День защиты детей на третий день обучения в младших классах средней школы
Главы: 135, 136, 137, 138, 139
Разумеется, никакой свадьбы не было и в помине. Ся Люи целый месяц мучительно сдерживался, не находя себе места. В день свиданий в конце месяца Хэ Чусань снова пришёл. На этот раз он не носил никаких золотых очков, был одет в повседневную рубашку, волосы мягкие и пушистые, чёлка нежно спадала на лоб, нежные и спокойные черты лица — всё те же, что и раньше. Только он всё время опускал глаза и отказывался смотреть на Ся Люи.
Ся Люи осторожно коснулся его руки, но Хэ Чусань отдёрнул её.
— А Сань, прости меня, я перед тобой виноват.
— Мы договорились быть вместе всю жизнь, даже если ты здесь, мы всё равно вместе. С какой стати ты бросаешь меня? Почему ты не хотел меня видеть? Более четырёх лет, тысяча четыреста восемьдесят два дня, — неужели у тебя хватило жестокости так поступить?
— Тебе не следует меня ждать, ты…
— Ждать тебя или нет — это моё дело! — Хэ Чусань поднял голову, перебив его, и острый взгляд вонзился прямо в глаза Ся Люи. — Кто дал тебе право решать за меня? Ты что, считаешь себя великим, Ся Люи? Решать за чужие чувства, выдумывать чужое счастье — разве не так ты поступил с Цинлуном тогда?!
Ся Люи мгновенно побледнел и застыл на месте. Хэ Чусань понял, что сорвался, и схватил его за руку:
— Прости! Я не должен был так говорить! То… то был выбор самого Цинлуна, ты не мог его принудить, это он сам решил отпустить.
— Нет, ты прав, — глухо произнёс Ся Люи. — Я подлец. Я не должен был так с тобой поступать. Эти четыре года я упустил, я тебя подвёл.
Он крепко сжал руку Хэ Чусаня, прижал её к своей дрожащей груди, затем слегка приподнялся и, полный раскаяния и нежности, поцеловал Хэ Чусаня.
Хэ Чусань ответил на поцелуй чуть ли не вдесятеро яростнее. Губы и языки сплелись, раздались влажные звуки. Ся Люи постепенно встал на колени на столе и обнялся с поднявшимся Хэ Чусанем.
За дверью раздался громкий кашель — знак, чтобы они вели себя поскромнее, всё-таки в камере висят камеры наблюдения.
Ся Люи с неохотой отпустил Хэ Чусаня и сел обратно на стул, на шее красовался свежий след от укуса, из ранки сочилась кровь. Не сказать, чтобы обиды не было, — Хэ Чусань кусал так свирепо, словно хотел живьём вгрызться в его плоть.
— Ждать меня или нет — твоё право, — тихо сказал Ся Люи, глядя ему в глаза. — Я больше никогда не скажу глупостей о расставании. Но если однажды ты решишь, что ждать больше не хочешь, то…
Он встретил пронзительный взгляд Хэ Чусаня, его губы дрогнули, но вдруг его лицо перекосилось, и он зло выпалил:
— Какое к чёрту право! Щенок! Посмей только сойтись с другим — выйду — шкуру с тебя спущу!
Хэ Чусань облизнул окровавленный уголок губ и улыбнулся:
Он достал сверкающий бриллиантовый перстень, протянул руку Ся Люи и сказал:
— Надень его на меня, мой господин.
Через несколько дней, 1 июля, Гонконг вернулся в лоно Родины. Ся Люи вместе с другими заключёнными стоял на площади перед маленьким телевизором и смотрел церемонию поднятия флага. С тех пор Хэ Чусань навещал его в тюрьме каждый месяц и часто писал письма — до того сладкие и томные, что у Ся Люи от них сводило скулы, а по ночам он тайком забивался под одеяло и снимал напряжение в одиночку.
Синьсинь тоже иногда приходила со старшим братом проведать «невестку». В 1999 году она вышла замуж за иностранца и родила маленькую голубоглазую светловолосую дочку. Крошке, которой только что исполнился годик, дядя поднимал на руках, и через стекло новой изолированной комнаты для свиданий она впервые увидела своего дядюшку-мужа. Малышка так обрадовалась, что глазки превратились в щёлочки, и она обмочила дядю с ног до головы.
Календарные листы переворачивались один за другим — страница за страницей, и наступил XXI век. В тюрьме построили новые камеры — больше не было общих казарм на несколько десятков человек. Ся Люи получил одиночную камеру, где у него появилось больше простора для уединённых занятий, а под подушкой лежала целая стопка писем и фотографий его мужа. В 2002 году Дабатоу вышел на свободу по окончании срока — из банды «Сяоцитан» в тюрьме остался только Ся Люи. Правда, у него ещё был старый приятель Хромой Ша. Бывшие главари каждый день препирались: один хвастался внучкой, другой — своей любовью, и так они ссорились и мирились год за годом.
В 2006 году в тюрьме провели реформу: открыли новый компьютерный класс и техническую мастерскую. Заключённые могли в свободное время осваивать технологии, получать дипломы онлайн, чтобы после освобождения быстрее адаптироваться к жизни и зарабатывать честным трудом. Ся Люи ради интереса записался на курсы английского и каждый день сидел, запинаясь, зубрил словарь. Хромому Ша в тот год стукнуло шестьдесят, волосы совсем поседели, учиться ему уже не хотелось — он каждый день дымил сигаретой, хрипло напевал частушки и мешал Ся Люи заниматься.
Первого июня того же года Ся Люи как обычно получил открытку с нарисованной от руки праздничной открыткой-тортом. Он поднял её через стекло, показывая Хэ Чусаню, и сказал в трубку:
— Мистер Хэ, can you draw it gooder? Найди себе учителя рисования, за столько лет ни капли прогресса!
— Надо говорить «can you draw it better», — поправил Хэ Чусань. — Я каждый день просто зашиваюсь, у меня нет времени учиться рисовать.
— А время на спортзал есть? — Ся Люи посмотрел на его крепкие руки, обтянутые рубашкой.
— Конечно, надо держать форму. Когда ты выйдешь, мне уже сорок пять стукнет. Без тренировок никак. Ты мне ещё должен «поезд-закуску».
— Когда я выйду, мне уже сорок восемь будет. Не мучай меня, а?
— Не бойся, у геев и в сорок лет — самый сок. Кстати, маски для лица, что я тебе недавно посылал, использовал?
— Слишком по-гейски! Выбросил!
— Только посмей! Достань и намажь!
Ся Люи вышел из комнаты для свиданий и, довольный, потрусил обратно на баскетбольную площадку. Старую площадку, которой уже несколько десятков лет, недавно отремонтировали и заново покрасили. Под палящим солнцем от неё исходил густой едкий запах краски. Хромой Ша сидел в тени с сигаретой в зубах и, морща старое лицо, наблюдал, как несколько новеньких малолетних бандитов посреди площадки устроили массовую драку.
Ся Люи плюхнулся рядом с ним на задницу, раскрыл словарь и принялся бормотать, листая страницы:
— Глянь на них, — сказал Хромой Ша, глядя на молодёжь, которая дралась под палящим солнцем. — После работы у них ещё силы драться. Прямо как мы в молодости, ох и здоровые же были!
— Никаких «мы», — возразил Ся Люи. — Я до сих пор молодой. У геев и в сорок лет — самый сок, понял?
— Ага, понял. Ждёшь не дождёшься, когда выйдешь и вскроешь своему муженьку бутончик.
Они так переругивались, а тем временем дерущиеся парни с криками и воплями неслись прямо на них. Ся Люи и Хромой Ша лениво сидели на месте, не желая уступать дорогу, и равнодушно наблюдали за потасовкой. Один из парней споткнулся о длинные ноги Ся Люи, упал, вскочил и, чертыхаясь, уже занёс кулак, чтобы ударить его, но не успел он размахнуться, как несколько земляков подхватили его под руки и оттащили в сторону.
— Не трогай его, не трогай! — донеслось издалека по ветру. — Это же тот самый «Кровавый Асура с двумя ножами», что несколько лет назад наводил ужас на весь преступный мир! Говорят, он однажды в бане в одиночку два десятка человек замочил…
Хромой Ша выпустил струю дыма и усмехнулся:
— Врут как дышат! Чем дальше, тем нелепее! А я помню, как тебя какая-то шпана разделала под орех. Если бы не тот парень, похожий на Цинлуна, ты бы уже давно ноги протянул!
— А ты в те времена голым задом был привязан к столбу — и смеешь надо мной смеяться?
— Ох, старость — не радость! — вздохнул Хромой Ша, похлопывая по ноющим коленям. — И задница уже обвисла!
Ся Люи торжественно захлопнул словарь и решил, что сегодня вечером обязательно сделает лишнюю сотню приседаний и заодно намажет ту самую дорогую маску на ягодицы.
Этой ночью Ся Люи лежал на койке в своей одиночной камере, уткнувшись лбом в фотографию своего мужа, и старательно массировал свои всё ещё довольно аппетитные ягодицы, готовя их к встрече с супругом. Внезапно его до смерти перепугала пронзительная сирена! От неожиданности он так сжался, что мускулы ягодиц заклинили пальцы! Он извивался под одеялом, пытаясь высвободиться, а из соседней камеры донёсся голос Хромого Ша:
— Я уже не сплю! — крикнул в ответ Ся Люи, чувствуя себя прескверно. Пальцы всё ещё не вылезали, а без должной «вспашки» эта давно пересохшая земля совсем затвердела.
Густой чёрный дым пополз по коридору с того конца.
— Пожар! Пожар! — закричали заключённые из дальних камер.
— Би-и-ип! Би-и-ип!! — завыла пожарная сигнализация, автоматическая система разблокировала двери, и камеры одна за другой открылись. Заключённые начали осторожно выглядывать наружу. Дежурные охранники закричали издалека:
— Пожар! Спасайтесь!! — пронзительно завопила чья-то истеричная глотка. Заключённые гурьбой рванули вперёд, сбили с ног охранников, прорвались через железные ворота и высыпали наружу, к площади!
Хромой Ша, прихрамывая, запрыгал к камере Ся Люи и забарабанил в дверь:
Ся Люи наконец высвободил злополучные пальцы и лихорадочно запихивал фотографии и письма Хэ Чусаня в наволочку. Хромой Ша ворвался в камеру и схватил его за руку:
— Подожди! Мой нефритовый Будда! — Ся Люи принялся рыться в умывальном тазу, где оставил украшение, сняв его перед душем, и наскоро надел его на шею.
— Ах ты, бестолковый! — выругался Хромой Ша. Ся Люи подхватил набитую письмами наволочку, сунул её в руки старику и скомандовал:
Хромой Ша не договорил — Ся Люи пригнулся, подхватил его и закинул себе на плечо. Старого и тощего Ша он взвалил на себя как мешок и бросился к выходу.
— Помедленнее, помедленнее, меня сейчас вырвет... — застонал Хромой Ша у него на плече.
— Только попробуй выблевать в мою наволочку!
В тюрьме замкнуло высоковольтные провода, и из-за сильного ветра за считанные минуты вспыхнуло огромное пламя. Бо́льшая часть зданий оказалась в огне, заключённые и охранники в панике метались кто куда, на площади царил полный хаос. Группа заключённых воспользовалась суматохой и бросилась штурмовать главные ворота. Охранники у ворот, надрывая глотки, дали предупредительные выстрелы в воздух, но через мгновение их сбили с ног и затоптали толпой. Охранники на стенах хотели открыть огонь, чтобы помочь своим, но в темноте невозможно было разобрать, где свои, а где чужие.
Ся Люи, тяжело дыша, опустил Хромого Ша на землю посреди площади. Едва коснувшись ногами земли, Ша запрыгал в сторону ворот:
Не успел он сделать и пары прыжков, как Ся Люи дёрнул его обратно. Ша заволновался:
— Ты что, дурак?! Воспользуйся случаем — бежим!
— Это ты дурак?! Иди в огонь — людей спасать! — заорал Ся Люи.
Ся Люи указал рукой на дежурное здание охраны, которое загорелось первым и горело сильнее всего. Огонь, казалось, полыхал прямо по кончикам его пальцев.
— Подержи мою подушку! — Ся Люи уже убегал, даже не обернувшись, прямо в самое пекло!
— Ты с ума сошёл?! Ся Люи! Эй! Эй!! — Хромой Ша в отчаянии топал ногами. Он обернулся на ворота — через них уже прорвались и сбежали несколько десятков заключённых. До освобождения ему оставалось ещё семь-восемь лет. Если не рискнуть и не сбежать сейчас, так и можно было сгнить здесь заживо! Он метался на месте, как муравей на раскалённой сковороде, сделал несколько кругов и наконец, тяжело вздохнув, кинулся вдогонку за Ся Люи.
Запыхавшись, он добежал до входа в дежурное здание. У самой двери, кашляя и отплёвываясь, лежал перепачканный сажей охранник — тот самый, которого только что вышвырнул оттуда Ся Люи. Хромой Ша поспешно положил драгоценную подушку Ся Люи на землю, подбежал к охраннику и оттащил его подальше от дыма.
Убедившись, что охранник в безопасности, Ша обернулся за подушкой — и остолбенел: сильный ветер разметал письма и фотографии по всей земле, и, прежде чем он успел их собрать, порыв урагана подхватил их и взвил в небо! Даже фотография с кубиками пресса мужа Ся Люи, словно осенний лист, унеслась вдаль по ветру...
— Конец, конец! Сяо Лю меня убьёт! — простонал Хромой Ша. — Да и чёрт с ним, отдам свою старую шкуру ему в уплату! — Он отчаянно завопил, чтобы придать себе храбрости, и захромал прямо в огонь: — Сяо Лю! Где ты?! Твой старый брат Ша идёт тебя спасать! А-а-а-а—!!
Из огня вылетела чёрная тень, вся в искрах! Она налетела на Ша и сбила его с ног! — Моя задница!! — заорал Хромой Ша, катаясь по земле.
Человек пошатнулся от столкновения, отступил на несколько шагов, прежде чем восстановить равновесие, и стряхнул с себя горящее одеяло. Хромой Ша присмотрелся — это был Ся Люи, весь чёрный от копоти!
Ся Люи тяжело дышал и опустил на землю мужчину, которого нёс на спине. Без сознания, тот откинул голову набок, и Ша разглядел его лицо — это был начальник тюрьмы, который в ту ночь нёс дежурство.
Апрель 2007 года. За выдающиеся заслуги во время прошлогоднего пожара и многолетнее примерное поведение Ся Люи сократили срок на три года, и в мае того же года он был досрочно освобождён условно-досрочно. Хромой Ша тоже получил два года скидки за спасение людей и благодаря хорошему поведению и преклонному возрасту с немощным здоровьем был переведён на отбывание наказания вне тюрьмы.
Май в Гонконге. Морской бриз ласков, раннее летнее солнце тепло и беззаботно. Сорокадвухлетний Ся Люи, сжимая под мышкой новый англо-китайский словарь, широким шагом пересёк ворота тюрьмы — вольный и раскрепощённый.
Хэ Чусань, в элегантном белом костюме, ждал его один у ворот. Он пригнал жёлтый Lamborghini, стоял, засунув руки в карманы, прислонившись к машине, морской ветер трепал его мягкую чёлку. Его нежное, красивое лицо всё такое же, как прежде. Он улыбнулся, глядя, как Ся Люи идёт к нему, и с джентльменской учтивостью открыл ему дверцу.
Однако Ся Люи остался недоволен. Он нахмурился, садясь в машину, и спросил:
— А где Сяо Ма? Где Дундун? Эти двое прохвостов бросили меня и сами развлекаются?
— Ждут нас на берегу моря, — ответил Хэ Чусань и, взяв с заднего сиденья букет алых роз, сунул его в руки Ся Люи.
— А что мы будем делать на берегу?
Хэ Чусань наклонился и поцеловал его:
Ся Люи схватил его за руку, не давая сесть за руль, и жадно, взахлёб принялся целовать. Не обращая внимания ни на что, они принялись за дело прямо на передних сиденьях машины. Пиджак Хэ Чусаня был стянут, футболка Ся Люи задрана почти до груди, обнажив напряжённый, подрагивающий живот, а маленькие соски от щипков возбуждённо торчали. Но внезапно раздалась навязчивая музыкальная трель.
— Что это? — спросил Ся Люи, весь во власти желания, тяжело дыша.
Ся Люи с кислой миной сел прямо и покорно ждал, пока Хэ Чусань ответит. Тот нажал кнопку приёма вызова, и из динамика раздался мощный, зычный голос отца Хэ:
— Вы, два паршивца, почему ещё не приехали?! Это Ся Люи опять там распускает руки?! Скажи ему, чтобы немедленно натянул штаны и дул сюда!
— … — Ся Люи молча застегнул своему супругу ширинку и подтянул брюки.
— Хорошо-хорошо, мы уже едем, — примирительно сказал в трубку Хэ Чусань. Положив телефон, он укусил покрасневшую щёку Ся Люи. — Сначала пройдём по красной дорожке, а вечером я съем тебя целиком. Вечером я хочу «поезд-закуску».
— Да когда ты уже перестанешь об этом думать?!
— Не только об этом. Я за эти годы ещё кучу новых поз придумал. После свадьбы будем пробовать потихоньку все.
Машина поехала по горному серпантину. За окнами буйная зелень, вдалеке бирюзовое море сливается с лазурным небом. Ся Люи протянул руку и сжал левую ладонь Хэ Чусаня, где блестело обручальное кольцо. Их пальцы переплелись и крепко сжались.
Отныне — никогда больше не расставаться.
— И с кем же это ты за эти годы разрабатывал новые позы?
— Кхм… я заказал себе твою силиконовую куклу в натуральную величину.
— А чего ты так похотливо улыбаешься… Что ты с ней делал…
Глава 136 Бонусная глава 1: История маленького коня (1)
Солнце клонилось к закату, заливая всё вокруг золотом. Бурный поток у подножия невысокого склона делал поворот и устремлялся вдаль, к золотистой линии горизонта.
На берегу росла роща помело́вых деревьев. Тяжёлые, крупные плоды низко свисали с ветвей, источая тонкий фруктовый аромат.
Одна рука, вся в грязи и царапинах, ухватилась за плод помело, потянула вниз — но тот не поддался. Тогда к руке присоединились две сильные руки, обхватили помело и с силой дёрнули, сорвав его с ветки, и плод упал в объятия.
Мужчина был высок и крепко сложен, но спина его сгорбилась от усталости, одежда висела клочьями, вся в пятнах крови. Сорвав два крупных помело, он, спотыкаясь, побрёл вдоль реки и случайно увидел своё отражение в воде. Он остановился.
Он присел на корточки у реки, зачерпнул воды и как следует растёр голову, смывая грязь и тину. Из-под слоя грязи показалось лицо с выразительными глазами, жёсткими, мужественными чертами — по-настоящему мужское. Подбородок зарос щетиной, под левым глазом тянулся длинный и узкий, зловещий шрам, придававший ему свирепый и необузданный вид.
Он опустил в воду руки, покрытые засохшей кровью, и тоже отмыл их. Затем, покопавшись, подобрал с земли острый камешек и сунул его в карман штанов. Подхватив под мышку по одному крупному помело, он, пошатываясь, побрёл дальше. Пересекая поле, он вышел к старой заброшенной деревянной хижине. Толкнул прогнившую, затянутую паутиной дверь, сделал несколько шагов внутрь и в изнеможении плюхнулся на грязную деревянную кровать, на которой было лишь немного соломы.
На кровати, скорчившись, лежал кто-то ещё и никак не реагировал на его появление — как труп, неподвижно. Мужчина не обращал на него внимания. Достав из кармана острый камень, он принялся очищать от кожуры помело, достал душистую, сочную мякоть и с жадностью впился в неё лицом.
Проглотив больше половины плода, он наконец перевёл дух. Приподнял руку и хлопнул соседа по заду.
— Эй? Ты там живой? Вставай, поешь.
Ответа не последовало. У него не было сил даже растолкать этого человека, он только протянул руку к его лицу, чтобы проверить, дышит ли тот. Убедившись, что дыхание есть, он завалился на кровать, подвинул тело к стенке и, прикрыв глаза, провалился в сон.
Сяо Ма, неся на спине нефритового Гуаньинь, два дня блуждал по ущелью, пока не нашёл это убежище. Его сон был тяжёлым и дурманящим — он проспал от заката до рассвета и очнулся только на следующее утро, разбуженный позывами мочевого пузыря. Он с трудом поднялся, голова была тяжёлой, ноги ватными, вышел из хижины и, прислонившись к деревцу, щедро его удобрил. Едва переставляя ноги, он вернулся внутрь. Юй Гуаньинь по-прежнему лежала, скрючившись в углу кровати, не шевелясь.
Он подошёл, перевернул Гуаньинь, проверил дыхание, потрогал лоб и щёки — и понял, что она горит, как головёшка.
Он быстро стянул с неё всю одежду. Ткань, пропитанная кровью, грязью и потом, то намокала, то высыхала, и теперь почти превратилась в корку; он кое-как разодрал её и швырнул в сторону. Погремел по дому, нашёл глиняный кувшин с отбитым краем, сходил к реке, набрал воды, оторвал от своей рубашки кусок почище и принялся обтирать Гуаньинь. Несколько ран уже загноились — в жару мухи и комары лезли изо всех щелей ветхой хижины и кружили над ними с противным жужжанием.
Он прикрыл её раны корками помело, закидал соломой обнажённое тело, а всю испачканную одежду и грязную воду вынес наружу. Пару раз раздражённо прошёлся вокруг дома, выругался сквозь зубы и поспешно ушёл.
Сяо Ма, перепачканный и растрёпанный, перелезал через заборы, пролезал в собачьи лазы — обошёл три соседних двора. Ни денег, ни лекарств он не нашёл, зато стащил несколько чистых вещей, тонкое одеяло и курицу-несушку. Вещи обмотал вокруг пояса, курице связал клюв, завернул в одеяло, взвалил на спину и, озираясь, направился к дому в конце деревни — трёхэтажному, явно богатому.
Взобравшись на дерево, перемахнул через стену, огляделся — никого. Тогда на цыпочках проскользнул в дом, обыскал первый этаж, второй, третий. Под курицу напихал мелких пузырьков и склянок, за пояс затолкал горсть золотых и серебряных побрякушек и наконец в шкафу на третьем этаже нашёл аптечку. Открыл — сплошные надписи по-тайски, ни слова не понять.
Он хмуро перебирал пузырьки, как вдруг за спиной послышался шорох. Он машинально обернулся и встретился взглядом с древней старухой, сидевшей у окна в инвалидной коляске и греющейся на солнце...
Старуха была стара до крайности — сухая, как трухлявое дерево. Глазами-провалами она уставилась на оборванца с космами, грязной щетиной и диким видом; её костлявая рука задрожала, и долька помело с глухим стуком упала на колени. Из соседней комнаты выскочила служанка средних лет, увидела эту картину и завопила благим матом:
Сяо Ма от испуга тоже взвыл, схватил аптечку и бросился наутёк! Служанка с метлой погналась за ним, вопя что есть мочи, а из разных углов дома высыпали парни и девушки — кто их знает, где они прятались до этого — и дружно взяли его в кольцо. Сяо Ма попытался обогнуть дом и перелезть через стену сзади, но не вышло; пришлось, скрипя сердцем, ломиться к воротам. Он подхватил одного паренька, что загородил ему путь с палкой, и бережно отставил в сторону, вышиб калитку и вылетел наружу. Прямо на улице несколько женщин сидели у порогов своих домов, болтали и раскладывали сушиться дольки помело. Сяо Ма пронёсся мимо них ураганом — а когда они опомнились, половины их заготовок как не бывало!
Тихая деревушка всколыхнулась. По тропинке вдоль реки мчался здоровенный мужик: под мышкой — деревянный ящик, в руках — связка сухих корок помело, на спине — курица. За ним, размахивая сельхоз инструментами, с проклятиями и воплями бежала целая толпа — несколько десятков человек, всё больше женщины, старики и дети, но вполне бодрые и крепкие. От тряски курица вырвала клюв из плена и во всё горло запела, аккомпанируя этой грандиозной погоне: «Ко-ко-ко! Кокококо! Кокококококо!»
Сяо Ма, измученный погоней, стал хватать золотые и серебряные побрякушки, что были у него на поясе, и разбрасывать их вокруг, как дождь цветов. Пока преследователи останавливались их подбирать, он спрыгнул в поле и, пользуясь ростом и длинными ногами, перешёл вброд речку и юркнул в рощу помело. Через миг его и след простыл.
К вечеру вернувшиеся с полей мужчины с лопатами, мотыгами и факелами прочесали всю деревню и наконец с грохотом ворвались в заброшенную хижину. Внутри — пустая аптечка да кровавые перья на полу. В хижине было пусто и холодно.
Юй Гуаньинь очнулась от аромата куриного бульона. Сидящий у костра Сяо Ма хмуро нюхал пузырьки и баночки, пытаясь угадать, в которой из них соль. Она не сразу узнала в лохматом бородатом детине знакомого человека, снова смежила веки и провалилась в сон.
Немного погодя её грубо растолкали, приподняв на руках, и знакомый мужской голос рявкнул по-кантонски:
— Просыпайся! Хватит притворяться мертвецом!
Она с трудом открыла глаза. Перед ней была разложена целая куча лекарств.
— Смотри! Какое из них ты можешь принимать?
Она ничего не ответила, только сонно моргала. Тогда он стал по очереди подносить каждую коробку к её лицу:
Она наконец слабо указала на один из пузырьков. Мужчина открутил крышку, высыпал несколько таблеток и сунул ей в рот, а затем рот в рот влил ей немного горячего куриного бульона, помогая проглотить. Она снова проваливалась в сон, но он принялся её трясти и заставлял пить бульон, есть разваренное куриное мясо и кусочки варёного яйца.
Костёр погас. Чтобы отпугнуть москитов, он зажёг сухие корки помело, и в пещере разнёсся горьковато-сладкий запах. Вдруг она бессознательно забилась и застонала от боли — Сяо Ма раскалёнными камешками вырезал омертвевшую плоть с её ран и прижигал их. Пережив эту адскую боль, она снова отключилась.
Когда она очнулась, за пещерой только что прошёл мелкий дождик, с края входа ещё капала вода. «Кап-кап-кап» — этот тихий звук, сливающийся с лёгким шорохом ветра в лесу, приносил невиданный прежде покой и тишину.
Бородатый дикарь сидел рядом, положив её голову себе на колени, а сам, запрокинув голову, оглушительно храпел. В руке он всё ещё сжимал мокрую тряпицу, которой прикладывал ей ко лбу, чтобы сбить жар.
Она запустила руку ему в штаны и по размеру и форме опознала в нём Сяо Ма. А тот как раз видел во сне, как вместе с главным боссом и сестрой-главарём гуляет по публичным домам на Болейн-стрит, как вдруг во сне у него средь бела дня кто-то схватил его за хозяйство — он от испуга проснулся.
Под его гневным взглядом Юй Гуаньинь как ни в чём не бывало убрала руку.
Он встал, разогрел в глиняном горшке остатки бульона и перелил его в маленький пузырёк из-под приправ, поставив перед ней на землю. Юй Гуаньинь, с трудом приподнявшись, молча взяла его и принялась пить. Сяо Ма достал из горшка куриную ножку и протянул ей — она вцепилась в неё жирными пальцами и жадно заглотила.
Сяо Ма знал, что у неё жизнь дешёвая, а выносливость — крепкая, поэтому не стал тратить на неё время. Ничего не сказав, он вышел из пещеры. Через час он вернулся с двумя пойманными в реке рыбами и вязанкой дров — и обнаружил, что Юй Гуаньинь уже прикончила все остатки бульона и курицы до последней капли.
Сяо Ма уставился на неё с открытым ртом — и наконец осознал, что перед ним, считай, полмужчины.
— Ещё будешь? — он поднял рыбу.
Юй Гуаньинь, придерживая живот, кивнула.
Сяо Ма насадил рыбу на прутья и поставил жариться на огонь, а из пузырьков и баночек, украденных на кухне, выбрал несколько специй и натёр ими рыбу. Юй Гуаньинь, закутанная в одежду, сидела, прислонившись к каменной стене, и не сводила с него глаз.
— Чего уставилась? — буркнул Сяо Ма
Конечно, почернел, мать твою! Целыми днями под палящим солнцем бегает — то украсть что-нибудь, то рыбу наловить, то дров нарубить! Сяо Ма открыл было рот, чтобы обругать её, но столько всего накопилось, что сразу и не поймёшь, с чего начать.
Он только зыркнул на неё, отвернулся и продолжил жарить рыбу.
Сквозь вход в пещеру ворвался ветер, и пламя костра колыхнулось. Юй Гуаньинь стало зябко, она съёжилась и обхватила колени руками. Сяо Ма покосился на неё, хмуро поднялся и накинул ей на плечи свою украденную куртку. Юй Гуаньинь тут же ухватила его за руку.
Она подняла на него взгляд и сказала искренне:
— Я подставила Люи, прости меня.
При этих словах Сяо Ма мгновенно вскипел — и схватил её за горло! Но через мгновение ему это надоело, он разжал пальцы, да ещё и похлопал кашляющую Юй Гуаньинь по спине, помогая отдышаться.
— Ладно, я сам виноват, — признал он. — Ты, мать твою, довела меня и босса до такого, а я всё равно не могу тебя прикончить.
По дороге, пока он нёс её на спине через горы, он сотни раз думал о том, чтобы бросить её в чаще или просто задушить, придавить камнем, размозжить ей голову в лепёшку. Сотни раз — и ни разу не сделал. В последние дни его постоянно распирала ярость, но не на Юй Гуаньинь, а на самого себя — за то, что он такой жалкий!
— Ты победила, — сказал он Юй Гуаньинь. — Когда заживут раны — убирайся. Я не хочу тебя больше видеть. Никогда.
Услышав эти слова, Юй Гуаньинь на мгновение застыла, но тут же, сделав беззаботный вид, улыбнулась:
Глава 137 Бонусная глава 1: История маленького коня (2)
Они вдвоём съели жареную рыбу, разделив её на двоих. Юйгуаньинь приняла лекарство и снова почувствовала сонливость. Сяо Ма укутал её в тонкое одеяло, привлёк к себе и дал ей уснуть, положив голову ему на плечо — ему нечего было скрывать, он ведь уже прыгнул ради неё с обрыва, и даже слепой видел, что эта колдунья его околдовала, не говоря уже о нём самом. Как бы он ни ненавидел её, он не мог обманывать себя, и не было смысла сейчас ломать комедию и мучить Юйгуаньинь. Ненависть — ненавистью, не желать больше видеть — не желать, но по крайней мере, пока они ещё не расстались, он мог только изо всех сил заботиться о ней и ухаживать за ней. Юйгуаньинь тоже вела себя благоразумно: каждый день спокойно восстанавливалась после ранений, не шалила и не проказничала, даже не дразнила его словами, принимала лекарство и спала, просыпалась и ела, к еде была непривередлива — давали что-то, она и ела. Когда Сяо Ма уходил на поиски пропитания, она сидела у входа в пещеру и ждала его, как послушная молодая жена.
В охоте Сяо Ма был не силён, да и с рыбалкой у него не ладилось, поэтому он попросту обшарил все ближайшие курятники и гусятники. За несколько дней он стал головной болью для двух окрестных деревень — каждая семья усиленно охраняла своё хозяйство, были организованы отряды из молодёжи, которые ежедневно патрулировали. Тогда Сяо Ма перешёл на ночной образ жизни и выбирал только те дома, где не было собак.
В ту ночь он как раз шарил в свинарнике у одного двора, пытаясь стащить поросёнка, как вдруг услышал неподалёку шум и гам. Он тут же бросил визжащего поросёнка, вскарабкался повыше и посмотрел в ту сторону — при лунном свете на рисовой меже он увидел растрёпанного, оборванного низкорослого дикаря, который со всех ног убегал, прижимая к себе старую курицу, а за ним гналась толпа крестьян с серпами и мотыгами, оглашая окрестности громкими криками. Картина была до боли знакомая.
— Кудах-кудах-кудах! Кудах-кудах-кудах-кудах! Кудах-кудах-кудах-кудах-кудах! — дикарь с курицей спрыгнул с межи, нырнул в грейпфрутовую рощу и вмиг исчез. Крестьяне собрались в кучу, возбуждённо ругаясь и кипя от злости. Сяо Ма недоумённо спрыгнул вниз и тоже хотел было унести ноги, как вдруг его пронзила дрожь — он вспомнил, что фигура того дикаря показалась ему смутно знакомой.
А когда он посмотрел в направлении, куда тот сбежал, у него похолодело внутри.
Юйгуаньинь, опираясь на каменную стену, осторожно передвигалась вперёд, упражняясь в ходьбе. У неё из правой икры вырезали большой кусок омертвевшей плоти, повредив нерв, так что она не могла согнуть стопу и даже просто стоять на ноге не могла. Кое-как удерживая вес тела на одной ноге, она дрожащей походкой сделала два шага и рухнула вперёд наземь.
Не издав ни звука, она поднялась сама, стиснула зубы и продолжила идти дальше.
У входа в пещеру послышались мужские шаги, тяжёлое дыхание и кудахтанье курицы. Она не обернулась и, продолжая идти, произнесла:
Вошедший тяжело выдохнул пару раз, курица была брошена ему под ноги. Он вытащил из-за пояса нож и в ярости выкрикнул по-тайски:
Юйгуаньинь, узнав его голос, изменилась в лице, и её тело среагировало быстрее, чем разум — она стремительно метнулась к костру, горевшему в стороне. Мужчина позади неё, продолжая ругаться, рванул вперёд и нанёс ей безжалостный удар ножом в затылок!
Юйгуаньинь схватила дырявый котёл, висевший над костром, и, развернувшись, швырнула его назад! Кипяток ударил мужчине в лицо, он заорал от боли, закрывая лицо руками и беспорядочно дёргаясь. Юйгуаньинь тем временем, прихрамывая, запрыгала к выходу из пещеры, на бегу оглядываясь — это действительно оказался Дицзанван! Он тоже упал с обрыва, но не погиб!
Дицзанван был в рваной одежде, голодный и обессиленный, жалкий и переполненный яростью. А теперь, когда Юйгуаньинь окатила его кипятком, у него полопались кожа и мясо, кровь смешалась с обожжёнными тканями, боль пронзила сердце, и он полностью обезумел. Схватив нож, он выскочил из пещеры вслед за Юйгуаньинь, но лицо его было залито кровью, поле зрения затуманилось, и он долго не мог разобрать, в каком направлении она убежала.
Юйгуаньинь скакала впереди, он шатаясь следовал за ней. Они пробежали около сотни метров, прежде чем он наконец догнал её и повалил ослабевшую женщину в траву.
Он прижал её к земле, она отчаянно вырывалась, и он в бешенстве наносил удар за ударом, но Юйгуаньинь каждый раз уклонялась. Они вместе проходили подготовку с юных лет, оба были лучшими бойцами при золотом Майтрейе — если говорить о грубой силе и жестокости, он, безусловно, превосходил её, но в хитростях и уловках Юйгуаньинь была искуснее; во время тренировочных спаррингов они всегда сходились на равных. Теперь же она была тяжело ранена, а он вымотан до предела — оба оказались в невыгодном положении, и их схватка выглядела по-детски нелепо: то ты хватаешь её за волосы, то она лезет тебе пальцем в нос — зрелище было почти комичным, но на кону стояла жизнь.
Они катались по земле, борясь друг с другом, пока он не схватил её за горло, приставив остриё ножа к самой шее. Юйгуаньинь пыталась отвести его руку, но лезвие постепенно врезалось в её кожу. По её лбу стекал пот, лицо стало мертвенно-бледным, и казалось, что ещё миг — и он перережет ей горло.
Тяжёлый камень обрушился на голову Дицзанвана. Он закатил глаза и безжизненно повалился на грудь Юйгуаньинь.
Сяо Ма, тяжело дыша, отшвырнул в сторону его грузное тело, рывком поднял с земли Юйгуаньинь и прижал к себе, крепко обняв. Он дрожал, держал её так несколько мгновений, затем взял её за плечи и отстранил, большим пальцем стёр капельку крови с её шеи и встревоженно оглядел её с ног до головы:
— … — Юйгуаньинь всё ещё не пришла в себя.
Юйгуаньинь обвила руками его шею и поцеловала. Сяо Ма вздрогнул всем телом, инстинктивно схватил её за волосы, уже хотел оттащить её, но не смог сдержать себя и прижал её затылок обратно к себе.
Они оба стояли на коленях в траве и целовались исступлённо, словно в беспамятстве, с ожесточением кусая друг друга за губы и языки — как две рыбы, схватившиеся в поединке поцелуев. Юйгуаньинь, не переставая целовать, принялась стягивать с Сяо Ма штаны, но он поспешно перехватил её руки.
— Эй! Мммм… — он не мог выговорить ни слова из-за поцелуев, и только с трудом оторвался от неё.
— Чёрт! Потаскуха! — он схватил её озорные руки за запястья, сжал пальцами её подбородок и заставил посмотреть по сторонам. — Ты видишь, где мы?! Здесь, что ли, место для такого?!
— Мы и на улице уже занимались этим, — Юйгуаньинь говорила так, будто была совершенно права. — Помнишь ту ночь на пике Виктория…
— Заткнись! Это ты тогда ещё распутничала! — выругался Сяо Ма.
Он грубо оттолкнул Юйгуаньинь, встал, уже с возбуждённым стояком, сделал несколько шагов, нагнулся и потянул Дицзанвана за ноги:
— Потом поговорим! Сначала зароем этого типа, а то крестьян привлечём…
Его голос оборвался. Он остолбенело уставился на нож, вошедший ему в бок. Дицзанван, сидя, поднялся — его лицо представляло собой сплошное месиво из вздувшейся, гниющей плоти, и в этой гнили сверкали залитые кровью глаза. Сяо Ма увидел в них злобную усмешку. Рука Дицзанвана резко рванула вверх!
Сяо Ма инстинктивно попытался отбить удар и отшатнуться, но было уже поздно! Острое лезвие рассекло его тело длинной раной — от пояса до самого плеча! Казалось, оно собиралось разрезать его пополам!
Он выдохнул холодный воздух, и в душе вдруг наступило странное спокойствие. Он повалился набок вслед за движением ножа. Голова ударилась о камень, челюсти клацнули, но боли он не почувствовал — будто все его чувства отключились, мир затих, остались только тяжёлое дыхание и сердцебиение, громкое, как удар грома. В расплывающемся взгляде он увидел, как Юйгуаньинь схватила камень и обрушила его на голову Дицзанвана. После трёх-пяти ударов та голова раскололась, словно разбитая тыква, и тяжёлое тело Дицзанвана рухнуло рядом с ним в траву, больше не подавая признаков жизни.
Юйгуаньинь с плачем отбросила камень и бросилась к нему, подхватила его на руки и прижала к груди, её слёзы, смешанные с кровью, капали ему на лицо.
Он открыл рот, но не мог произнести ни слова — лишь кровь хлынула изо рта по уголкам губ, и вдруг все ощущения разом вернулись к нему! Душераздирающий плач Юйгуаньинь ворвался в его уши, невыносимая боль охватила всё тело! Его пробил озноб, дышать становилось всё труднее, в голове стоял хаос — смерть приходила слишком медленно, и мысли начали путаться.
— А как же бабушка в деревне? Из всех внуков она больше всех любит меня. Она такая крепкая старушка, ей ещё жить да жить, лет десять-двадцать, наверное. Скажут ли ей родственники правду? Как она будет думать, когда на праздники меня не увидит?
— Старший брат теперь точно будет горевать. Не думал я, что, выжив после падения с обрыва, погибну вот так, в глуши, от ножа. Этот парень по фамилии Хэ замышлял недоброе — без меня кто поможет старшему уберечься от него? Сестра Дундун слишком мягкосердечна, её этот тип точно обведёт вокруг пальца...
— И чего это она так ревёт? Неужели она, такая, способна на печаль? Когда убивала — была безжалостна, не впервой ей видеть мертвецов. И что она делает? Зачем раздеваться в такой момент? Неужели перед смертью хочет со мной ещё раз переспать? Говорят, у некоторых покойников стояк бывает — неужели она и на этом хочет нажиться? Неужели так подло?...
В таких размышлениях он потерял сознание.
Когда он очнулся снова, ему казалось, что он парит в небесах. Тёплый солнечный свет струился сквозь окно, лаская лицо. Он медленно повернул голову и увидел сидящую у кровати знакомую пожилую женщину. Она была стара, как иссохшее дерево, в её костлявой руке была зажата долька грейпфрута. Увидев, что он очнулся, её пальцы задрожали, и грейпфрут с глухим стуком упал ей на колени.
Сяо Ма улыбнулся ей, обнажив большую дыру во рту, и снова закрыл глаза, проваливаясь в забытьё.
Всю следующую неделю он находился в полубреду, то просыпаясь, то снова проваливаясь в сон. Рядом с ним, казалось, проходило множество людей, но кроме Юйгуаньинь он никого не мог различить, и у него не было сил думать о том, как она умудрилась переправить его сюда и как выходила его. Он просто лежал в забытьи, глотал то, что ему клали в рот, пил, когда вливали воду. По ночам Юйгуаньинь ворочала его туда-сюда — на самом деле она протирала ему тело, но ему казалось, что его снова домогаются.
— Какая же она надоедливая, — сонно думал он. — Хозяин Ма и так в таком состоянии, а она всё ещё хочет с ним переспать?
Юйгуаньинь отвернулась, чтобы прополоскать тряпку в воде, и, обернувшись, увидела, что спящий Ма Эрцзе вдруг встал.
Она, используя и руки, и рот, помогла Ма Эрцзе снова лечь.
— Точно хотела переспать с хозяином Ма! — Сяо Ма, блаженно закрыв глаза, мысленно поставил окончательный диагноз.
Когда он открыл глаза в следующий раз, он уже полностью пришёл в себя. У него хватило сил самому сесть и даже самостоятельно пережёвывать пищу. Он припал к миске с кашей и шумно проглотил большую тарелку куриной каши с рисом, а мелкие кусочки мяса застряли в дырке на переднем зубе, и он долго возился, чтобы их выковырять.
Он потребовал, чтобы Юйгуаньинь принесла ему зеркало:
— Чёрт возьми! Обезобразили! Красавчик Ма теперь беззубый!
— Завтра отвезу тебя в город к стоматологу, — сказала Юйгуаньинь.
— Не поеду! — Сяо Ма с вызовом отвернул голову. — Я хочу вернуться в Гонконг и вставить золотой зуб!
Юйгуаньинь не стала с ним спорить, вытерла его тело, укрыла одеялом, забралась на кровать и легла рядом, собираясь спать.
— Что ж ты больше не пристаёшь? — спросил её Сяо Ма.
— Устала, — ответила Юйгуаньинь, и, едва договорив, уткнулась лицом ему в плечо и тут же уснула.
На следующее утро у ворот остановился автомобиль. Тот самый мальчик, которого Сяо Ма когда-то осторожно поднял и отставил в сторону, помог ему спуститься по лестнице. Юйгуаньинь, прихрамывая, шла следом, неся за плечами сумку со сменной одеждой.
Вся большая семья вышла проводить их. Юйгуаньинь сложила ладони в приветственном жесте и поклонилась; они обменялись несколькими фразами на тайском. Из машины вышел мужчина и передал Юйгуаньинь свёрток, похожий на деньги, а она передала его семье. Они снова обменялись поклонами, после чего Юйгуаньинь и Сяо Ма сели в машину и уехали.
Машина тряслась по просёлочной дороге. Рана Сяо Ма отдавала болью при каждой кочке, он неловко съёжился на сиденье и старался терпеть боль. Юйгуаньинь без умолку говорила с водителем по-тайски, и Сяо Ма не понимал ни слова, но слышал, что тот обращался к ней с большим почтением.
— Чёрт возьми, раз у тебя есть связной, сказала бы раньше! Заставила меня полмесяца спать в пещере и воровать кур, — подумал Сяо Ма и злобно зыркнул на Юйгуаньинь.
Юйгуаньинь, будучи проницательной, догадалась о его мыслях и объяснила:
— Он мой друг, простой человек. Ни полиция, ни люди золотого Майтрейи о нём не знают. Раньше я не хотела впутывать его в это дело.
Сяо Ма промолчал, отвернулся и уставился на деревенские пейзажи за окном. В ушах у него снова зазвучал голос Юйгуаньинь:
— Он помог мне разузнать новости — среди тех, кого арестовала полиция, нет гонконгцев. Лю И сбежал.
Сяо Ма резко обернулся, схватил её за воротник и с нажимом спросил:
Юйгуаньинь спокойно посмотрела ему в глаза:
— Правда. Я не обманываю тебя. Да, я просчитала ситуацию с Лю И, но я лишь хотела использовать его, чтобы усыпить бдительность крёстного и остальных братьев. Его данные я не передавала полиции заранее, они не знали о его существовании. Перед тем как действовать, я решила: это моя личная вражда с золотым Майтрейей, Лю И здесь ни при чём. Если его схватят — значит, не повезло, он сотрудничал с Майтрейей, так что сам виноват. А если повезёт и он сбежит — я больше не стану его выдавать.
У Сяо Ма отлегло от сердца, но злость никуда не ушла. Он грубо толкнул её:
— Хватит нести чушь! «Сам виноват»?! А сама-то кто?! Тоже мне, святая!
Юйгуаньинь от удара приложилась головой о стекло. Водитель обернулся и спросил что-то, она махнула рукой и ответила, чтобы он не беспокоился.
— Я не святая. Я убила много людей, сделала много грязных дел для золотого Майтрейи. Когда я умру — отправлюсь в ад, — сказала Юйгуаньинь.
Сяо Ма с возмущением отвернулся и не стал ей отвечать.
— Мой друг сказал, что вышестоящий Кунь Чжан, куратор золотого Майтрейи, знает, что это я помогла полиции разгромить Майтрейю, и теперь он посылает людей искать меня, чтобы отомстить. В той деревне оставаться опасно. Поживём несколько дней у моего друга, он поможет найти безопасное место, чтобы долечить раны.
Сяо Ма упрямо молчал и не желал больше с ней разговаривать. Её раны зажили — и его ненависть вернулась.
Глава 138 Бонусная глава 1: История маленького коня (3)
Проведя несколько дней в доме друга Юйгуаньинь, тот снова отвёз их на машине в другой дом на окраине города. По пути они проехали через город и сначала заехали в стоматологическую клинику — чтобы вставить Сяо Ма зуб. Его передний зуб, из-за которого он свистел при разговоре, уж слишком портил картину.
— Я хочу золотой! — кричал Сяо Ма, уже сидя в стоматологическом кресле.
— Что он говорит? — спросил стоматолог у Юйгуаньинь.
— Будьте аккуратнее, он боится, — спокойно ответила Юйгуаньинь.
В итоге ему поставили керамический зуб. Сяо Ма, глядя в зеркало, чуть не лишился чувств от злости, но из-за ваты во рту не мог говорить и только тряс врача за плечи с такой силой, что тот едва не упал.
— Что с ним опять? — спросил ошарашенный стоматолог.
— Хвалит ваше мастерство, — ответила Юйгуаньинь, подхватывая Сяо Ма под руку и быстро уводя его прочь.
Мечта Сяо Ма о золотом зубе рухнула, и он от злости следующие два дня не разговаривал с Юйгуаньинь. Зато она осталась очень довольна его белоснежным восстановленным зубом — ночью, когда он заснул, она тихонько приоткрыла ему губы, полюбовалась на зуб, а потом легко чмокнула его в подбородок и с довольным видом забралась к нему под бок.
В уединённом доме на окраине города они зажили спокойной жизнью, залечивая раны. Сяо Ма был прикован к постели, Юйгуаньинь тоже хромала — их друг приезжал утром и вечером, чтобы помочь им по хозяйству, и то и дело обменивался с ней многозначительными взглядами, а они постоянно шептались о чём-то своём. Сяо Ма это ужасно раздражало — он целыми днями лежал в постели без дела, и вот однажды вечером, когда Юйгуаньинь вышла из ванной, обёрнутая полотенцем, она застала его за этим занятием: он сидел и испепелял взглядом её друга, а из-за того, что они не говорили на одном языке, он ещё и скалился, издавая угрожающие звуки вроде «Ха! Ха!», словно бешеная собака. Тайский парень, с его тонкими чертами лица, стоял в ступоре, не решаясь и слова сказать.
Юйгуаньинь успокоила друга и отправила его восвояси, а затем подошла к Сяо Ма и потрогала его лоб:
Юйгуаньинь не стала с ним ссориться — «пошла» обратно в ванную, высушила волосы, небрежно бросила полотенце, вышла совершенно голой, откинула одеяло Сяо Ма, перекинула через него свою белую и нежную ногу, уселась сверху на его бёдра и спокойно продолжила разговор:
Сяо Ма хотел бы на неё посмотреть, но боялся, что взгляд упадёт не туда — между её бёдрами виднелась аккуратная розовая полоска с отверстием на конце, которая бесстыдно смотрела прямо ему в лицо.
— Я возбудилась от твоего лая, — Юйгуаньинь приподняла его подбородок пальцем. — Давай, полай ещё разок, я послушаю.
Сяо Ма, нахмурившись, попытался перевернуться и придавить её собой, но Юйгуаньинь попыталась удержать его:
Они покатились по кровати, и Сяо Ма действительно задел рану — он зашипел от боли. Юйгуаньинь воспользовалась моментом, схватила Ма Эрцзе за оба «инструмента» и начала ритмично двигать рукой, пока они не покрылись слизью.
Сяо Ма, ещё не оправившийся после тяжёлого ранения, после одного раза выбился из сил и просто лежал, тяжело дыша. Юйгуаньинь, видя, что он успокоился, прильнула к нему, гладя его по груди, чтобы помочь отдышаться, и принялась вразумлять:
— На что ты разозлился на А Ши? Он студент, он пугливый, не пугай его.
Сяо Ма с трудом переводил дух, всё ещё кипя от злости:
— А зачем он к тебе в ванную заходил? И вы там так долго вместе сидели? Что, трахались, да?!
— Он просто подал мне полотенце, а я заодно спросила у него кое-что. Ты ревнуешь?
Сяо Ма было стыдно признаться, он только грозно сверкнул на неё глазами. Да, он ревновал! Разве это можно было скрыть?
Юйгуаньинь рассмеялась ещё веселее:
— Не волнуйся, в следующем месяце ему сделают последнюю операцию, а пока у него ещё нет «инструментов» для траха.
Увидев ошеломлённый взгляд Сяо Ма, она снова рассмеялась:
— Он родился женщиной, но хочет стать мужчиной. Ему нравятся мужчины, он гей.
— Он... женщина? Мужчина? Гей? А? Но... разве ты не мужчина? Он что, не любит тебя?
— Я женщина, — сказала Юйгуаньинь и выпятила грудь — два огромных шара вызывающе качнулись.
Сяо Ма засмотрелся, и Ма Эрцзе снова поднялся с новой силой, но он не хотел сдаваться и, схватив её за пах, сказал:
— Раз у тебя есть это, какая же ты женщина?
Юйгуаньинь вскрикнула от боли, когда он схватил её за член и яички, и обмякла, прильнув к нему всем телом, как змея, обвилась вокруг Ма Эрцзе и прошептала:
У Сяо Ма взыграла похоть, его тигриные руки сомкнулись у неё за талией, он стиснул зубы и с остервенением всаживался в неё до самого предела. Его бёдра, словно у псового самца, бешено заходили вперёд-назад, будто внутри был встроен мотор — без остановки, без устали. Нефритовый Будда сидела на нём верхом, и он трахал её так, что она ходила ходуном, груди её подпрыгивали, готовые вот-вот взлететь, а в заднем проходе смешались боль, зуд, жар и полнота, наслаждение взрывалось в ней сотнями огней салюта, кружа голову и доводя до исступления.
«Ахх… Ахх! Аха… @￥@#……#￥…» — она мычала что-то неразборчивое по-тайски, но Сяо Ма не понимал ни слова и просто заткнул ей рот своим поцелуем. Нефритовый Будда жалобно застонала, теряя рассудок от его губ, и начала покачивать бёдрами, с жаром подмахивая ему навстречу.
Оба уже провалялись в постели около месяца, и это был их первый по-настоящему яростный раз. Сяо Ма, войдя в раж, резко перевернул её и бросил под себя, вскинул её ноги и снова вбился в неё доброй сотней толчков. Нефритовый Будда сначала обнимала его за голову, целовала и стонала, но, когда воздуха совсем не осталось, она оторвалась от него, запрокинула голову и просто хрипло дышала. Зад её горел, внутри было так тесно, что она попыталась дотянуться до себя рукой, но Сяо Ма несколькими мощными толчками чуть не выбил из неё дух, и она лишь вцепилась в подушку и жалобно закричала.
Сяо Ма сам сжал её член — горячей, шершавой ладонью он водил вверх и вниз, и от его прикосновений Нефритовый Будда растаяла, превратившись в текучий ручей. Вскоре её затрясло, она достигла пика, и её задние мышцы судорожно сжались, зажав Сяо Ма в тиски. Он вздрогнул, издал дикий, звериный рык и кончил, щедро заливая её нутро.
Нефритовый Будда блаженно расслабилась, и лишь спустя долгое время смогла перевести дух. Всё тело её было в поту, липком и густом. Сяо Ма всё ещё горячо лежал на ней, даже не выходя из неё — тяжёлый, плотный, заполняющий её до краёв. Внутри у неё всё ещё пылало, она толкнула его плечо.
Она поспешно приподняла его голову, заглянула в лицо — у Сяо Ма было бледное, как смерть, лицо, губы посинели, он уже отключился.
Одним мощным заходом Сяо Ма разорвал свои швы и следующие три дня пролежал ни живой ни мёртвый, даже сесть не мог — из железного мужчины превратился в хрупкий цветочек, которого ветром сдувает. А эта бессовестная Нефритовый Будда, ухаживая за ним, то и дело прыскала в кулак, от чего он закатывал глаза от злости.
Он не хотел, чтобы друзья Гуаньинь приходили ему помогать, а настоял, чтобы Гуаньинь «пригласила» их домой, — мол, нечего ему на них глаза мозолить. Руки Гуаньинь привыкли убивать, а не прислуживать; обтирала она его небрежно, воду подавала то слишком горячую, то ледяную, стряпала так, что еда воняла хуже помоев, а по ночам одеяло было либо чересчур толстым, либо тонким — то жарко, то холодно, так что он то и дело чихал. Раньше, в крестьянском домике, Сяо Ма всё время был в полузабытьи, ничего не чувствовал, а теперь, когда сознание прояснилось, он начал хмуриться и придираться: то ругал её за неуклюжесть, то обвинял в умышленном издевательстве.
Гуаньинь терпела два дня, а на третий день смирная невестушка больше не выдержала — они крупно поссорились. Гуаньинь говорила, что старается изо всех сил, Сяо Ма обзывал её тупой ослицей; она твердила, что он нарочно придирается, а он кричал, что затаил обиду; она сказала: «Знала бы — не давай себя спасать», а он ответил: «Так и оставил бы тебя под обрывом гнить, вероломная тварь!»
Гуаньинь замолчала. Сяо Ма тоже понял, что сболтнул лишнего. В мыслях он был не таким — нет, возможно, какие-то обиженные мысли у него и были, но он так не поступал и ни за что не хотел говорить это вслух.
Он был грубоват, язык без костей. Мысли его и без того не отличались тонкостью, а сказанное звучало ещё резче.
Гуаньинь собралась уходить, Сяо Ма, забыв о боли, спрыгнул с кровати и бросился за ней. Она хромала на одну ногу, шла медленно, и в гостиной он её нагнал. Из последних сил он обхватил её — она не могла оттолкнуть его: рана была длинная, если толкнуть сильнее, могла снова открыться.
— Между мной и Люи нет никакой верности, — сказала она. — И ни с кем у меня нет верности. Когда моих родителей убил Цзинь Милэ, никто их не спас, когда Цзинь Милэ мучил меня, никто меня не спас. Я с детства не знаю, что такое верность! Я использовала Люи, ты считаешь меня бессердечной, но разве он был ко мне добр? Разве он не использовал меня, чтобы убить Цзинь Милэ? Братья Люи — ты и Цинлун, не я. Цинлун погиб — он отомстит за него, ты умрёшь — он отомстит за тебя, а если умру я — будет ли он мстить? Я знаю, он всегда презирал меня, вы все меня презираете. Я просто эгоистка, у меня нет чувств, я и правда никчёмная тварь.
— Хватит! Не говори так о себе! — крикнул Сяо Ма. Гуаньинь отвернулась, не глядя на него, но он взял её за подбородок и повернул к себе. Лицо у неё было бледным, без всякого выражения.
— Не волнуйся, я помню, что ты сказал. Когда твоя рана заживёт, я уйду, и ты меня больше не увидишь.
— Сяо Юй! — встревожился Сяо Ма. — Это я тварь! Я сдуру ляпнул! Но в мыслях я не это имел в виду!
Он злился и переживал, в обычной жизни был остёр на язык, когда ругался, но когда нужно было утешить или объяснить что-то, он никак не мог собраться с мыслями; в отчаянии он разорвал на себе рубашку:
— Не слушай, что говорят, — смотри, что делают! Разве я ради тебя не пошёл на это? Ты ещё думаешь, что я тебя не выношу?!
Уродливый шрам пересекал всё его тело — такой длинный, что даже обычная перевязка не помогала; бинты плотно обматывали его верхнюю часть, будто мумию, а в воздухе смешались едкий запах лекарств и кровавая вонь. Лицо Гуаньинь дрогнуло, и она перестала вырываться.
— Не глупи, я никогда тебя не презирал. Стал бы я спать с той, кого презираю? — Сяо Ма погладил её холодные щёки. — Ты моя женщина. Жива — я тебя спасу, умрёшь — я отомщу за тебя.
Гуаньинь долго не могла вымолвить ни слова, дрожала в его объятиях, и влажный след увлажнил его пальцы.
Они больше не говорили ни слова, просто молча обнялись и проспали так всю ночь. Наутро Сяо Ма со спросонья потянулся рукой рядом с собой — постель была холодной.
Он вздрогнул, сел, но увидел, что Гуаньинь просто на соседней кухне варит ему суп. Железная ложка звонко стучала о кастрюлю. Он успокоился, откинулся на изголовье и терпеливо стал ждать.
Через полчаса Гуаньинь, смирная и застенчивая, как примерная невестушка, подала ему дымящуюся миску куриного бульона. Сяо Ма с нетерпением отхлебнул... на вкус — всё та же жижа.
В душе Сяо Ма горько взвыл, но, не желая обидеть её старания, через силу сделал ещё пару глотков. Однако Гуаньинь сама не выдержала и нахмурилась:
— Не хочешь — не пей, а то скривился, как старый дед!
— Ты вообще понимаешь, где в кухне соль?! Я тебе сколько раз показывал! Тупая, как дохлая свинья!
— А почему я, мужчина, должен уметь готовить? Раньше на всей нашей горе никто из мужчин не готовил!
— А теперь ты вдруг вспомнил, что ты мужчина?! Ты что, улитка — то туда, то сюда?
Они снова принялись шумно ссориться, надрывая глотки и осыпая друг друга ругательствами, припоминая даже предков до седьмого колена. Словарного запаса Гуаньинь в кантонском не хватало, чтобы перекричать Сяо Ма, и она принялась мешать тайский с английским, неся какую-то околесицу. Но сколько бы они ни бранились, она и не думала уходить, и он не говорил больше глупостей вроде «жалею, что спас тебя». Они ругались и одновременно пошли на кухню; Сяо Ма, опираясь на Гуаньинь, бранился и указывал, как заново приготовить еду.
— Я знаю! — огрызалась она, не вынося его болтовни.
— Да что ты знаешь! — Сяо Ма схватил её за грудь. — Ещё будешь языком трепать — раздавлю тебе сиськи!
— Ты лучше смотри, чтобы швы не разошлись, — фыркнула Гуаньинь с пренебрежением. — Ты один раз стрельнёшь — потом три дня отлёживаешься.
Сяо Ма взмахнул рукой, прижал Гуаньинь за грудки к стене, готовый рискнуть жизнью и сделать своё дело. Но за дверью кухни раздался неловкий кашель. Оба опомнились и увидели, что в проходе стоит подруга Гуаньинь, вся красная от смущения.
Гуаньинь пригнулась, выскользнула из-под руки Сяо Ма, перебросилась с подругой парой слов. Та оставила ей целый пакет с пузырьками и поспешно ушла.
— Что это? — хмуро спросил Сяо Ма, глядя ей вслед.
— Мои лекарства, — не стала скрывать Гуаньинь. Она вернулась на кухню, взяла его руки и снова приложила к своей груди, давая знак продолжать.
— Чтобы грудь росла, — ухмыльнулась Гуаньинь.
— Да она у тебя и так огромная!
— Надо пить постоянно, а то сдуется — будет некрасиво, — беззаботно сказала Гуаньинь.
Но на душе у Сяо Ма заскребли кошки. Он продолжал ласкать её, но краем глаза покосился на те пузырьки. Он понимал, что всё не так просто — это, скорее всего, гормональные препараты для поддержания транссексуальности. Он мало в этом разбирался, но слышал, что такие люди должны принимать их постоянно. Однако от этих таблеток страдает здоровье и, говорят, сокращается жизнь.
— Брось их пить, — серьёзно сказал он Гуаньинь.
— Не буду пить — снова стану мужиком, — ответила она с той же улыбкой и запустила руку ему в штаны, начав дразнить Ма Эръе. — Ты же любишь женщин? Тогда я лучше сделаю операцию по смене пола — не придётся каждый день пить эти таблетки.
Другой рукой она взяла ладонь Сяо Ма и приложила к низу своей юбки:
— Тебе ведь не нравится эта моя штука? Я её отрежу.
Услышав эти слова, Сяо Ма ощутил сильную смешанную тревогу. Он считал себя стопроцентным натуралом — по чести говоря, конечно, он любил женщин и только женщин. И то, почему он связался с Гуаньинь, которая была ни мужчиной, ни женщиной, и в итоге влюбился по уши, он мог приписать лишь кармическому наказанию за грехи прошлой жизни. Но чтобы Гуаньинь делала операцию — ему было жаль: ведь это так больно! Одна мысль об этом заставляла его яйца сжиматься от напряжения!
Как только они сжались, Гуаньинь, которая ласкала его, сразу почувствовала и, решив, что он возбуждён, с улыбкой продолжила его дразнить. Сяо Ма так разогрелся от её прикосновений, что про готовку забыли — и они прямо на кухне предались беспутным забавам. Впрочем, только игры — до полноценного соития не дошло, боялись, что нежный цветок Ма снова пере возбудится и рухнет без чувств.
Глава 139 Бонусная глава 1: История маленького коня (4)
Оба, ссылаясь на необходимость восстанавливаться после ранений, днём ссорились в комнате, а ночью сражались в постели. Так, в шуме и скандалах, прошёл больше месяца, и подруга Гуаньинь принесла новую весть.
Как-то днём Сяо Ма лежал на кровати и, сжимая в руке гантелю, разминал мышцы рук. Гуаньинь, хромая, вошла в комнату, оперлась плечом о дверной косяк и сказала:
— Появились вести о Люи. Он вернулся в Гонконг.
Гантель замерла в воздухе. Сяо Ма медленно повернул голову и посмотрел на неё.
— Ты скажешь ему, что жив? Ты вернёшься? — прямо спросила Гуаньинь.
Если бы он сообщил, что находится в безопасности, ему неизбежно пришлось бы объяснять почему. Если бы он вернулся в Гонконг, что бы случилось с Юй Гуаньинь? Принял бы он её обратно? Что бы с ней сделал главный босс?
Он молчал до поздней ночи, неподвижно глядя в потолок. Юй Гуаньинь лежала рядом с ним, её дыхание было ровным, словно она спала. В темноте Сяо Ма внезапно повернулся и перевернулся на неё — её глаза заблестели в темноте; она тоже не спала.
Сяо Ма грубо схватил её за волосы и наклонил голову, чтобы глубоко поцеловать.
Он прижал её к изголовью кровати и яростно вошёл в неё, грубо разминая её, сильно шлёпая по ягодицам, когда изо всех сил толкался. Её упругие, белые ягодицы колыхались и оставляли красные следы, постепенно набухая от его шлепков. С мазохистскими наклонностями она высунула язык и издавала пронзительные стоны, каждый звук манящий и соблазнительный, словно чарующая лисица. Он душил её, заставляя замолчать, удушающее наслаждение заставляло её резко подниматься, и она кончила без дальнейших прикосновений.
Они ворочались с полуночи до рассвета. Юй Гуаньинь плакала и кричала во время секса, её лицо было покрыто слезами, которые то высыхали, то снова становились влажными. Её грудь была покрыта следами от зубов, соски покраснели, как виноград. Её гениталии были вялыми, как червяк, неспособными достичь эрекции, как бы грубо Сяо Ма её ни дразнил. Наконец, она задрожала и помочилась, лежа на кровати, с пустым разумом, её тело словно вырвали из воды, но она всё ещё цеплялась за Сяо Ма, ягодицы были приподняты.
Сяо Ма встал с кровати, отнёс её в ванную и снова трахнул на полу. Юй Гуаньинь лежала на полу, как собака, наклоняясь вперёд с каждым толчком, её спина была слишком слаба, чтобы выпрямиться, она могла только плакать и хныкать, её голос был едва слышен. В оцепенении её снова подняли, прижали к стене, ноги оторвалися от пола, когда её вонзил туда, весь её вес лежал на мясистом члене внутри неё.
Они катались по полу с поздней ночи до рассвета. Она сделала последний, дрожащий вздох и рухнула, обессиленная.
…Днём она проснулась от звуков насекомых и птиц. Повернув голову, она безучастно смотрела в окно, вспоминая детали их страстной любовной игры прошлой ночью: яростное, но завороженное выражение лица Сяо Ма среди бурных волн страсти, пот, стекающий с его грубого, красивого лица на её лоб… Румянец выступил на её лице, сердце заколотилось.
В то время Ся Люи привела с собой несколько телохранителей на встречу с Цзинь Милэ, и она с первого взгляда поняла, что один из них, здоровенный детина со шрамом на лице, был не простым охранником, а скорее похожим на сменщика-главаря, которого Ся Люи привёл на подмену. Она нарочно подошла к ним поближе, окинула его взглядом с головы до ног, — детина смотрел свирепо, но взгляд его то и дело соскальзывал к ее груди, однако стоило ей послать ему томный взгляд, как он тут же отводил глаза, делая вид, что ему нипочём. Она разглядывала его и думала, что из всех мужчин, каких она встречала, он выглядел самым крепким в пояснице, с самыми сильными почками и самым выдающимся достоинством, так что она тут же повалила его и стянула штаны — и действительно, оказалось, что это нечто из ряда вон…
Предаваясь воспоминаниям о былом, она решила, что прощальный перепихон прошлой ночью удался на славу, и теперь ее не слишком тревожил уход Сяо Ма. Она свернулась калачиком, молча потёрла опухшие от слез глаза, ещё немного полежала, потом перевернулась и встала с кровати, собираясь пойти на кухню поискать чего-нибудь поесть.
И с удивлением увидела, что Сяо Ма, придерживая поясницу и шатаясь, стоит на кухне у кастрюльки с рисовой кашей.
Сяо Ма обернулся и тоже очень удивился!
Всю ночь он яростно трудился, чуть не кончив насмерть, и наконец усыпил эту ненасытную ведьму. Он самодовольно ждал, что Нефритовая Гуаньинь три дня проваляется в постели, чтобы таким образом отомстить и посмеяться над ней, но она проспала всего несколько часов и уже бодро встала, а сам он из-за чрезмерной потери семени еле держался на ногах, ныла поясница и дрожали ноги.
— Да ты, блядь, змея-перевёртыш, что ли?! — выругался он на Нефритовую Гуаньинь. — Марш в кровать!
Нефритовая Гуаньинь стояла в дверях кухни, не сходя с места, и ошарашенно спросила:
— Чего уезжать? — Сяо Ма отвернулся, попробовал кашу и небрежно бросил: — Ты же сама говорила, что уйдёшь, когда рана заживёт. А рана у тебя ещё не зажила.
Нефритовая Гуаньинь застыла на месте. У неё была повреждена нервная нога, и, возможно, она никогда не поправится. Сяо Ма этими словами хотел сказать, что останется с ней на всю жизнь?
— Бля! Ты чего! Отойди, отстань, не трогай меня, ты с ума сошла! Да не встанет он у меня больше! Отпусти! А-а-а! Твою мать, ты просто чудовище…
— А-а-а! — завопил Сяо Ма, когда она повалила его прямо на кухонную стойку и принялась за него с новой силой. Он был выжат досуха, превратился в настоящий шлак, и, обессиленный, с ломотой в пояснице, рухнул на диван, молча роняя слёзы. Нефритовая Гуаньинь вышла с готовой кашей, а он, развалившись на диване, еле слышно прохрипел:
— Блядь, да не жить мне с тобой больше! Ты, что ли, мужской энергией питаешься?!
Нефритовая Гуаньинь поставила кашу, улыбнулась и плюхнулась к нему в объятия, потёрлась щекой о его небритую колючую челюсть, обвила его руками за талию и приникла, как маленькая птичка:
— Какой я тебе братец Ма! Ты ж старше меня! Старая похотливая кобыла! — оттолкнул он её.
Нефритовая Гуаньинь была всего на три месяца старше, но её наглости хватило бы на три вершка толщиной; она даже не пошевелилась, продолжая прижиматься к нему и кокетничать.
— Я сделаю операцию, братец Ма, стану твоей женщиной.
— Не думай о глупостях, — шлёпнул он её по затылку. — Мне важно, чтобы ты была здорова, а мужчина ты, женщина или кто угодно — мне всё равно. — Одна мысль о том, чтобы отрезать хозяйство, заставляла его снова испытывать жуткий дискомфорт.
Нефритовая Гуаньинь притихла у него на груди, но через некоторое время снова начала его дразнить. Сяо Ма громко ругался, отчаянно сопротивляясь, и они снова сцепились на диване.
Но в конце концов Сяо Ма всё же ушёл. Потому что через два месяца из Гонконга пришла весть: клан «Быстрой конницы» был блокирован полицией, Ся Люи исчез, а Цуй Дундун, отказавшись сдаваться, взорвал себя.
Узнав об этом, Нефритовая Гуаньинь весь день простояла на балконе, выкуривая сигарету за сигаретой.
Сяо Ма после обеда надел большую соломенную шляпу, радостно взвалил на плечо удочку и ушёл рыбачить, вернулся только под вечер. Как только он вошёл домой, его ударил в нос едкий запах гари.
— Нефритовая Гуаньинь, ты, паршивка! Опять рис сожгла! У тебя вместо мозгов свиное дерьмо, что ли?! Ужинать собралась подгоревшим днищем?! — заорал он.
Нефритовая Гуаньинь потушила последнюю сигарету и спокойно вышла с балкона. Сяо Ма в ярости схватил её за воротник, но она легко, одним движением, перебросила его через плечо и впечатала в пол. Они затеяли драку не на жизнь, а на смерть, но через пару минут всё было кончено: она вывернула ему руку за спину и прижала к стене, а он истошно завопил
— Рука! Рука! Сломаешь ведь! Ты мужа хочешь покалечить?!
Сяо Ма высвободился, растирая запястье, и, нагло ухмыляясь, всё ещё храбрился:
— Да ты просто пользуешься тем, что я не могу поднять на тебя руку!
Нефритовая Гуаньинь сделала вид, что снова замахивается, но Сяо Ма, как настоящий мужчина, умеющий и отступать, когда надо, мигом дал дёру на кухню:
— Нет-нет, не надо! Сестрёнка Юй! Рис переварился — не беда, братец Ма сейчас сварить тебе уху! Хи-хи-хи!
Нефритовая Гуаньинь, прихрамывая, прошла за ним на кухню, скрестила руки на груди и прислонилась к стене, глядя на него. Сяо Ма, ловко разделывая рыбу, без умолку тарахтел:
— Ты не слышала, что ли, древнюю китайскую поговорку: «Благородный муж действует словом, а не кулаком». Я тебя обозвал — это называется «действие словом». А ты на меня руки распустила — это уже нехорошо. Я к тебе так хорошо отношусь, тебе не совестно? Сама же сказала, что хочешь рыбы, — вот я и проторчал полдня на речке, вернулся, а горячей еды даже не дождался. Тебе не жалко меня?
— Если с Люи что-то случится, ты вернёшься?
Сяо Ма замер с живой рыбой в руках, перепачканный чешуёй и слизью, и обернулся:
Нефритовая Гуаньинь долго молчала, просто глядя на него. Сяо Ма бросил рыбу в раковину, опустил нож и переспросил осторожно и серьёзно:
Нефритовая Гуаньинь знала его ответ. Она не собиралась ничего от него скрывать — такое желание у неё было, но не было намерения. Этот мир был для неё полем битвы, а Сяо Ма — единственным светом в её жизни. Если бы она обманула его, а он когда-нибудь узнал правду… она не хотела видеть выражение его лица в тот миг.
Она посмотрела ему прямо в глаза и сказала:
— С кланом «Быстрая конница» беда. Уходи.
Сяо Ма не мог в это поверить, но Нефритовая Гуаньинь была не из тех, кто шутит такими вещами.
— Не знаю точно, но говорят, Люи пропала, а ваш заместитель главы клана погиб.
Лицо Сяо Ма окаменело, кровь застыла в жилах. Он опустил голову и уставился на свои дрожащие пальцы — сестра Дундун умерла?!
Он машинально сделал несколько шагов в сторону, обдумывая, потом снова посмотрел на неё:
— Я не могу пойти с тобой, — ответила Нефритовая Гуаньинь. — Кунь Чжан и Интерпол охотятся за мной. Если я появлюсь, я только навлеку беду на ваш клан. — К тому же, если Ся Люи всё ещё жива и увидит её, она точно не обрадуется, а она не хотела ставить Сяо Ма в трудное положение между ней и Люи.
Сяо Ма на мгновение растерялся, заметался по комнате. Он должен был вернуться, но не мог оставить Нефритовую Гуаньинь. Несколько раз он открывал рот, но слова застревали в горле, и тогда она заговорила сама:
— Поезжай. Я буду ждать тебя здесь.
— Ты... ты сможешь о себе позаботиться?
— Я тебе не ребёнок, — ответила Нефритовая Гуаньинь. Увидев на его лице смесь тревоги и презрения, которое читалось как «ты даже кашу сварить не умеешь», она скривилась и добавила: — Я найму прислугу.
Сяо Ма немного успокоился, но тревога всё равно не отпускала — известие о том, что Ся Люи пропала, а Цуй Дундун погибла, терзало его.
У него даже не было настроения на прощальную ночь. Вечером Нефритовая Гуаньинь долго дразнила его губами и языком, но так и не смогла пробудить в Ма Эре желание. Сяо Ма протянул руку, притянул её к себе в объятия, скользнул ладонью вниз — у неё самой ничего не встало.
Он припал к её губам, поцеловал мягко, нежно, и сердце его переполняла нежность. Он знал, что Нефритовая Гуаньинь не хотела его отпускать. С того самого мгновения, как он прыгнул с обрыва, он ни разу не усомнился в своих чувствах. С той самой минуты, как увидел её слёзы, он ни разу не усомнился в её чувствах — перед ней у него не было ничего, кроме искреннего сердца и никчёмной жизни, не было даже прикрытия, чтобы спрятать правду. Если бы Нефритовая Гуаньинь не любила его, зачем бы ей вообще быть с ним?
Глубокой ночью Сяо Ма встал с кровати, собрал вещи, выбрал одежду и взял поддельный паспорт, который Нефритовая Гуаньинь велела принести накануне. Он постоял у кровати, глядя на Нефритовую Гуаньинь, которая притворялась спящей, наклонился, поцеловал её в уголок губ и, развернувшись, ушёл.
Три месяца спустя он снова вернулся в Таиланд и толкнул дверь маленького дома на окраине города. Навстречу ему пахнуло спёртым воздухом, смешанным с пылью, — в доме никого не было, паутина висела в углах. Он обошёл все комнаты — вверх и вниз — и под подушкой в спальне нашёл записку.
«Моя рана зажила. Береги себя. Сяо Юй». Ниже — потускневший отпечаток губ.
Нефритовая Гуаньинь сдержала обещание. С того дня она исчезла из его жизни — и больше никогда не появлялась.