне вдруг стало не хватать недавней шумной болтовни. А может, я просто привык, что рядом кто-то есть, и теперь чувствовал себя неловко в одиночестве. «Неловко одному — надо же, такого я о себе не знал», — подумал я с горькой усмешкой и, уставший, закрыл глаза. Кажется, я задремал. Или просто погрузился в чуткий сон? Чьё-то прикосновение к лицу заставило меня открыть глаза, и я услышал, как кто-то зовёт меня.
Я несколько раз моргнул. Тёмную палату освещал лишь свет ночного города, проникающий сквозь большое окно. Я уже знал по голосу, кто это, но хотел убедиться глазами. Долго всматривался, пока глаза не привыкли к темноте, и наконец выдавил хриплый голос:
Я почувствовал, как его губы приподнялись в улыбке. Вскоре последовал ответ: «Позже». Рука, которая касалась моего лица, скользнула по лбу и мягко откинула мою чёлку. Так он молча стоял рядом целую вечность. В конце концов я заговорил первым:
— Подготовка на завтра… всё готова?
Каждый раз, когда я говорил, рана в животе отдавалась болью, и это было нелегко. Даже если нож чудесным образом миновал внутренние органы, это явно был не просто порез кожи.
Коротко ответив, он спустя мгновение добавил:
— Всё готово ещё с прошлого раза.
Но тогда почему он работал как ни в чём не бывало? Я будто знал ответ, но какой-то глупый вопрос всё равно вертелся на языке. К счастью, я не произнёс его вслух. Его рука опустилась с моего лица, скользнула по верхней части тела и остановилась на забинтованном животе.
Хотя меня укрывали больничная пижама и одеяло, его ладонь легла точно над тем местом, где была рана. Было ощущение, что он долго смотрел на неё. Дышать, чувствуя его руку на теле, было неудобно. Я уже собирался буркнуть, чтобы он включил свет, как вдруг услышал его безучастный голос.
— Неделю назад я смотрел фильм и вдруг выбежал из дома. Твой телефон был выключен, так что на поиски ушло время, но я заранее проверил логово подручных председателя Кима, так что сразу направился туда. И нашёл тебя там.
— Как ты… узнал, что я пошёл в их логово?
— Потому что у тебя было очень плохое настроение.
От его легко сказанных слов раньше я бы огрызнулся с сарказмом. Мол, как можно просто по чутью понять, что я в опасности? Но сейчас я не мог ничего ответить. Его голос звучал обычно, — нет, даже более мягко, чем всегда, — но при этом давил на меня такой тяжестью, что я не мог вздохнуть.
— Мне было действительно паршиво. Я позвонил тебе, но линия была занята. А потом телефон всё время был выключен. Мне показалось это странным, и я сразу проверил список твоих звонков. Ты разговаривал с подручным председателя Кима целых двадцать минут.
Я понятия не имел, как он умудрился достать список моих звонков, но всё моё внимание было приковано к нему в этот момент. Его рука оторвалась от моего тела, и он отступил назад. Затем он сделал несколько шагов к входу, туда, где находился выключатель.
— Когда твой телефон снова включился, я уже почти добрался до их логова.
При его безучастном объяснении я вспомнил, как тогда в кармане гудел вибрирующий телефон. И странно, но одновременно в голове всплыли слова президента Алисы:
«Похоже, Джей правда сильно рассердился».
И только сейчас я понял, что это была за давящая атмосфера. Это был гнев, который он излучал. И тут раздался его голос, с ноткой смеха:
— Не любопытно? Почему мне стало паршиво?
Когда он включил свет, яркий белый свет мгновенно залил всю палату. Я медленно приподнял верхнюю часть тела и прищурился от резкого освещения.
Среди звуков его шагов, приближавшихся к моей кровати, раздался его ответ:
— Я видел сцену с тобой в фильме. Твою сцену самоубийства.
Я всё ещё щурился, не привыкнув к свету, но замер. Смех в его голосе пробрал меня до мурашек по спине. Однако, когда я взглянул на него, стоящего рядом, я понял, что прежний холод был ничем по сравнению с этим. Он скривил одну сторону губ в усмешке и посмотрел на меня вниз ледяным взглядом.
— Увидев это, я понял: если у тебя не будет более сильного тормоза, ты выберешь смерть, а не меня. И тогда мне стало любопытно. Ответь мне. Ты действительно не знал, кто звонил, когда в последний раз включил телефон?
Он спросил, но я не мог ответить. Никакие слова не приходили в голову. И дело было не в том, что мой ответ был бы отрицательным. И не в том, что я боялся его гнева. Тогда почему? Мои глаза уже некоторое время были прикованы к его руке.
В одной руке он держал что-то, расслабленно опустив её вниз. Высохшее, почерневшее от крови деревянное лезвие и серебряное лезвие. У меня перехватило дыхание. Когда я понял, что это был тот самый нож, который вонзился в мой живот, он уже медленно поднимал его вверх. Я перевёл взгляд — и увидел его лицо с ямочками на щеках.
— В конце концов, причина твоей смерти — чувство вины перед семьёй, верно?
Его улыбающееся лицо больше не казалось мне улыбкой. Он схватил мою руку и силой заставил сжать рукоять ножа. Я уже однажды держал этот нож и ударил бешеного пса, но то, что он вкладывал мне в руку сейчас, я не мог удержать. От дурного предчувствия моя рука начала дрожать и терять силу. Ослабевшее тело и растерянное сердце мешали мне сжать оружие. Но он накрыл мою руку своей и насильно заставил пальцы сомкнуться вокруг рукояти. А затем поднял руку вверх.
Чёрт, не… не надо! Не делай этого!
Не понимая до конца, что он задумал, я беззвучно кричал внутри. И это мгновенно стало реальностью. Он радостно прищурился и улыбнулся.
— Хорошо. Заставь и меня почувствовать это чувство вины.
В тот же миг он крепко сжал мою руку, в которой был зажат нож, и быстрым движением провёл ею в воздухе.
Лезвие полоснуло по его собственному запястью, и свежая алая кровь хлынула на моё тело.
Звук падающих капель, быстро впитывающихся в одеяло, громом отдавался в ушах. Алая кровь, стекающая всё быстрее, словно струи дождя, и пропитывающееся ею одеяло — всё это мгновенно заполнило моё поле зрения. Меня затошнило, сознание начало меркнуть, и перед тем как закрыть глаза, я услышал его смех:
Я очнулся на следующий день. Когда я поднялся, разбуженный солнечным светом, проникающим в окно палаты, первым, что пришло мне в голову, была кровь того безумца, из-за которого я вчера потерял сознание. Одна мысль об этом вызывала головную боль и тошноту. Но в глубине души теплилась маленькая надежда, что это был всего лишь сон. К сожалению, эта надежда угасла при виде кровавых пятен на одеяле.
— Джей просил оставить одеяло как есть, — раздался виноватый голос менеджера Рода.
Я с трудом поднял глаза. Он сидел прямо рядом со мной. Оглядевшись, я заметил, что в палате больше никого нет. Убедившись в этом, я снова перевёл взгляд на него — он что-то делал с ноутбуком на прикроватной тумбочке. Некоторое время он смотрел в экран, а затем повернулся ко мне.
— С Джеем всё в порядке. Потерял немного крови, но сразу оказали первую помощь, так что он в порядке.
— Судя по твоему лицу, я больше волнуюсь за тебя, Тхэмин. Убрать одеяло?
Пробормотав эти слова, он недолго ждал моего ответа. Но так как я так и не открыл рта, он сам снял одеяло и укрыл меня новым. Однако даже после замены на свежее одеяло в углу комнаты валялось то, прежнее, и оно давило на меня тяжёлым грузом. Кровь того парня, впитавшаяся в него, казалось, вот-вот снова набросится на меня.
— Ты выглядел таким плохим, что я беспокоился, как тебя разбудить… Но ты каким-то чудом проснулся вовремя.
Он перевёл взгляд на ноутбук и пробормотал что-то. Только тогда я повернулся к нему и с трудом заставил мозги работать. Что значит «вовремя»? Я вопросительно посмотрел на него, и он развернул ноутбук ко мне так, чтобы был виден экран.
— Скоро начнётся совещание высшего руководства.
Мой голос прозвучал хрипло, как у старика, словно это был не мой голос. Менеджер Род по привычке почесал затылок и на мгновение уставился в пустоту, подыскивая подходящий ответ.
— Ну… похоже, Джей хочет, чтобы ты обязательно посмотрел это совещание.
Как бы подтверждая его слова, на экране ноутбука появился какой-то большой конференц-зал. Похоже на картинку с камеры, зафиксированной в одной точке, как в системе видеонаблюдения. Чуть позже менеджер Род пошевелил мышкой — и появился звук. Было слышно, как переговариваются несколько человек, но больше всего моё внимание привлекло лицо, появившееся на экране.
Директор Юн, сидевший чуть поодаль от президента, с скучающим видом перелистывал бумаги на столе. А на его руке была белая повязка. Я какое-то время не мог оторвать взгляд от его запястья, а затем перевёл взгляд на другую сторону экрана.
Напротив, него сидело знакомое лицо. Председатель Ким улыбался и о чём-то разговаривал с пожилыми мужчинами по обе стороны от себя. И правда, это было совещание высшего руководства. Но зачем я должен это смотреть? И вообще, можно ли мне это видеть? Ответ на мои вопросы дал менеджер Род, добавив пояснение:
— Джей говорит, что хочет похвастаться.
— Тем, как он разом сметает всех своих врагов.
Вслед за словами менеджера Рода с экрана раздался чей-то голос.
С этими словами, возвестившими о начале, в зале воцарилась тишина. Посередине, словно разделяя пространство, длинные столы были расставлены в форме буквы «П». Директор Юн сидел на стороне президента, а председатель Ким — вместе с большинством остальных — за противоположным столом.
На стороне директора Юна, включая его и президента, было всего пять человек. Если это выглядело так, будто они расселись по разные стороны — моя ошибка? Тогда выходит, что на стороне директора Юна и президента всего пять человек. Да и один из них, казалось, был посторонним — он сидел чуть поодаль, на самом краю.
Это был мужчина лет тридцати с небольшим, в очках, с портфелем, поставленным рядом, — по атмосфере он не походил на руководителя «Dream». Тем временем голос, объявивший о начале, начал зачитывать несколько пунктов повестки дня на этом совещании. Как я и ожидал, речь шла о выдвижении председателя Кима на пост президента «Dream».
Хотя говорили, что директор Юн передал все свои акции, у оппозиционных фигур всё ещё оставались акции «Dream», так что, видимо, требовалось их согласие. И, разумеется, они единогласно поддержали председателя Кима как нового руководителя «Dream».
Вдобавок кто-то заявил, что акции Dream Entertainment больше не имеют достаточного веса для управления компанией, и уведомил, что холдинг утратил своё влияние. Всё шло словно по заранее отрепетированному сценарию — быстро и в полном соответствии с волей председателя Кима.
Он сам на протяжении всего совещания почти не произносил ни слова, лишь сохранял на лице непринуждённую улыбку, а говорили в основном другие директора, сидевшие рядом с ним. Однако были и те, кто тоже сидел молча: президент Чон и директор Юн. Президент Чон, хоть и слышал невыгодные для себя решения, никак не показывал этого и спокойно наблюдал за ходом совещания.
Я уже было подумал, что он сдался, но в его выражении лица было нечто общее с директором Юном — скука. Правда, в отличие от откровенно скучающего Юна, он молча смотрел на собеседников и вроде бы слушал происходящее. Однако после того, как вопрос о выделении Dream Planning был окончательно решён, на повестку неожиданно вышел новый пункт. Это, похоже, заинтересовало и президента Чона, и директора Юна — судя по тому, как они оживились.
[Требуем лишить директора Юна его должности.]
Человек, сидевший на стороне председателя Кима, произнёс это твёрдым голосом. Президент Чон откинулся на спинку стула и переспросил:
Директор Юн, похоже, решил, что скука наконец закончилась, и на его губах появилась едва заметная улыбка. Президент мельком взглянул на него и добавил:
[Директор Юн занимает этот пост всего полгода. Все знают, сколько он успел сделать за это время.]
[А знаете ли вы, сколько из этих дел были авантюрными и безрассудными?]
Коротко ответив, президент тут же парировал:
[И я также знаю, что все эти безрассудные дела увенчались успехом. Пока вы не приведёте убедительных причин, я буду против отстранения директора Юна.]
На фоне столь решительного противодействия оппозиция слегка удивилась, но затем усмехнулась. Ведь им было известно, что директор Юн уже передал все свои акции председателю Киму. Это означало, что Юн предал президента Чона. Так почему же он всё ещё защищает его? Кто-то бросил насмешливые слова:
[Президент Чон, вы воистину благородны. До сих пор так защищаете директора Юна.]
В ответ по залу прокатился тихий смешок. Президент Чон, даже под их насмешками, сохранял бесстрастное выражение и вновь твёрдо повторил:
[Директор Юн не будет уволен. Пока я занимаю пост президента — это исключено.]
[Тогда вам стоит уйти с поста президента.]
Все взгляды впервые обратились к председателю Киму, который до этого не проронил ни слова. Его хрипловатый голос, будто с мокротой, неторопливо наслаждаясь всеобщим вниманием, продолжил:
[Я также требую отставки президента Чона вместе с директором Юном.]
В ответ на его слова кто-то из сидевших на стороне президента возмущённо выкрикнул что-то. С этого момента помещение мгновенно наполнилось криками с обеих сторон. Люди президента негодовали, заявляя, что председатель Ким не имеет права вмешиваться в дела Dream Entertainment. Однако директора на стороне Кима поддержали его, подняв руки в знак согласия.
Среди этого шума лишь председатель Ким, президент Чон и директор Юн хранили молчание. Но у них было одно общее — у каждого на лице застыла улыбка: Ким улыбался глубоко и довольно, Чон — с лёгкой безнадёжностью, а Юн — скорее для приличия. Итог подвёл тот, кто выступал на стороне президента, но явно уступал в силе:
[Как бы громко мы ни кричали, решающую силу имеет не наша сторона.]
С этими словами он устало посмотрел на мужчину в очках, сидевшего в дальнем конце стола. Я удивился, кто этот человек и почему у него есть полномочия принимать решения, но вскоре его личность прояснилась. Кто-то из стороны председателя Кима высокомерно обратился к нему:
[В конце концов, фактическим владельцем Dream Entertainment является компания H. Но вы всегда присылаете только адвоката, не вмешиваясь в управление, не так ли? Ответьте нам. Разве я не прав?]
На это представитель поправил очки кончиком пальца и кивнул.
[Да. Тот, кто поручил мне это дело, приказал не высказывать никаких мнений по поводу управления компанией.]
Тогда человек со стороны Кима демонстративно фыркнул.
[Ну что, президент Чон, теперь вы примете наше предложение? Как поступите? Конечно, мы со своей стороны можем обсудить только вопрос об увольнении директора Юна — это нам тоже подходит.]
Сейчас отрезают только директора Юна, но для президента Чона это всё равно что лишиться правой руки. Даже постороннему вроде меня было ясно, что позиции Чона рухнут, как карточный домик. И всё же президент Чон, как ни странно, выглядел вовсе не встревоженным. Неужели он действительно сдался? Пока я терялся в догадках, чей-то голос разрезал тишину зала. Он не был особенно громким, но в этот момент его слова прозвучали отчётливее всех.
[У меня тоже есть предложение.]
Главный фигурант — директор Юн — впервые подал голос, и на него сразу устремились насмешливые взгляды со стороны Кима. Мол, у тебя теперь вообще нет власти, и какое может быть у тебя предложение? Но он лишь вежливо улыбнулся, и кто-то спросил: что за предложение? Директор Юн ответил легко, как ни в чём не бывало:
[Я требую увольнения всех вас.]
На мгновение воцарилась тишина. Я подумал, что изображение застыло, но вскоре из динамиков донёсся смешанный гул голосов — это был смех.
[Кхе-кхе, чьего увольнения ты требуешь?]
[Ха-ха, у тебя, директор Юн, видно, совсем крыша поехала.]
[Пуха-ха, надо же, до чего я дожил — слышу здесь такое нелепое заявление!]
Даже председатель Ким негромко рассмеялся, и в мгновение ока зал превратился в море хохота. Разумеется, из тех, кто сидел на стороне президента Чона, смеялся только сам директор Юн. Он терпеливо ждал, пока смех с той стороны стихнет, и затем выдал ещё одну фразу, способную рассмешить их снова:
[Всё же я даю вам один шанс. Если кто-то из вас готов передать акции Dream Planning председателю Киму и сосредоточиться исключительно на делах Dream Entertainment — я оставлю его на его месте.]
Люди, ошарашенные, уставились на него в полном недоумении. Директор Юн обвёл их взглядом и уточнил:
[Эй, ты, щенок! Кто ты такой, чтобы решать, убирать это место или нет?!]
В конце концов кто-то рявкнул. От его крика внутри стало немного тише, и все устремили взгляд на директора Юна.
[Сопляк, ты заслужил место директора тем, что понравился президенту Чону, и уже зазнался, а теперь, понимаешь ли ты, в каком положении находишься, чтобы так буянить?!]
Директор Юн положил на стол свою левую руку, замотанную бинтами, и равнодушно переспросил:
[Не знаю, в каком я сейчас положении, но вот положение Dream Planning я знаю хорошо.]
Как только с его губ сорвалось «Dream Planning», председатель Ким прищурился. Ему, видимо, было неприятно, что заговорили о компании, которая теперь стала его собственностью, и он резко спросил:
[Dream Planning процветает. Ты это имеешь в виду?]
Тогда директор Юн с насмешкой скривил губы. При виде его выражения улыбка исчезла с лица председателя Кима.
[Если ты думаешь, что из-за своей молодости тебе всё сойдёт с рук, то сильно ошибаешься. Особенно если ты позволяешь себе болтать о том, что принадлежит мне.]
Однако директор Юн не сводил взгляда с председателя Кима и равнодушно спросил:
[А как продвигаются дела с дорамой?]
Председатель Ким некоторое время пристально смотрел на него, затем ответил хрипловатым голосом:
[Теперь, когда у тебя нет никакого отношения к Dream Planning, но раз уж тебе интересно — скажу. Как только утвердят состав актёров, съёмки вот-вот начнутся. Работа над сценарием уже идёт, за рубежом тоже проявили интерес, так что планируем заранее заключить контракты на права. Ну что, это то самое «положение нашей команды», о котором ты знаешь?]
[Нет. Уже контракты на права с зарубежными компаниями... Меня просто поражает ваша оперативность, председатель Ким.]
Лицо председателя Кима, смотревшего на директора Юна, стало совершенно бесстрастным. Причина была в том, что улыбка директора Юна становилась всё глубже. Даже мне было видно, что это не вежливая улыбка, а сдерживаемый смех. И для противника такая улыбка была достаточно тревожной. Было заметно, как председатель Ким лихорадочно соображает — не совершил ли он какой-то ошибки. Пока они так молча обменивались взглядами, кто-то из людей председателя Кима не выдержал и грубо спросил:
[Директор Юн, что ты задумал? Что, дорама, которая вышла из твоих рук, процветает, и ты от зависти несёшь всякий вздор?]
[Ты что, не слышал, что только что сказал председатель Ким? Скоро утвердят актёров, работа над сценарием уже идёт...]
[Ну, тогда дальше этого дело не пойдёт.]
Директор Юн холодно оборвал его. Из-за его решительности, наверное, снова воцарилась тишина, и все взгляды устремились на директора Юна. Особенно глаза председателя Кима блестели по-змеиному, словно он готов был его сожрать.
[«Дальше этого не пойдёт»? Ты хочешь сказать, что я не способен на большее?]
Бросив это небрежно, он тут же добавил короткую фразу:
[Если, конечно, получите разрешение.]
[Разрешение? Какое ещё разрешение?]
Председатель Ким быстро переспросил, но директор Юн лишь загадочно улыбнулся, выдерживая паузу. И когда уже кто-то собрался снова повысить голос, он медленно открыл рот.
[Председатель Ким, вы ведь не читали это произведение.]
Я сразу понял, что под «этим произведением» он имеет в виду оригинал дорамы. Все, видимо, тоже догадались об этом, и в наступившей тишине директор Юн медленно обвёл взглядом каждого из оппонентов.
[Вы тоже никто этого не читал.]
На его утверждение никто специально не стал возражать. В голосе директора Юна звучала откровенная насмешка. Словно именно это они и упустили. Я вспомнил три толстых тома, которые прочитал. Почему так важно было прочитать оригинал? Ответ вскоре прозвучал из уст директора Юна:
[Если бы вы его прочитали, у вас бы и в мыслях не было сегодня на этом собрании предлагать моё увольнение.]
Председатель Ким спросил вместо остальных, хранивших молчание. И тут же его голос, от которого по коже пробежали мурашки, ледяной, продолжил настойчиво:
[Почему так важно прочитать это произведение? Что касается разрешения — мы уже составили договор, разрешающий использование прав на дораму. Раз у вашей Dream Entertainment есть права на дораму, то если вы намекаете на расторжение контракта без всякой причины, советую не лезть с пустыми угрозами. Этот контракт безупречен.]
[Верно. Этот контракт безупречен. Со стороны Dream Entertainment невозможно расторгнуть договор с Dream Planning без уважительной причины. Зная это, стал бы я по-дурацки поднимать вопрос о разрешении?]
В его вопросе слышалась насмешка, которую не мог не заметить никто. Он имел в виду разрешение не от Dream Ent., а от кого-то другого. Но какое ещё нужно разрешение? И у кого? Пока все терялись в догадках, директор Юн равнодушным взглядом обвёл оппозицию.
[Неужели никто из вас толком не прочитал произведение? Хоть кто-нибудь?]
Все лишь переглядывались между собой.
[Директор Юн, хватит нести чушь...]
[Песня, которая занимает центральное место в произведении.]
В этот момент в моей голове всплыла одна мелодия. Поп-песня, которую любил отец главного героя. И именно её слова стали подсказкой — на протяжении всех трёх томов герой разгадывал тайну, скрытую в тексте песни, чтобы найти отца. Она появлялась так часто, что даже я, плохо знающий английский, запомнил её наизусть. Как и следующие холодные слова директора Юна:
[К тому же эта песня проходит через всё повествование до оскомины.]
До оскомины. Это слово имело далеко не простое значение. Внезапно, словно окатило ледяной водой, в помещении воцарилась тишина. Директор Юн, обращаясь к застывшим оппонентам, извлёк суть разговора:
[Чтобы снять дораму, потребуется разрешение на использование этой песни.]
И снова скривил губы в усмешке:
[Которое вы, разумеется, ни за что не получите.]
Бах. Его голос прозвучал как молот, обрушившийся на экран. Экран продолжал работать, но казалось, что линза, снимающая зал заседаний, вот-вот треснет. Люди председателя Кима, не сводящие глаз с директора Юна, замерли, словно затаив дыхание, и широко раскрыли глаза в одинаковом изумлении. Но вскоре в их глазах медленно проступил шок.
Спустя долгое время кто-то тихо спросил — почему не получится. Директор Юн, взглянув на ледяное лицо председателя Кима, медленно повернул голову к спрашивающему. На экране его анфас стал виден чётче. В отличие от улыбки на губах, его глаза, обращённые к собеседнику, были холодны и непреклонны:
[Ах, да, я ведь купил смежные авторские права на эту песню в Корее. А именно — права на телевизионную трансляцию, ровно на 10 лет.]
Одновременно он медленно обвёл взглядом оппозицию и небрежно спросил:
[Кстати, ведь срок, на который Dream Planning может заниматься производством этой дорамы, составляет 10 лет, верно? Ой, что же делать. А я ведь совершенно не собираюсь давать разрешение на использование песни.]
Было видно, что его томный, словно скучающий голос вонзился в оппонентов, как лезвие. Даже у меня, не относящегося к противникам, по спине пробежали мурашки. Я смотрел на экран, но в голове беспорядочно всплывали его прошлые слова и поступки.
То странное выражение лица, когда я впервые услышал ту песню в его машине. Те дела, когда он говорил, что едет в Америку за чем-то «одолжить». Значит, то, что он не дал взаймы и из-за чего он мучился, — это были авторские права на песню? И с какого же момента он всё это планировал?
План — намеренно отдать всё остальное, а самому, используя только права на песню, о которой никто не подумал, которую все сочли мелочью, обрушить дело председателя Кима. А если производство дорамы уже идёт, и всё это окажется напрасным, то председатель Ким... В этот момент один из застывших оппозиционеров, с покрасневшим лицом, выкрикнул.
[...Песня? Да какая разница, не будем использовать эту песню — и всё! А? Ну, я прав? Эй, я спрашиваю, разве нет? Можно же взять другую песню!]
Тот, кто выкрикнул это в сторону директора Юна, обернулся к другим, словно ища подтверждения, но мужчина с побледневшим застывшим лицом не мог кивнуть. Хотя он и не читал книгу, но, видимо, понимал, насколько велика роль этой песни, и с трудом пробормотал:
[Эта песня — ключ к раскрытию сюжета.]
Честно говоря, это было даже больше, чем просто «ключ». Песня служила разгадкой всех тайн, и заменить её было абсолютно невозможно. Если бы поменяли песню, пришлось бы переписывать всё содержание. В этот момент председатель Ким прорычал что-то настолько грубое, что его едва можно было разобрать:
[Я не буду использовать твою грёбаную песню. Как ты смеешь пытаться схватить меня за горло из-за какой-то паршивой песни?]
[Из-за этой «паршивой песни» ваша голова, председатель Ким, полетит с плеч.]
[Чушь! Песню — можно подобрать что-то похожее.]
Его упёртость была настолько нелепой, что даже у меня вырвался бы смешок. И я невольно вспомнил вопрос директора Юна: «Вы ведь действительно не читали это произведение». Однако директор Юн не снимал улыбки и спокойно отвечал председателю Киму:
[Ну так напишем похожие слова.]
Директор Юн, словно от удовольствия, показал ямочки на щеках:
Можно ли подать в суд за то, что сделали нечто похожее? Пока я недоумевал, кто-то рядом с председателем Кимом простонал:
[Он собирается подать в суд за плагиат...]
Тогда директор Юн перевёл взгляд на того, кто пробормотал это:
[Хоть кто-то с мозгами. Впрочем, найдутся и те, кто подумает: «Ну и что, выиграем в суде — и делу конец». Хотите знать кое-что забавное? Меня не интересует, выиграю я или проиграю. Главное — время. Могу с уверенностью сказать: я готов тянуть судебную волокиту по обвинению в плагиате все 10 лет.]
Его медленный голос словно перекрывал все лазейки. Но это ещё не было концом.
[Однако знаете, что становится самой большой проблемой, если поменять песню?]
Внезапно он бросил вперёд папку с документами, лежавшую перед ним.
Папка каким-то чудом пролетела по воздуху и упала на длинный стол, напротив. Она уже было соскользнула и чуть не упала на пол, но один человек едва успел её перехватить. Наверное, ему было интересно, что же становится самой большой проблемой при замене песни. И тот, кто раскрыл папку, нахмурился.
[Это… ведь договор между Dream Entertainment и автором оригинала?]
Почему это? — спросил он взглядом, и директор Юн с досадой пояснил:
[Переверните страницу и посмотрите пункт третий. При заключении договора на права на экранизацию содержание может быть изменено только в пределах, разрешённых автором оригинала. Разумеется, есть и пункты, которые абсолютно нельзя менять. Один из них — песня.]
[Автор заявил, что, если песня будет изменена, договор на права будет аннулирован. Ну а теперь давайте взглянем на наш договор с Dream Planning.]
Директор Юн снова отправил файл.
Документы скользнули по столу и остановились точно перед тем, кто задавал вопросы. Тот, кто всё ещё изучал договор с автором, лишь неподвижным взглядом смотрел на новые бумаги, но не открывал их. Видимо, поэтому директор Юн пояснил более подробно:
[Если по вине производителя будут допущены ошибки, нарушающие договор с автором оригинала, контракт может быть расторгнут.]
Директор Юн повернулся к председателю Ким и легко подвёл итог:
[В соответствии с этим пунктом сообщаю вам, что контракт Dream Entertainment на производство дорамы с Dream Planning аннулирован.]
[Поздравляю, председатель Ким. Вам теперь будет ещё хлопотнее, чем раньше. Ведь вам придётся оплачивать колоссальные неустойки по договорам с телеканалами, рекламодателями, актёрами и так далее. Строительство съёмочной площадки можете продолжать. Оставьте её себе на память — используйте как загородный дом.]
Председатель Ким опрокинул стул, с багровым лицом вскочив с места. Его тело тряслось, словно осиновый лист, от неутолённой ярости. Только морщинистая рука, вцепившаяся в стол, чтобы не упасть, оставалась неподвижной.
[Ты, паршивец… Ты, ты посмел сделать это со мной…]
[Поэтому я вас и предупреждал. Нет бизнеса более рискованного, чем шоу-бизнес. Вы должны были учитывать такие риски. Впрочем…]
Усмехнувшись, он искоса взглянул на поднявшегося председателя Кима.
[Ваши убытки останутся беспрецедентным рекордом в истории индустрии развлечений.]
[Не смеши меня! Кх… Ты думаешь, я так и оставлю то, что ты обманул меня и провернул это дело?!]
Директор Юн впервые выругался грубо, но тут же снова улыбнулся.
[Это ты поднял шум, чтобы купить мои акции. Скажи, когда я просил тебя их купить?]
Председатель Ким внезапно схватился за сердце и пошатнулся. Тогда один из присутствующих, стоявших с остекленевшим взглядом, поспешно поставил стул и усадил его. Едва сев, председатель Ким, тяжело дыша, будто задыхался, приказал:
[Вышвырните этого ублюдка… Это всё, что вы сейчас должны сделать. Немедленно… Немедленно вышвырните его из компании!]
Однако, несмотря на слова председателя Кима, все только растерянно переглядывались, и никто не решался раскрыть рот. Директор Юн с интересом посмотрел на них и спросил.
[Кстати, сегодня ведь был пункт о моём увольнении с поста директора. Кто это? Кто из вас хочет, чтобы я ушёл?]
В отличие от недавнего, никто не решался раскрыть рот. Под холодным взглядом директора Юна они, похоже, постепенно осознавали реальность. Председатель Ким действительно потерял всё. Если производство дорамы Dream Planning сорвётся, ущерб будет колоссальным, а возможно, компания и вовсе закроется.
Или, как и сказал директор Юн, если придётся выплачивать ещё и неустойки, председатель Ким может мгновенно обанкротиться. Тогда и владельцы акций этой компании понесут огромные потери. Но помимо убытков была и другая проблема. Директор Юн, глядя на тех, кто не давал ответа, снова повторил свои недавние слова:
[Если никто не выскажется, перейдём к моему пункту. К вашему увольнению.]
Директора оппозиционной фракции одновременно резко повернули головы к директору Юну. В их глазах, ещё хранивших растерянность, застыло недовольство.
[Послушай. Ситуация внезапно обернулась так, но это не значит, что мы станем слушать того, у кого нет никакой власти…]
Прервал его президент Чон. Вслед за ним двое директоров из его стороны подняли руки и высказались за. У них на лицах было выражение, похожее на то, что у людей, напротив. Такое же искажённое, но это были лица, сдерживающие усмешку. Тогда кто-то грубо бросил:
[Президент Чон, так не годится. Вы что, сговорились за нашей спиной, чтобы вышвырнуть нас…]
Президент тихо, но резко окрикнул, и собеседник замолчал. Президент подался корпусом вперёд, вглядываясь в тех, кто сидел, напротив.
[Я хотел идти с вами до конца. Но ведь это вы первыми попытались меня вышвырнуть?]
Он обвёл всех взглядом и тихо вздохнул.
[Честно говоря? Я до сих пор хочу продолжать с вами. Потому что я поднял эту компанию до такого уровня.]
Кто-то спросил, и с другой стороны послышался ответ. Это был голос директора Юна, пропитанный смехом.
[Потому что я хочу вырезать вас всех до единого.]
Произнеся это, он поднял безучастные глаза.
[Знаешь, как я устал ждать, чтобы вычислить, кто из вас будет вилять хвостом перед таким, как председатель Ким, и создать возможность разом всех смести? Так что что бы ни говорил президент Чон, вы все уволены.]
В ответ на откровенное фамильярное обращение директора Юна кто-то возмущённо выкрикнул.
[Наглый ублюдок. Думаешь, ты самый умный, потому что обрушил Dream Planning из-за каких-то прав на песню? Думаешь, ты хозяин этой компании?]
Ответив так легко, что уши отказывались верить, он отодвинул стул и поднялся с места. Затем, сверху вниз глядя на людей, мельком перевёл взгляд. Его взгляд упал на мужчину в очках — представителя компании H.
[Скажите-ка. Вам ведь поручили не высказывать никакого мнения по управлению компанией, верно?]
Представитель спокойно кивнул. Тогда директор Юн спросил:
[До какого срока действует это поручение?]
Срок? Все с недоумением переглянулись, а представитель, по привычке поправив очки, поднял голову.
[До сегодняшнего дня. Мне сказали, что с завтрашнего дня крупнейший акционер компании меняется, и после этого моя роль больше не нужна. И насколько мне известно, новый крупнейший акционер компании...]
Голова представителя, под недобрыми взглядами всех присутствующих, повернулась в одну сторону. Это были слова, которые для оппозиционной фракции должны были стать ужасающим кошмаром.
Чей-то сдавленный вздох послышался через динамики. Это был голос одного человека, но можно с уверенностью сказать, что точно такой же звук раздался внутри оппозиционной фракции, особенно у председателя Кима, чьи глаза расширились так, будто готовы были лопнуть. Осознавая, что они полностью проиграли этому молодому наглецу, который свысока взирал на них с противоположной стороны.
[А... как? Ты стал крупнейшим акционером той компании...]
От председателя Кима донёсся едва различимый, почти неразборчивый вопрос. Его морщинистое лицо побледнело и не выглядело живым. Неудивительно, что он не верил. Если бы дело ограничилось лишь крахом Dream Planning, с этим можно было бы ещё бороться, но, если противник обладал такой финансовой мощью, с которой невозможно тягаться — это совсем другое дело. Однако собеседник, устроивший эту невероятную развязку, отвечал с явной скукой:
[Хозяин той компании сам поднял шум, предлагая мне компанию, я просто взял её.]
Разве такое бывает? Я и сам хотел было сказать это, но, в отличие от людей на экране, не смог произнести вслух. Затем директор Юн, глядя на тех, кто, казалось, замер в оцепенении, отдал приказ:
[Если поняли ситуацию, немедленно собирайте вещи и убирайтесь из моей компании.]
[Это было более долгое совещание, чем я ожидал, но для меня, казалось, прошло всего несколько минут. Экран превратился в настоящий базар — кто-то вставал и возмущённо протестовал, кто-то сидел с остекленевшим взглядом и не мог подняться, кто-то бежал к президенту Чону, умоляя о чём-то. Но среди всего этого хаоса мой взгляд был прикован только к одному человеку — к директору Юну, который снова сел на своё место.
Он смотрел на председателя Кима напротив. Как и в самом начале их словесной дуэли, председатель Ким тоже смотрел на него, но в моих глазах он выглядел так, будто держался из последних сил. Рука, сжимающая грудь, и всё ещё дрожащие плечи. Даже когда голоса смешивались, а люди, мелькая, заслоняли экран, я не мог оторвать взгляд от ноутбука.
«Он и правда похож на мать», — раздался бормочущий голос, и я только тогда вспомнил, что здесь, кроме меня, находится ещё и роуд-менеджер.
Теперь, когда я вспомнил, кажется, я уже слышал, что он знает её. Роуд-менеджер тоже не отрывал взгляда от ноутбука и молча кивнул.
— Ага. Мать Джей тоже была очень страшным человеком.
Услышав это дважды, я наконец поверил. Мне вдруг стало любопытно, какой же она была, но роуд-менеджер заговорил, словно погружаясь в воспоминания:
— Но когда она была доброй, то была по-настоящему доброй. К тем, кому однажды открыла своё сердце, она была великодушна.
И тут же, словно мучаясь, пробормотал: «А Джей унаследовал только страшные черты». Но в его словах я уловил кое-что странное. Все его описания были в прошедшем времени. И я окончательно понял это из его следующей фразы:
— Если бы она была жива, она бы, увидев это, усмехнулась и сказала: «И это всё, чем ты хвастаешься?»
Я молча смотрел на него, погружённого в воспоминания, и медленно спросил:
Да, он кивнул и перевёл взгляд в пустоту. Мне показалось, что в его глазах мелькнула какая-то тоска, но вскоре они снова стали обычными — рассеянными.
— Пять лет назад. Говорят, от рака. Она умерла в Америке, но хотела, чтобы прах был захоронен в Корее, поэтому Джей приехал в Корею пять лет назад. Когда прах помещали в колумбарий, я впервые увидел Джея.
Пять лет назад. Роуд-менеджер тогда поссорился с ним, президент Алис впервые увидел его взрослым — всё это было пять лет назад. И тогда же я встретил его.
Я с трудом прочистил горло, голос странно не слушался.
— Сколько дней он пробыл в Корее тогда?
Мой вопрос, видимо, оказался неожиданным, роуд-менеджер на мгновение задумался, а затем ответил:
— Насколько я знаю, он оставался всего три дня.
Да, недолго. Настолько нелепо коротко, что в это невозможно было поверить. И вот за это время он встретил меня?
От удивлённого вопроса я только тогда осознал, что улыбаюсь. Но ничего, кроме улыбки, у меня не выходило. Потому что я понял: если бы его мать не умерла, а моя мать осталась жива — мы бы никогда не встретились. Я покачал головой, ответив роуд-менеджеру, что ничего особенного, и перевёл тему.
— А можно спросить, как вы познакомились с матерью Джей?
— А, я был её телохранителем. Точнее, телохранителем её отца — депутата.
И затем он пробормотал, будто говоря сам с собой:
— Когда у меня были трудные времена, депутат очень помог мне. Поэтому пять лет назад я пошёл попрощаться с его дочерью... А после того, как прах был захоронен, Джей вдруг набросился на меня: «Говорят, ты такой крутой?» — и начал задираться. Я подумал, что он пытается забыть о горе, поэтому принял вызов, но этот парень и правда хотел драться! А оказалось, что он уже давно пережил смерть матери, а в Корею приехал просто потому, что ему было лень и всё раздражало, и он хотел подраться. Если бы я знал, сбежал бы, но он так отчаянно нападал, что...
Роуд-менеджер, который каждый раз, стоило заговорить о том времени, начинал бормотать, выглядел по-настоящему печальным. И его вывод, как всегда, сводился к одному:
— У меня до сих пор колени ноют.
И он уставился на меня в упор.
— …Передам Юн Джею, что у вас колени болят.
Впервые с тех пор, как я его знал, его лицо прояснилось. Пока мы обменивались репликами с очередной несчастной жертвой этого психопата, зал заседаний постепенно пустел. Когда я повернул голову, люди, похожие на охранников, уже выволакивали тех, кто из оппозиции, крича и сопротивляясь. Но, судя по тому, что им были даны инструкции заранее, председателя Кима не трогали.
За дверью в кадре с грохотом закрылась, и в зале остались только председатель Ким и директор Юн. Директор Юн, словно только этого и ждал, поднялся с места. Скрип. Отодвинув стул, он обошёл стол и направился к председателю Ким. Тот, всё ещё бледный от ярости, не мог сдержать гнева.
Смертоносный взгляд, которым он сверлил приближающегося директора Юна, выдавал его нежелание признавать поражение. Директор Юн остановился прямо перед председателем Ким, и перед этим мне почудилось, будто он мельком взглянул в камеру. Но его голос быстро заставил забыть об этом.
[Похоже, вам нужна помощь, чтобы встать. Не позвать ли кого-нибудь? Ах, может, вызвать того здоровенного парня, который всегда вас сопровождал?]
Поняв, что он говорит о Бешеном Псе, я подался вперёд, сосредоточившись на экране. Но реакция председателя Кима была странной. Лицо на миг исказилось. Я подумал, что, возможно, он вспомнил, что Бешеный Пёс, должно быть, серьёзно пострадал, однако его слова опровергли мои догадки.
[Этот парень... Неужели это ты его переманил?]
Я вздрогнул от удивления и посмотрел на директора Юна, но видел только его профиль, и выражение лица было не разобрать. Однако голос оставался таким же, как всегда — холод, прикрытый любезностью.
[Переманил? Разве он куда-то уходил?]
[Это ты. Ты забрал его с места происшествия одного. Почему? Оставил всех остальных, а его одного забрал...]
Директор Юн внезапно окликнул его, обрывая на полуслове. И, склонив голову набок, опустил взгляд на грудь председателя Кима.
Председатель Ким с недовольным видом сильнее сжал край стола.
[Не твоя забота, беспокойся лучше о своём сердце. Я тебя так просто не оставлю...]
Я вздрогнул от удивления и посмотрел на директора Юна, но видел только его профиль, и выражение лица было не разобрать. Однако голос оставался таким же, как всегда — холод, прикрытый любезностью.
[Переманил? Разве он куда-то уходил?]
[Это ты. Ты забрал его с места происшествия одного. Почему? Оставил всех остальных, а его одного забрал...]
Директор Юн внезапно окликнул его, обрывая на полуслове. И, склонив голову набок, опустил взгляд на грудь председателя Кима.
Председатель Ким с недовольным видом сильнее сжал край стола.
[Не твоя забота, беспокойся лучше о своём сердце. Я тебя так просто не оставлю...]
[Я слышал, у вас стоит кардиостимулятор. Надо быть осторожнее.]
Кардиостимулятор? Я не знал этого слова, но понял, что это как-то связано с сердцем председателя Кима.
[Как ты смеешь давать мне советы, кому быть осторожным?]
Председатель Ким холодно бросил это, и даже я мог заметить, что директор Юн улыбнулся. Ямочки на его щеках стали отчётливо видны.
[Мне интересно: говорят, сейчас большинство электронных устройств почти не влияют на кардиостимуляторы? А как насчёт тех, что не относятся к «большинству»? Они могут его остановить? А если он остановится...]
Я точно видел это в тот момент. Хотя председатель Ким был маленьким на экране, я отчётливо заметил, как дрогнули его плечи. Директор Юн, должно быть, видел это вживую, но сделал вид, что не замечает, и продолжил говорить. С явной усмешкой в голосе:
Через мгновение экран ноутбука погас. Последним кадром был председатель Ким, оставшийся в одиночестве, — он схватился за сердце и тяжело дышал. Но его взгляд был прикован к двери, в которую вышел этот психопат, и в нём горела смертельная ненависть. Монитор погас, но ядовитый взгляд председателя Кима всё ещё стоял перед глазами, как послесвечение.
Я с трудом оторвал взгляд от монитора. Затем, посмотрев на роуд-менеджера, спросил:
— А в этом мире бывает небесная кара?
Он наклонил голову и уставился на меня, словно спрашивая, с чего вдруг такой вопрос.
«Кто-то сказал: небесной кары не существует, но воздаяние за поступки есть. Поэтому мир интересен. Я думаю так же. И поэтому… хотя нож, которым я ранил другого, вонзился в меня самого, мне не было зло — скорее, просто спокойно. Слова о том, что месть порождает месть, меня не пугают. Если бы сейчас, когда я открою дверь палаты, ворвался бешеный пёс, который меня ударил, я бы снова взял нож и без колебаний бросился на него».
«Но… раз это касается не моего дела, мне не по себе».
Роуд-менеджер некоторое время разглядывал меня, затем слабо улыбнулся.
«Тхэмин-сси, у вас мягкое сердце».
«Из-за того, что я не могу оставаться спокойным, когда речь о чужой мести?»
Роуд-менеджер покачал головой и заговорил спокойным голосом:
«Из-за того, что вы мстите ровно настолько, насколько месть порождает новую месть».
«Жестокий человек не оставляет лазеек в мести. Это просто война. Убить всех противников».
Голос Роуд-менеджера, невозмутимо говорящего о смерти, охладил воздух. Возможно, дело было в его улыбающемся лице.
«Объект мести — просто кусок мяса».
Я затаил дыхание и посмотрел на него. Заметив, что я оцепенел, он почесал затылок и пробормотал: «Похоже, я тебя напугал». А затем перевёл взгляд на окровавленное одеяло, которое бросил ранее.
«Поэтому, Тхэмин-сси, вам лучше сначала беспокоиться о себе. Я из-за сломанной руки пять лет терпел преследование, а вы, говорят, порезали запястье Джею?»
Услышав эти слова, я снова вспомнил ту сцену, и меня опять захлестнула тошнота. Но теперь вместе с ней поднялась и злость. Безумный ублюдок. Он смеётся, делая то, от чего у меня при одной мысли трясутся руки и кружится голова.
Не успел я оправдаться, как роуд-менеджер схватил меня за руку.
«Прости. Даже если меня заточат в заложники, я правда не смогу тебе помочь».
Роуд-менеджер, судя по всему, пришёл только для того, чтобы показать мне совещание высшего руководства, и как только оно закончилось, сразу покинул палату. Он оставил мне ноутбук со словами: «Посмотришь, когда будет скучно». Но перед уходом он спокойно оглядел палату и пробормотал:
«Может, придут гости, так что надо будет принести попить, когда зайду в следующий раз».