УЗЕЛ•KNOT
На следующее утро Пхатса медленно проснулся, словно его разум не вернулся к нему внезапно, а постепенно поднимался со дна чего-то глубокого и слишком тёплого. Первое, что он почувствовал, было не болью, не холодом, даже не жаром, который чуть не сжёг его заживо прошлой ночью, а мягкостью постели и запахом, все ещё витавшим вокруг него: тёплым ароматом виски, выдержанного в древесной щепе, слабым дымком и глубоким, устойчивым присутствием кого-то, кто заставлял все его тело расслабляться так, что это было почти непростительно. Его мозг едва начал работать, и все же он уже чувствовал себя в большей безопасности, что, честно говоря, бесило.
Он замер на мгновение, медленно моргая, прежде чем наконец открыть глаза. Размытое изображение перед ним постепенно слилось с бледным, безупречно чистым потолком, который не принадлежал его комнате. Шторы тоже были не его. А подушка? Это было ещё более очевидно. Она была слишком жёсткой, слишком мягкой в неправильном смысле и слишком отчётливо пахла кем-то другим.
Пхатса замер на мгновение, прежде чем осторожно поднять голову, чувствуя насторожённость. К нему ещё не вернулась память, но инстинкт уже начал бить тревогу, указывая на то, что это определённо не его дом.
Первое, что он увидел, была просторная, элегантная и до абсурда аккуратная комната, словно даже неосторожное дыхание в ней считалось бы нарушением. Всё выглядело дорого, в холодных тонах и слишком изысканно, как в месте, где явно не терпят прикосновений к вещам без причины. Второе, что он увидел, была высокая фигура, лежащая неподалёку и уже наблюдающая за ним, словно он давно не спал, тихо ожидая, когда тот проснётся.
Это было как дежавю. Точно так же, как тем утром.
Пхатса так резко дёрнулся, что чуть не слетел с кровати.
Мужчина тут же двинулся с места. Выражение его лица оставалось таким же непроницаемым, как и прежде, но он слегка сдвинулся ближе, словно боясь, что Пхатса действительно может упасть.
Одного этого слова было достаточно, чтобы всё рухнуло.
Потому что в тот момент, когда он услышал этот голос, все воспоминания о прошлой ночи обрушились на него, словно прорвавшаяся плотина. Запах феромонов, окутывавший его до такой степени, что он едва мог дышать. Поцелуй — обжигающий, хрупкий и одновременно сбивающий с толку. Те сильные руки, несущие его обратно. Успокаивающие слова, от которых затрепетало его сердце. Растерянность. Желание. И все, что произошло потом — каждая деталь, от которой его лицо горело с каждой секундой, пока ему не захотелось схватить подушку и снова вырубиться.
Он не хотел просыпаться таким утром. Ни капельки.
Пхатса чуть не упал в обморок. Он схватил одеяло и тут же завернулся в него, хотя прекрасно понимал, что это бесполезно. Что случилось, то уже случилось. Большая часть того, что он ни в коем случае не должен был помнить, уже вернулась. А человек, ответственный за всё это, лежал прямо здесь, наблюдая за ним, без малейшего намёка на то, что он собирается исчезнуть в ближайшее время.
И всё же, как бы сильно ему ни хотелось выкрикнуть все свои тирады про себя, Пхатса оставался Пхатсой. Он сжал губы, глубоко вздохнул и попытался собрать остатки своего достоинства, чтобы хоть как-то сохранить нормальное выражение лица. Если уж ему суждено потерять лицо, пусть хотя бы с небольшой долей гордости — а не вот так, сидя там, весь в алом от смущения, пока человек перед ним, вероятно, читает все постыдные воспоминания, всё ещё пылающие в его голове.
Накхун молча смотрел на него. Выражение его лица было таким же непроницаемым, как всегда, и невозможно было понять, о чём он думает. И все же его взгляд не отрывался от Пхатсы, словно если бы он позволил своему вниманию отвлечься хотя бы на секунду, упрямое существо на кровати исчезло бы раз и навсегда.
В конце концов, именно Накхун нарушил молчание.
Пхатса моргнул один раз. Потом ещё раз. Затем указал на себя, выражая полное недоверие.
«Переезжай ко мне домой», — повторил Накхун тихим и спокойным голосом, словно вопрос уже был решён. «Так мне будет легче о тебе заботиться».
Пхатса замер на мгновение, а затем издал сухой, пустой смех, такой, словно не мог решить, смешно это или кошмар.
«Подождите. Кому именно вы отдаёте приказы?»
«Я не отдаю вам приказов», — тут же ответил Накхун.
«Я говорю вам, что должно произойти».
«О, правда?» — Пхатса кивнул, словно всё прекрасно понял. «Тогда я говорю вам то, чего не должно было случиться. Я никуда не денусь».
«Сейчас ты не можешь оставаться один».
Это лишь ещё больше разозлило Пхатсу.
«О, теперь ваше тело с вами разговаривает? Впечатляет».
Этот сарказм слегка омрачил взгляд Нахуна.
хотя он явно все ещё пытался сдерживать свой гнев.
«Я не упрямый. У меня есть мозги», — тут же парировал Пхатса. «И я не настолько сумасшедший, чтобы переехать в дом к какому-то незнакомому мужчине, которого я только что…»
Он остановился, потому что остальную часть предложения было слишком неловко произносить вслух. Но этого было достаточно. Накхун уже всё прекрасно понял.
«Едва-едва что?» — слишком спокойно спросил другой мужчина.
"Переспал с..." Черт возьми, как этот мужчина мог говорить такое с таким невозмутимым лицом? "Ну... вот это."
На этот раз его голос действительно повысился. Пхатса обернулся и сердито посмотрел на него; унижение все ещё свежо было в его глазах, но упрямство полностью восстановилось.
«Я иду домой. Я остаюсь в своей квартире. Ты не имеешь права так сильно вмешиваться в мою жизнь только из-за вчерашнего вечера. То, что произошло вчера вечером, было…»
«Это происходило не только прошлой ночью».
Накхун тут же перебил его, теперь уже более тихим, безошибочно узнаваемым как «Так».
Но Пхатса уже был слишком взволнован, чтобы остановиться. Чем больше он говорил, тем больше раздражался, и чем больше раздражался, тем острее становился его язык.
«Для меня это было всего лишь прошлой ночью! Мы просто переспали, вот и все! Почему ты ведёшь себя так, будто теперь должен брать на себя ответственность за всю мою жизнь? Тебе не нужно играть роль героя!»
Фраза «мы переспали» мгновенно изменила обстановку в комнате.
Не было ни звука. Ни взрыва. Но Пхатса почувствовал это мгновенно — воздух вокруг него стал тяжелее в мгновение ока. Лицо Накхуна замерло, его тёмные глаза вспыхнули холодом, и что-то вырвалось наружу, прежде чем он, казалось, даже осознал это.
Это было далеко не так ошеломляюще, как тот момент, когда Накхун ворвался в дом Пхатсы, но для Пхатсы, который был напрямую связан с ним, этого уже было достаточно. Его тело отреагировало раньше, чем разум. Сердце заколотилось. Дыхание перехватило. Всё его тело замерло, инстинктивно предупреждая, что человек перед ним действительно зол.
Пхатса сильно сжал губы, пытаясь не отпрянуть, но чем сильнее он боролся, тем горячее становились его глаза, пока, прежде чем он успел что-либо остановить, из них не потекли слезы.
Но в тот же миг, как первая слеза скатилась по его щеке, выражение лица Накхуна мгновенно изменилось, словно его вернули к реальности. Напряжение в комнате тут же исчезло. Он быстро двинулся к Пхатсе, затем замедлил шаг на полпути, словно боясь ещё больше его напугать.
Его голос изменился. Совершенно. В нем не осталось ни холода, ни давления, ни силы — только настоящая тревога и едва скрываемая паника.
Пхатса, со своей стороны, был настолько унижен и разгневан, что хотел бы исчезнуть на месте. Он поспешно вытер слезы тыльной стороной ладони, пытаясь сохранить остатки достоинства, но чем больше он вытирал, тем больше слез текло, словно его тело решило, что унижение сегодня — его основная задача.
Накхун выглядел совершенно растерянным. Он больше не походил на сердитого человека, а лишь на того, кто понятия не имел, что делать с тем ущербом, который только что причинил. В конце концов, он, не задумываясь, преодолел оставшееся расстояние между ними и обнял Пхатсу.
Потому что объятия были крепкими — очень крепкими — но не пугающими. Это была та самая скованность, которая возникает у человека, искренне потрясённого, искренне расстроенного, как будто, если он сейчас не удержится, он сам развалится на части прямо здесь и сейчас.
«Прости», — снова сказал Накхун хриплым, низким голосом у уха Пхатсы. «Я правда очень сожалею».
Пхатса оставался неподвижным в его объятиях. Он не отталкивал его, но и не отвечал на объятия.
Накхун продолжал быстро, словно боясь, что, если он хоть немного помедлит, упрямый мальчик перед ним заплачет ещё сильнее.
«Что ты хочешь сделать? Что ты хочешь, чтобы я сделал? Скажи мне».
Накхун на мгновение замер, его взгляд был слишком прикован к слезам, все ещё застывшим на лице Пхатсы, после чего он ещё больше понизил голос.
Он никогда не говорил вслух, что его сердце уже разрывается на части, но Пхатса каким-то образом слышал это во всем остальном.
На мгновение воцарилась тишина. Затем Пхатса глубоко вздохнул, пытаясь сдержать слезы с как можно большим достоинством, и пробормотал приглушенным голосом, уткнувшись в плечо Накхуна:
«Если я соглашусь остаться здесь...»
Накхун замер на месте. Казалось, все его тело мгновенно пришло в состояние боевой готовности.
И Пхатса продолжал медленно излагать свои мысли, словно человек, зачитывающий условия международного договора.
«Вам запрещено приближаться ко мне, если я не дам на это разрешения».
На этот раз Накхун отстранился и посмотрел ему прямо в глаза.
«Ты меня слышал», — тут же сказал Пхатса, хотя его глаза все ещё были красными. «Никаких прикосновений. Никаких объятий. Никаких поцелуев. Не подходи ко мне близко. Не делай ничего самостоятельно, если я не разрешу».
Чем больше он слушал, тем больше Накхун походил на человека, которого душат в полной тишине. Было мучительно очевидно, насколько сильно ему это не нравилось. Настолько очевидно, что Пхатса чуть не рассмеялся, со слезами на глазах. Но в конце концов Накхун мог лишь закрыть глаза и глубоко вдохнуть, словно подавляя каждую свою реакцию слой за слоем.
Накхун долго молчал. Достаточно долго, чтобы Пхатса начал думать, что тот либо начнёт спорить, либо обвинит его в неразумности. Но в конце концов Накхун просто открыл глаза и ответил ровным голосом:
«Я дал тебе слово», — ответил Накхун, всё ещё явно раздражённый. «И ты не имеешь права его отозвать».
Пхатса замер, затем отвернул лицо, чтобы скрыть уголок рта, который опасно приблизился к тому, чтобы вздёрнуться. Черт возьми. Ему действительно не стоило находить это смешным. Но выражение лица Накхуна, когда он был вынужден сдаться, было по-настоящему немного нелепым — достаточно нелепым, по крайней мере, чтобы немного смягчить его смущение.
Что касается Накхуна, он сидел и смотрел на мальчика.
Что касается Нахуна, он сидел, глядя на мальчика на кровати, который всего несколько мгновений назад плакал и уже находил в себе силы выдвигать требования, с переполненным от отчаяния сердцем. Ему не разрешалось подходить ближе. Не разрешалось прикасаться. Ничего не разрешалось. Даже несмотря на то, что накануне вечером он обнимал его, успокаивал, переступал с ним слишком много черт. А теперь, к утру, от него ожидали, что он будет сидеть и слушать правила, словно хищный волк, прикованный цепью к кровати.
Потому что требования выдвигал именно Пхатса.
В конце концов Накхун глубоко вздохнул и действительно отошёл назад, как и обещал, хотя внутренне он был настолько раздражён, что ему хотелось потрясти этого человека и спросить, понимает ли тот, через что он его заставляет пройти. Пхатса же, увидев, что Накхун действительно отошёл, почувствовал какое-то тайное, виноватое облегчение. По крайней мере, он всё ещё контролировал ситуацию. По крайней мере, человек перед ним не собирался просто делать всё, что ему вздумается. По крайней мере… у него ещё оставалось немного пространства для дыхания.
Даже если эта комната представляла собой лишь узкий уголок на кровати незнакомого мужчины, чей запах, как это ни парадоксально, теперь оказался самым приятным на свете.
Они ещё некоторое время сидели в молчании. Затем Пхатса пробормотал что-то себе под нос, не глядя на него:
«А что, если я потом передумаю?»
Пхатса по-прежнему отказывался смотреть на него.
На этот раз уголок рта Накхуна впервые за это утро зашевелился. Пхатса ещё даже не успел повернуться, как Накхун ровно ответил:
«Мы разберёмся с этим, когда это произойдёт».
Пхатса резко обернулась и застала его врасплох, когда он пытался сдержать улыбку.
Он схватил подушку и тут же швырнул её в него. Накхун с оскорбительной лёгкостью поймал её, взглянул на неё сверху вниз, а затем снова посмотрел на него тем же взглядом — тем самым, от которого сердце Пхатсы снова заколотилось в груди, и это было невероятно, невероятно раздражающе.
И именно в тот момент Пхатса тихо осознал, что согласие остаться с этим человеком — даже с условиями, даже с чётко очерченными границами — означало одно неоспоримое.
Его жизнь больше никогда не будет мирной.
После того, как конфликт немного утих, тишина между ними сменилась чем-то странным. Не совсем неловким, но таким, какое царило между двумя людьми, которые уже зашли слишком далеко вместе и не знают, с чего начать вести себя нормально. Пхатса сидел на кровати, сжимая одеяло, и выглядел так, словно отчаянно пытался вернуть всему обыденность, хотя в этой ситуации не осталось абсолютно ничего обычного. Накхун сидел неподалёку, и хотя он, как и обещал, держался на расстоянии, его взгляд не отрывался от него, словно он ожидал, что упрямое существо на кровати в любой момент передумает и убежит домой.
В конце концов Накхун снова нарушил молчание.
Этот вопрос заставил Пхатсу остановиться — не потому, что он не мог на него ответить, а потому, что его с унизительной ясностью поразило, что да... он и этот человек до сих пор даже не знают имён друг друга.
Всё это они пережили накануне вечером.
И все ещё не знал такой элементарной вещи, как имя.
От этого всё казалось ещё более странным. Пхатса слегка сжал губы, прежде чем наконец ответить, в его голосе всё ещё звучала знакомая смесь подозрения и дерзости.
Он сделал паузу, а затем добавил с полной серьёзностью, словно представляясь на собеседовании:
«Текущий статус: недавно окончил университет, в настоящее время ищу работу, безработный, но с достоинством».
Уголок рта Накхуна едва заметно шевельнулся, но движение было очевидным. Словно даже он не ожидал услышать такое представление после всего, что произошло за ночь.
Его голос, как всегда, оставался тихим и ровным, но, когда он говорил о себе, он звучал отрывисто и прямолинейно — тоном человека, которому никогда не приходилось тратить много времени на объяснения того, кто он есть на самом деле.
«Будущий президент компании по освоению земельных участков».
Пхатса моргнул один раз. Потом два. Затем снова окинул Накхуна взглядом с ног до головы, оценивающим его состояние, словно получив право сравнивать свою должность с должностью человека, сидящего перед ним.
Затем он сказал с абсолютной искренностью:
«Вы больше похожи на босса мафии».
Пхатса пожал плечами, явно проникшись желанием воспользоваться предоставленной возможностью.
«Правда?» Его взгляд снова без тени сдержанности скользнул по Накуну. «Ты выглядишь устрашающе. Твой дом огромный. У тебя работают люди. Приходишь, и двери ломаются. Честно говоря, ты ещё и деньги за "крышу" получаешь?»
Последний вопрос заставил Накхуна замереть на мгновение, словно он решал, что ему следует задать раньше: раздражение или веселье. В конце концов, он ответил с тем же невозмутимым лицом, что и прежде.
Накхун посмотрел ему в глаза и продолжил совершенно серьёзно, что только усугубило ситуацию.
Пхатса смотрел на него целую секунду, широко раскрыв глаза, а затем разразился смехом.
Накхун сохранял полное спокойствие.
«Необходимо разумное обеспечение».
При этих словах Пхатса рассмеялся по-настоящему, на этот раз громче, — рассмеялся, даже завернувшись в одеяло на чужой кровати, в ситуации, в которой не должно было быть ничего смешного. Но с Накуном, произносящим такие реплики с предельной серьёзностью, сдержать смех было просто невозможно.
"Ты действительно нечто особенное...".
Он покачал головой, словно не мог решить, какое оскорбление подошло бы лучше всего.
«Признайся. Ты говоришь точь-в-точь как ростовщик».
Накхун молча смотрел на него мгновение, прежде чем уголок его рта снова шевельнулся, на этот раз чуть заметнее. Не настолько, чтобы это была настоящая улыбка, но достаточно близко.
И Пхатса, заметив это, запнулся.
Без этого постоянно гнетущего настроения, без стремления каждую секунду доминировать в комнате, Накхун вдруг показался немного более человечным.
Всё ещё раздражающе высокомерен. Всё ещё ужасно бесит.
Но также... он был более привлекательным, хотя и крайне неудобным.
Последовавшая тишина ощущалась по-другому. Она уже не была напряжённой или неловкой, а стала какой-то лёгкой, словно простое знание имён друг друга наконец-то придало форму всему безумию предыдущей ночи. Двое незнакомцев, связанных инстинктом, стали, по крайней мере, двумя людьми, которые могли называть друг друга по имени.
Он чувствовал. И чем больше он думал об этом, тем страннее это казалось.
Пхатса снова заговорил первым, теперь уже тише.
Пхатса слегка сжал губы, прежде чем ответить с такой честностью, которая, очевидно, удивила даже его самого.
«Мы сейчас здесь представляемся друг другу?»
Он смотрел прямо на него, и под обычным сарказмом в его глазах все ещё читался едва заметный след смущения.
«После всего, что уже произошло».
На этот раз Накхун действительно молчал.
Не потому, что у него не было ответа.
а потому, что это было правдой.
Он некоторое время наблюдал за Пхатсой, прежде чем что-то в его взгляде смягчилось, что было для него совсем непривычно.
И каким-то образом лицо Пхатсы снова покраснело. Он тут же отвернулся, явно не желая, чтобы Накхун увидел, как он снова теряет контроль над собой.
Он не мог поверить, что они только сейчас узнали имена друг друга.
Не мог поверить, что они только сейчас начали так говорить.
Не могла поверить, что всё только сейчас начинает казаться реальным, когда уже и так было слишком сложно что-либо изменить.
И всё же, когда он подумал об этом в тишине, он понял, что не совсем уверен, что хотел бы, чтобы так было.
Накхун, со своей стороны, выглядел как всегда спокойным, но внутри его не меньше тревожило. Он провёл целую ночь, в течение которой тело и инстинкты завели его дальше, чем позволял разум, и только проснувшись, спросил имя, фамилию и узнал, что упрямый парень на его кровати только что закончил учёбу и ищет работу. Было невероятно поздно, невероятно странно и невыносимо реально одновременно.
Как будто только сейчас, пропустив все шаги, которые должны были быть первыми, они наконец-то начали делать обычное дело.
Эта правда на некоторое время заставила их обоих замолчать.
Пока Пхатса, все ещё не глядя на него, не пробормотал себе под нос:
"Значит, вы на самом деле не берете деньги за "крышу"?"
Накхун тотчас же повернулся к нему.
И на этот раз он действительно рассмеялся.
Незначительный звук. Просто тихий звук в горле. Но настоящий.
Пхатса резко повернул голову и уставился на него так, словно стал свидетелем чуда.
— Сомнительно, — пробормотал Пхатса. — Сначала я подумал, что ты какой-то ростовщик из мафии, выбравшийся из своего логова.
Накхун долго смотрел на него, а затем тем же спокойным голосом спросил:
Вопрос был достаточно обычным.
И всё же это внезапно снова заставило комнату замолчать.
Он на мгновение взглянул на Накхуна, затем отвёл взгляд и тихо пробормотал:
"Ну... ты всё ещё как бы это делаешь."
Но на этот раз в его тоне было меньше резкости.
И, казалось, скрывала больше, чем признавала.
Накхун молча наблюдал за ним, и хотя он больше ничего не сказал, одно ему уже стало ясно.
Как бы странно это ни начиналось, как бы поздно ни было, как бы ужасно всё ни выходило из-под контроля
Теперь они наконец-то встретились по-настоящему.
В то утро столовая дома Теватитират была такой же роскошной и безупречно обставленной, как всегда. Мягкий солнечный свет проникал сквозь высокие окна, освещая длинный деревянный стол, где каждая тарелка, каждый столовый прибор, каждый бокал стояли в безупречном порядке. Лёгкий запах горячего завтрака витал в воздухе, смешиваясь со свежими цветами в вазе в центре. Все было прекрасно, тихо и тщательно продумано, как и подобало большому дому, который всегда с предельной точностью оберегал свой имидж.
Но тем утром в этой тишине, ещё до начала каких-либо событий, появилась трещина.
Пхатса последовал за Накхуном в столовую, чувствуя себя крайне неуютно. Он все ещё не привык к этому дому — к его размерам, роскоши, тишине, пронизывающей каждый его уголок. Чем дальше он шёл позади Накхуна, который держался так, будто все в этом месте принадлежало ему от природы, тем больше Пхатса чувствовал себя чем-то чужим, случайно сюда забредшим.
В тот же миг, как они вошли в комнату, тихий гул разговора, царивший там до этого, мгновенно затих.
Нарес, сидевший во главе стола, поднял взгляд лишь один раз. Но этого единственного взгляда было достаточно, чтобы охладить всю комнату. Он ничего не сказал. Ничего не спросил. Даже не предложил элементарной вежливости приветствия. Он лишь молча посмотрел на Пхатсу, затем перевёл взгляд на Накхуна и отложил ложку со спокойствием, которое почему-то пугало больше, чем гнев.
Скрип стула по полу был мягким, но невероятно отчётливым в тишине. Он отошёл от стола, не оглядываясь, словно просто сидеть там и видеть перед собой это зрелище было для него уже более чем достаточно на одно утро.
Пхатса слегка напрягся. Он не совсем ожидал такого тёплого приёма, но столь открытый отказ все равно вызвал у него напряжение.
Нафит, сидевший неподалёку, тут же поднялся, чтобы последовать за отцом, оставив после себя вторую волну тишины, более тяжёлую, чем первая.
И вот за большим столом, который ещё мгновение назад был полон членов семьи, остались только Хамфирада, Накхин, Накхун и Пхатса.
Пхатса стоял там, не зная, сесть ли ему или тихо уйти и позволить всему этому закончиться здесь. Но прежде чем он успел принять решение, Хамфирада двинулся первым.
Она аккуратно положила салфетку себе на колени, затем впервые подняла на него взгляд — и он был совершенно не похож на взгляд Нэйрса.
У неё был нежный взгляд. Настолько нежный, что Пхатса невольно замер.
«Почему ты стоишь здесь, дорогой?» — тихо спросила Хамфирада. «Садись».
Пхатса моргнул, словно не будучи уверенной, что действительно обращается к нему. Он слегка повернулся к Накхуну, но мужчина рядом с ним просто отодвинул стул, как будто вопрос уже был решён.
В итоге Пхатсе ничего не оставалось, кроме как сесть.
Напротив, за столом, Нахин молча наблюдал за происходящим и, приподняв бокал, едва сдерживал улыбку. Он не стал вмешиваться, позволяя атмосфере постепенно обрести новую форму.
Хамфирада снова заговорила. Она не задавала никаких навязчивых вопросов. Не допрашивала его так, как он тихо опасался. Вместо этого она просто взяла несколько блюд, стоявших рядом, и спокойно, с привычной заботой, как человек, присматривающий за ребёнком или членом семьи, положила еду ему на тарелку.
«Сначала съешь что-нибудь тёплое», — сказала она, подвигая тарелку чуть ближе. «Не стоит оставлять желудок пустым, пока ещё не пришла в себя».
Пхатса на мгновение замер, но прежде чем он успел ответить, Хамфирада поднял голову и снова улыбнулся.
«Не стоит волноваться, дорогой».
Предложение было таким простым, и все же оно развязало крошечный узелок напряжения в его плечах, прежде чем он успел это остановить.
Понаблюдав за ним немного, Хамфирада продолжила, её голос по-прежнему был тихим, но теперь стал более размеренным.
«Я тоже омега. Поэтому я понимаю, что начало отношений никогда не бывает лёгким».
Она на мгновение взглянула на Накхуна, а затем снова посмотрела на него.
«А ещё ты — родственная душа моего сына».
Слово «родственная душа» заставило Пхатсу чуть было не запротестовать прямо на месте, но под этим нежным взглядом он смог лишь сжать губы и опустить взгляд на свою тарелку, его щеки покраснели так, как его ужасно раздражало.
Накхин чуть не рассмеялся вслух, но, к счастью для него, он достаточно дорожил своей жизнью, чтобы сохранить это в тайне.
Хамфирада, со своей стороны, не стала настаивать. Она просто слегка подвинула миску и тарелки поближе и более мягким голосом добавила: «Его зовут Пхатса, мама», — тихо добавила Накхун.
Это вызвало у Пхатсы внезапную волну раздражения. Откуда, собственно, у этого человека взялась наглость называть его младшим братом, пусть даже и не словами?
«Какое прекрасное имя», — тепло сказала Хамфирада.
«Спасибо», — ответил Пхатса. Большинство людей говорили ему, что у него необычное имя. Но это был первый раз, когда ему сказали, что оно прекрасное. И, как ни странно, он оценил это больше, чем ожидал. Ему всегда очень нравилось его собственное имя.
«Сначала поешь, дорогой. Обо всем остальном поговорим позже. Кхун Джимджа, не могли бы вы принести ещё апельсинового сока для Пхатсы, пожалуйста?»
Она повернулась к стоявшей неподалёку служанке, которая тут же поспешила принести напиток и поставить его перед ним.
Слово «дорогой» снова заставило Пхатсу поднять на неё глаза в тихой неуверенности. Он не привык к такому обращению со стороны людей, с которыми только что познакомился, и уж тем более со стороны матери Накхуна.
Накхун, стоявший рядом, как всегда молчал, но взгляд его, когда он взглянул на мать, заметно смягчился, словно, по крайней мере, этим утром, несмотря на неодобрение отца и напряжённую обстановку в доме, нашёлся хотя бы один человек, готовый открыть дверь и впустить Пхатсу.
Пхатса опустил взгляд на еду на своей тарелке, затем медленно взял ложку. Внутри него все ещё царили смятение, беспокойство и ощущение, что он каким-то образом оказался не на своём месте. Но теплота Хамфирада не позволяла ему оставаться таким же напряжённым, как раньше.
В то утро обеденный стол в доме Теватитирата был по-прежнему прекрасен, роскошен и внушает трепет, как и всегда. Но одна женщина тихо сидела за столом, подавая ему еду, глядя на него с пониманием в глазах и говоря голосом, который, казалось, говорил: «По крайней мере, здесь никто не откажет тебе совсем…»
Оказалось, холод был не таким уж невыносимым.
После завтрака в доме постепенно снова воцарилась тишина.
Это была не мирная тишина. Это была тишина большого дома, где у каждого было своё место, свои дела, свои личные мысли, не нуждающиеся в озвучивании. Отойдя от стола, Хамфирада исчезла внутри. Накхин скрылся наверху с той же хитрой, нечитаемой улыбкой, что и всегда. И Накхин с почти пугающей скоростью вернулся к своему прежнему состоянию, словно весь прежний хаос просто на время исчез.
Он стоял перед зеркалом, застёгивая костюм, стараясь выровнять каждую черту лица, словно, как бы ни изменился мир, работа все равно будет ждать его, и ему все равно придётся выходить и заниматься ею.
Прислонившись к дверному проёму, Пхатса наблюдал за ним издалека со странным чувством в груди. Он только что закончил учёбу. Он все ещё находился на том этапе жизни, когда, проснувшись утром, начинались мысли о том, куда подать документы, сколько резюме отправить, или, в более ленивые дни, о том, чтобы спокойно ничего не делать. Но человек перед ним выглядел так, будто, проснувшись, весь мир двигался по его расписанию…
«Сегодня мне нужно идти на работу».
«О, правда? Не волнуйтесь. Я не собирался цепляться за вашу штанину и следовать за вами туда».
Накхун посмотрел на него так, будто тот собирался что-то сказать, но в итоге просто взял телефон и ключи.
«Если вам что-нибудь понадобится, сообщите об этом персоналу».
Пхатса тихо и сухо рассмеялся.
"Из-за этого я выгляжу как новый домашний питомец."
«Ты же не домашний питомец», — тут же ответил Накхун.
Накхун на мгновение замолчал, прежде чем ответить, тем же спокойным тоном.
Пхатса замер на секунду, а затем тут же бросил в него ближайшую подушку.
«Тогда поторопись и иди на работу!»
Накхун, как всегда, легко это заметил. Уголок его рта слегка шевельнулся, словно его ничего особенно не беспокоило, после чего он положил подушку на место и все-таки вышел.
И в доме тотчас воцарилась тишина.
Пхатса постоял там ещё мгновение, а затем к нему медленно вернулось странное чувство отчуждения. Этот дом был слишком большим, слишком упорядоченным, и никак не принадлежал ему. Комнаты были красивыми, кровать мягкой, и не все в доме были к нему жестоки, но в конце концов, это все равно было место, где ему не место.
Он глубоко вздохнул и взял телефон, чтобы немедленно позвонить Онгсе.
Услышав этот голос, Пхатса от изнеможения рухнул на диван.
Онгса тихонько рассмеялась в трубку.
«Не совсем…» — слишком поспешно ответил Пхатса, а затем поправился с полным отчаянием в голосе. — «Он просто предложил мне переехать к нему домой».
Пхатса снова вздохнул, а затем в спешке начал рассказывать всю историю, словно зная, что если остановится на полпути, то потеряет желание дочитывать. Переезд. Завтрак. Отец Накхуна, вставший и ушедший, как только его увидел. Неожиданная доброта матери. Абсурдная реальность того, что теперь он сидит один в особняке, который, казалось, принадлежал к какой-то богатой семейной драме, в которую он случайно попал.
После того, как он закончил, в телефонной линии на мгновение воцарилась тишина.
Затем Онгса заговорил медленно, словно повторяя что-то про себя.
«Да», — ответил Пхатса, не выказывая особого восторга. «Почему?»
Онгса помолчал ещё немного, а затем заговорил более серьёзно.
Пхатса закатил глаза, хотя другой мужчина этого не видел.
Он откинулся на спинку дивана и продолжил, теперь уже с ещё большим раздражением в голосе.
«Я только что закончил учёбу. Мне нужна работа. Я не хочу сидеть здесь и думать о том, насколько кто-то богат, какой у него огромный дом или как шикарно звучит его фамилия».
"Тогда почему бы тебе не попробовать поработать с Накхуном?”
Пхатса замер. Затем практически подпрыгнул на диване, словно его ударили ножом.
«Работайте с ним», — сказал Онгса, как будто это было самым очевидным делом на свете. «Вы же сказали, что хотите работу».
Теперь ты живёшь в его доме. Раз уж вы так близко, почему бы не попробовать?
Пхатса выглядел так, словно ему только что внушили самую безумную идею, какую только можно себе представить.
Онгса расхохотался. Упрямый, правда. Чей это вообще младший брат?
И, естественно, это только ухудшило положение Пхатсы. Он подтянул ноги к себе на диване и обнял подушку, как ребёнок, выражающий официальный протест против всей вселенной.
«Я только сегодня утром узнал его имя! И вы хотите, чтобы я с ним работала? Вы что, с ума сошли?»
«Вчера вечером вы пообщались гораздо ближе, чем просто узнали его имя».
Но даже когда он сказал, что не шутит, смех всё равно был слышен в его голосе, что только ещё больше разозлило Пхатсу. Если бы перед ним стоял Онгса, он бы точно уже получил по голове подушкой.
В конце концов, Онгса пожалел его.
Это приглашение заставило его остановиться.
Онгса продолжил своим обычным спокойным тоном.
«Тебе станет лучше, если ты немного выйдешь из дома. Если ты останешься один в этом доме подольше, ты просто начнёшь все обдумывать. Приходи ко мне. Я тебе кофе сварю».
Пхатса не ответил сразу, но одно лишь слово «кафе» немного смягчило его выражение лица. Это было знакомое место. Уголок мира, где он знал, как дышать, где сидеть, как отдыхать. По крайней мере, это не было местом, где он чувствовал себя чужим каждую секунду, проведённую там.
А что, если Накхун спросит, куда я иду?
«Скажи ему, что ты придёшь ко мне».
Онгса помолчала долю секунды, а затем ответила до боли спокойным тоном:
Тогда Пхатса действительно рассмеялся.
"Ты действительно нечто особенное..."
«Ну и что? Ты придёшь или нет?»
Пхатса ещё раз оглядел огромный, безмолвный дом, затем тихо вздохнул и наконец ответил:
Онгса рассмеялся, и его смех звучал так, будто он всегда знал, что это и будет ответом.
«Хорошо. Тогда выходите. Я подожду.»
Но на этот раз Пхатса уже не чувствовал себя таким загнанным в ловушку, как чуть раньше. По крайней мере, теперь ему было куда идти. По крайней мере, теперь его ждало место, где он, возможно, снова почувствует себя немного собой.
Он медленно поднялся с дивана, взглянул на свою одежду, а затем пробормотал себе под нос:
«По крайней мере, сегодня мне не придётся устраиваться на работу к ростовщику из мафии...»
И с этими словами он повернулся, чтобы приготовиться оставить мышь в настроении, которое, по меньшей мере, было легче, чем то, в котором она находилась совсем недавно.
На сегодня этого было достаточно.
Кафе Онгсы по-прежнему ощущалось тёплым и родным поздним утром. Мягкий солнечный свет просачивался сквозь высокие стеклянные окна и разливался по бледному деревянному полу, а аромат свежеобжаренного кофе и только что испечённой выпечки мягко струился в воздухе. Это был запах, который Пхатса знал хорошо, запах, который всегда заставлял его чувствовать себя в безопасности. И всё же, даже сейчас, когда он сидел на своём обычном месте в углу, он всё ещё чувствовал, как что-то под его кожей отказывается успокаиваться. Словно его тело слишком отчётливо помнило чей-то чужой запах, и чем отчётливее оно его помнило, тем невыносимее раздражающим становилось это игнорировать.
Онгса поставил перед ним чашку горячего кофе, а затем сел напротив, с выражением лица, в котором смешались облегчение и усталость. По крайней мере, Пхатса действительно пришёл повидаться с ним. Он не заперся в великом доме Тхеватхитират, пока не зачахнет до смерти. Видеть, что у младшего всё ещё хватает энергии носить на лице совершенно скучающее выражение, обращённое к миру, помогло Онгсе дышать немного легче.
Пхатса тихо выдохнул носом и посмотрел вниз, на кофе в своих руках.
— Лучше, чем сидеть в его доме.
— По крайней мере, ты всё ещё можешь отвечать полными предложениями.
— А чего ты ожидал? — пробормотал Пхатса. — Меня только что переселили в дом какого-то чужого мужчины в качестве того, кого он укусил. Я не в курортный отпуск поехал.
Онгса тихо рассмеялся, затем откинулся на спинку стула, всё ещё глядя на Пхатсу тем взглядом, который говорил, что его мысли уже давно ушли далеко за пределы столика между ними.
— Пхатса... ты вообще знаешь, к кому ты попал в дом?
— А как ещё мне его называть? Будущим президентом компании по застройке земель? — Пхатса сухо рассмеялся. — Звучит дороже, это да. Но выглядит всё равно как человек, вполне готовый отбирать у людей дома.
— Семья Тхеватхитират — это не шутка, — сказал Онгса, его голос стал серьёзнее. — Этот дом больше, чем ты думаешь. Имя, влияние, связи... и ещё тот факт, что ты...
Он замолчал, словно подыскивая более мягкий способ сказать это, но в итоге всё равно сказал прямо.
— Ты — чистый омега. И Истинный Альфа вроде Накхуна укусил тебя.
Пхатса моргнул раз, затем нахмурился.
— Ты говоришь так, будто я какой-то лимитированный набор.
— Я серьёзно. — Онгса сделал глоток кофе, поставил чашку на стол и посмотрел на него прямо. — Уже тот факт, что ты чистый омега, сам по себе невероятно редок. Добавь сюда то, что ты образовал связь с Истинным Альфой вроде Накхуна, — и внезапно очень многие вещи становятся... гораздо сложнее.
Пхатса скривился так, будто у него снова начинала болеть голова.
Онгса замолчал на мгновение, затем ответил медленно, словно ему самому не нравилась правда того, что он говорил.
— Вероятность того, что родится ребёнок, который будет Альфой S-класса, может быть выше.
— Разве это не огромный скачок? — Пхатса немедленно поставил чашку на стол. — Во-первых, кто с кем собирается заводить детей? И что такое S-класс? Почему мы вдруг уже говорим о детях?
Онгса тихо рассмеялся, глядя на его откровенный ужас на лице, но продолжил.
— Я говорю только о возможности.
— О возможности, которая наступает слишком рано!
— Нет. Абсолютно нет. Я только что закончил учёбу. Я даже нормально работать не начал, а ты уже дотащил меня до обсуждения детей?
На этот раз Онгса рассмеялся по-настоящему. Но он всё равно не собирался уступать. Слегка склонив голову, он продолжил тоном, который изо всех сил старался звучать академично, несмотря на то, что само содержание звучало как нечто, способное заставить собеседника захотеть стукнуться головой о стол.
Пхатса посмотрел на него с мгновенным подозрением.
Пхатса замер на целую секунду. Затем нахмурился.
— Энигма, — спокойно повторил Онгса. — Вид или классификация, считающаяся необыкновенной. Люди давно говорят об этом в теории, но никто так и не подтвердил, что кто-то такой действительно появился.
Пхатса уставился на него на мгновение, словно пытаясь решить, шутит ли сидящий напротив мужчина или сбежал из какого-то документального фильма о редких хищниках. Но, видя, что лицо Онгсы остаётся абсолютно серьёзным, он неохотно продолжил слушать.
Онгса поставил чашку и ответил, как человек, раскрывающий запретное знание.
— Некоторые говорят, что если бы Энигма действительно существовала, то её феромоны были бы настолько мощными, что могли бы подавлять определённые группы Альф и приводить их в состояние, почти подобное статусу Омеги.
И остался неподвижным ещё на мгновение.
Затем он сказал очень медленно, с выражением лица, по которому невозможно было понять, ужасается ли он больше содержанию или манере подачи:
— Ты говоришь так, будто мы с Накхуном — племенные собаки на ферме.
Пхатса продолжил ещё более ровным тоном.
— Ну и что, чемпион-производитель в паре с одной-единственной редкой самкой даёт призовое потомство? Что-то в этом роде?
Онгса расхохотался и вынужден был прикрыть лицо рукой.
— Я говорю о биологических данных.
— О каких биологических данных? Это больше похоже на то, что ты оцениваешь породистых собак.
Онгса смеялся до тех пор, пока его плечи не затряслись, затем наконец успокоился и снова посмотрел на него, его выражение лица смягчилось. Видя, что Пхатса всё ещё кривится на него, он выдохнул.
— Ладно. Хорошо. Признаю, звучит ужасно.
— Ужасно? — переспросил Пхатса. — Я бы сказал, звучит чудовищно.
— Но не в этом суть. — Онгса слегка подался вперёд. — Суть в том, что ты должен быть осторожнее, чем раньше. То, кем ты являешься, и то, кем является Накхун, — ни одна из этих вещей не является обычной.
Пхатса замолчал. На этот раз он не стал спорить сразу. Он некоторое время смотрел на кофе в своих руках, прежде чем наконец тихо сказать:
Пхатса сжал губы, прежде чем продолжить.
— Мне не нравится, что вдруг я стал какой-то вещью, о которой люди говорят так, будто я редкий товар. — Он сухо, без тени улыбки рассмеялся. — Чистый омега. Энигма. Всё это начинает звучать так, будто я уже даже не человек.
От этих слов Онгса замолчал на некоторое время. Его глаза заметно смягчились, прежде чем он наконец ответил медленно:
Это простое предложение заставило Пхатсу поднять голову.
— Неважно, чистый ты омега, истинная пара Истинного Альфы или кто-то, о ком люди хотят строить любые невозможные догадки о будущем, — ты всё равно остаёшься собой.
Что-то сжавшееся в груди Пхатсы немного ослабло. Он не ответил сразу. Он лишь поднял свой кофе и сделал глоток, чтобы проглотить то, что подступило к горлу.
Когда он поставил чашку, его голос снова стал твёрже.
Онгса посмотрел на него мгновение, прежде чем тихо спросить:
Его пальцы медленно поворачивали чашку на столе, пока он размышлял. На его лице не было чистого страха, скорее — беспокойство человека, который знал, что, если определённая информация станет известна, это превратится в нечто гораздо большее, чем просто сплетни.
— Я не хочу, чтобы люди смотрели на меня так, будто я ещё более странный, чем уже есть, — сказал он более тихим голосом. — Моя жизнь и так достаточно разрушена.
Онгса некоторое время молча смотрел на него, затем кивнул.
Онгса повторил это, на этот раз более твёрдо.
— Если ты не хочешь, чтобы кто-то знал, значит, я никому не скажу.
Этот ответ заставил Пхатсу снова замолчать на мгновение, прежде чем он наконец кивнул. Он так и не сказал спасибо, но взгляд его глаз смягчился.
Воздух за столиком постепенно снова стал тихим. Запах кофе всё ещё тёплым облаком витал в воздухе. Солнечный свет медленно полз по стеклу. Вокруг них посетители кафе продолжали заниматься своими делами, не подозревая, что в одном тихом углу двое людей говорят о генетике, феромонах, истинных парах и будущем, которое звучало слишком невероятно, чтобы быть реальным.
Что касается Пхатсы, его голова, конечно, всё ещё болела от всего этого. Но по крайней мере... сидеть здесь, иметь возможность жаловаться, ругаться, слушать, как Онгса объясняет нелепые вещи с лицом, слишком серьёзным для такой темы, — это заставляло мир казаться снова чуть более управляемым.
Но чуть-чуть — это всё равно что-то.
Пхатса только начал дышать свободнее, как вдруг хрупкий покой, который ему удалось обрести, был резко отнят у него.
Спокойствие от того, что он сидит в кафе, пьёт кофе, снова жалуется Онгсе, как обычный человек, едва успело улечься у него в груди, как реальность явилась, чтобы вернуть его себе.
Высокий мужчина в тёмном костюме вошёл в кафе с безупречно вежливыми, безукоризненно сдержанными движениями. Если бы не то, что его лицо было слишком бесстрастным, чтобы принадлежать обычному человеку, и если бы не то, что он стоял так прямо, будто его тренировали с линейкой, привязанной к позвоночнику, его можно было бы принять за обычного посетителя, зашедшего за кофе.
Один из телохранителей Накхуна.
И одного его вида было достаточно, чтобы за глазами снова расцвела головная боль.
Мужчина остановился рядом со столиком, слегка склонил голову и сказал голосом, настолько вежливым, что ему почти невозможно было возразить:
— Когда вы вернётесь, Кхун Пхатса?
Пхатса медленно поднял взгляд. Его первой реакцией было не удивление, а та глубокая, до костей, усталость, от которой хотелось уронить лоб на стол и остаться там.
Ответ был отрывистым — настолько отрывистым, что не оставлял абсолютно никакого пространства для дальнейших вопросов. Но мужчина лишь спокойно кивнул, словно ожидал именно такого ответа. Он не настаивал. Он не спорил. Он лишь отошёл в сторону и встал в углу кафе, тихо доставая телефон и набирая что-то с тем же бесстрастным лицом.
Пхатса посмотрел на эту сцену и едва не схватился за виски.
— Видишь? — слабо пожаловался он Онгсе. — Я же говорил. Я чувствую себя не как человек, вышедший на кофе, а как заключённый на прогулке под надзором.
Онгса тихо рассмеялся и покосился на телохранителя.
— По крайней мере, он спросил вежливо.
— А чего ты ожидал? Что он подойдёт и возьмёт меня в удушающий захват посреди заведения?
— Ну, ты же будущий супруг первого наследника семьи Тхеватхитират. Он, наверное, боится, что жена его босса может исчезнуть. Вот и отправил кого-то присмотреть за тобой.
— Это правда. Или он плохо о тебе заботится?
Пхатса раздражённо цокнул языком, затем поднял кофе и сделал глоток из чистого упрямства. Он думал, что, придя посидеть с Онгсой, наконец сможет вздохнуть свободно. Но вместо этого не прошло и времени, как один из людей Нахуна стоял на страже, словно боялся, что Пхатса может прорыть тоннель сквозь заднюю стену.
А вскоре ситуация стала ещё более изматывающей.
Маленький колокольчик над дверью тихо звякнул, и Накхин вошёл в кафе с нелепой лёгкостью, будто понятия не имел, что вот-вот станет новейшим источником хаоса в чьей-то жизни. Он был одет как всегда безупречно, с сияющим лицом и безумно жизнерадостный, выглядя абсурдно неподходящим для того, кто явно пришёл «забирать» человека и вести его домой. И хуже всего было то, что на его лице сияла улыбка, которая создавала впечатление, будто он просто заскочил сюда ради удовольствия.
Но первым, у кого изменилось выражение лица, был не Пхатса.
В тот момент, когда он увидел, как Накхин переступил порог, Онгса заметно сбился. Рука, держащая кофе, замерла в воздухе на долю секунды, прежде чем он поспешно отвёл взгляд и заёрзал на стуле, словно ему очень хотелось слиться со спинкой и исчезнуть.
Пхатса заметил это мгновенно и приподнял бровь. Он едва начал обдумывать это про себя, как Накхин достиг столика.
Этот голос был слишком жизнерадостным для данной ситуации.
Улыбка Накхина стала чуть шире, словно он находил сарказм скорее милым, чем угрожающим.
— Потому что я пришёл забрать свою невестку домой.
Слово «невестка» едва не заставило Пхатсу поперхнуться кофе. Он немедленно поставил чашку и уставился на него в неверии.
Нахин приподнял бровь, всё ещё с этим бесконечно невинным выражением лица.
— Почему нет? Ты же будущий возлюбленный моего брата, разве нет?
— Кто сказал, что я чей-то будущий?
— О? — Накхин выглядел искренне озадаченным. — Тогда мне следует называть тебя моим шурином?
Пхатса замер на целую секунду.
Рядом с ним Онгса едва не закашлялся до смерти. В углу телохранитель всё ещё умудрялся выглядеть так, будто он абсолютно ничего из этого не слышал, хотя он физически не мог быть глухим.
Пхатса медленно повернулся к Накхину, как человек, использующий каждый грамм самообладания, чтобы не перепрыгнуть через стол и не задушить его на глазах у всех.
Накхин улыбнулся с чистейшей невинностью.
— Ну, если тебе не нравится слово «невестка», значит, остаётся только одна альтернатива, не так ли?
— Хорошо. — Накхин согласился так легко, что Пхатса почти запнулся на секунду. Но затем он продолжил легкомысленно: — Тогда я пока буду называть тебя по имени.
Пхатса подозрительно прищурился.
— И как именно ты собираешься меня называть?
Накхин склонил голову, словно серьёзно размышляя, прежде чем ответить без малейшей спешки:
Это должно было звучать лучше, не так ли?
И всё же это всё равно было безумно раздражающим.
Потому что в тоне Накхина не слышалось истинной капитуляции. Это звучало скорее так, будто он просто временно сменил поле боя.
Пхатса тяжело выдохнул и прислонился лбом к краю своей кофейной чашки.
— Брат Накхун был бы убит горем.
Это заставило Пхатсу замешкаться всего на мгновение, прежде чем он отвернулся, словно не желая позволять кому-либо видеть, как он так легко смягчается к кому-либо в этом доме.
— Твоя мама не считается, — пробормотал он себе под нос.
Накхин наблюдал за ним, изгиб его губ становился всё глубже, словно он всё больше убеждался, что человек перед ним совсем не такой пугающий, каким любит притворяться.
По ту сторону стола Онгса всё ещё был слишком тих. С тех пор как Накхин вошёл, он почти не произнёс ни слова. Обычно, если Пхатсе нужна была защита, он уже давно вмешался бы в разговор. Но сейчас он с неестественной сосредоточенностью смотрел в свой кофе, будто ответ на его жизнь мог каким-то образом плавать внутри чашки.
Пхатса заметил это тоже. На этот раз он был уверен, что что-то не так. Но поскольку не было возможности спросить, он оставил подозрение при себе.
Накхин, возможно, осознав, что слишком много дразнилок может заставить Пхатсу сбежать, наконец умерил свои шалости и позволил голосу стать чуть более серьёзным.
— Но мой брат хочет, чтобы ты вернулся.
— Я не спрашивал, чего хочет он.
Накхин кивнул, словно прекрасно понимал.
— Ты действительно слушаешься своего брата как золотистый ретривер.
— Но я могу принять это как комплимент. Золотистые ретриверы — очаровательны.
В этот момент у Пхатсы просто закончились силы спорить. Он откинулся на спинку стула и на мгновение закрыл глаза, как человек, наконец осознавший, что словесная перепалка с Накхином — абсолютная пустая трата энергии. Тем временем Накхин просто сидел и ждал, спокойный и неторопливый, с тихой уверенностью человека, который уже знал, что Пхатса в конце концов сдастся.
Потому что, как бы раздражённо ни выглядел Пхатса сейчас, в конце концов он вернётся.
Не потому, что он проиграл Накхину —
а потому что в том доме его кто-то ждал.
И это была правда, которую сам Пхатса всё ещё не собирался признавать вслух.
Сила появился у входа в гостиную как раз в тот момент, когда Пхатса вернулся в дом.
Он не выглядел ни капли спешащим. Он стоял так же прямо, как всегда, спокойный и безупречно вежливый, словно любое дело в этом мире заслуживало того, чтобы о нём докладывали одним и тем же тоном — будь то деловая встреча, новости компании или возвращение того, кто ускользнул на кофе и был доставлен обратно домой.
— Кхун Накхун, Кхун Пхатса вернулся.
Пхатса, услышав это обоими ушами, немедленно надулся.
— Спасибо за объявление. Я глубоко тронут.
Сила даже не моргнул. Он лишь слегка склонил голову в знак признания сарказма, словно за свою жизнь пережил вещи и похуже, и тихо отошёл на своё место.
Мгновение спустя Накхун спустился по лестнице.
Он всё ещё был одет в аккуратно сидящую рубашку и тёмные брюки, пуговицы на манжетах слегка расстёгнуты, словно он только что вернулся с работы или едва вырвался из стопки документов. Его выражение лица уже не было таким холодным, как при их первой встрече, но он всё ещё сохранял ту же тихую неподвижность, от которой люди чувствовали себя так, будто стоят перед железобетонной стеной.
В тот миг, когда он увидел, что Пхатса действительно стоит здесь, тьма в его глазах смягчилась на самую малую долю, настолько неуловимо, что это было почти невозможно заметить. Словно один груз, который он нёс весь день, по крайней мере на мгновение, был сброшен.
Пхатса нашёл этот тон глубоко раздражающим. Он звучал так, будто он не вышел на пару часов, а был потерянным ребёнком, которого только что нашли.
— Мм, — коротко ответил он, прежде чем пробормотать: — Видишь? Я не исчез.
Накхун не ответил. Он лишь посмотрел на него мгновение, прежде чем ровно сказать:
Этот ответ заставил его замешкаться. Он уже знал, конечно, что его, вероятно, оставят здесь ещё на некоторое время. И всё же услышать слова «покажу твою комнату», произнесённые просто и прямо, заставило всё ощущаться на один шаг более реальным.
Он не стал спорить, по крайней мере сразу. Поэтому он последовал за Накхуном наверх в состоянии, наполовину неохотном, наполовину смирившемся. Коридор на втором этаже был таким же тихим и просторным, как и всё в этом доме. Полированный деревянный пол выглядел настолько безупречным, что казалось почти грубым наступать на него слишком сильно. Светлые стены, тщательно подобранные картины, каждая деталь настолько дорогая, что казалась бесконечно далёкой от той жизни, к которой привык Пхатса. Когда он шёл за Накхуном, он поймал себя на мысли, что, если он будет дышать слишком громко, этот дом, возможно, обернётся и поправит его манеры.
Наконец Накхун остановился перед дверью и толкнул её.
Комната за ней оказалась огромной — слишком огромной, чтобы принадлежать кому-то обычному. Большая кровать стояла в центре, простыни гладкие и идеально застеленные. Тёмные шторы были раздвинуты, позволяя свету позднего дня разливаться по полированному полу. В комнате пахло чистотой, но под этим ощущался отчётливый след дыма и виски, принадлежавший Накхуну, и Пхатса мгновенно почувствовал, как у него пересохло в горле — и это было чрезвычайно раздражающе.
— Отныне ты будешь жить здесь.
Пхатса замолчал на мгновение, прежде чем подозрительно указать на огромную кровать.
Пхатса моргнул раз, затем немедленно сказал:
Накхун ответил так быстро, что было очевидно: отказ уже был решён.
Пхатса на секунду открыл рот, затем снова нахмурился, и раздражение снова вскипело на поверхности.
— Ты понимаешь, что звучишь крайне диктаторски, да?
— И вы не намерены это исправлять?
Этот короткий ответ заставил Пхатсу чуть ли не схватить ближайшую подушку и запустить ей в лицо Накхуну. Он обвёл взглядом комнату, словно ища пути к отступлению, а затем с новой решимостью снова посмотрел на собеседника.
— Я буду спать в другой комнате.
— Тебе нельзя сейчас спать одному.
— Опять, — пробормотал Пхатса с невесёлым смешком. — Я уже могу повторять эту фразу во сне.
Накхун не приблизился. Он так и стоял на месте, но его взгляд был достаточно твёрдым, чтобы стало ясно: он не шутит.
— Если ночью что-то случится, я должен узнать об этом немедленно.
Пхатса на секунду заколебался. Часть его всё ещё хотела спорить до последнего, но тело слишком хорошо помнило прошлую ночь, чтобы притворяться, будто всё это не имеет значения.
Поэтому в конце концов ему осталось только сжать губы и ответить чуть тише.
— Спать в одной комнате с тем, кто… — Он запнулся на секунду, всё ещё не привыкнув произносить это вслух. — С тем, с кем я только что… пережил всё это. Это странно.
Накхун посмотрел на него мгновение, прежде чем ответить ровно:
— В этом не было ничего нормального с того самого момента, как я привёз тебя в этот дом.
Пхатса уставился на него, на мгновение лишившись дара речи.
И до раздражающего сложно оспорить.
В конце концов он мог только выдохнуть и пробормотать себе под нос:
— Моя жизнь окончательно разрушена...
Накхун услышал его, но ничего не ответил. Он лишь повернулся к двери и позвал:
Мгновение спустя в комнату вошёл молодой человек плавными, сдержанными движениями. Он был опрятно одет, широкоплеч, явно силён — как человек, прошедший многолетнюю подготовку. Взгляд у него был острый, но не чрезмерно жёсткий. Он поприветствовал Накхуна первым, затем повернулся и уважительно кивнул Пхатсе.
Накхун слегка повернулся к нему.
— Ай — один из моих телохранителей.
— У тебя что, весь отдел безопасности на втором этаже живёт, или как?
Ай оставался по-профессиональному неподвижным, хотя в его выражении лица что-то почти дрогнуло. Накхун же ответил с той же невозмутимой прямотой, что и всегда.
— Ай будет присматривать за тобой с этого момента.
— Если тебе что-то понадобится, скажи Аю.
Ай плавно перехватил разговор:
— Если вам что-то понадобится или вы захотите с чем-то помочь — просто дайте мне знать. Я всё улажу. Если потребуется дополнительное согласование, я сообщу Кхуну Силе.
Пхатса помедлил, затем спросил с той суровой серьёзностью, с которой человек пытается осознать свою судьбу:
— Погодите. Я переехал в дом или в программу защиты свидетелей?
Ай сжал губы. Накхун ответил немедленно:
— Это зависит от того, как ты предпочтёшь на это смотреть.
— Я предпочитаю считать, что это ужасающе.
Пхатса повернулся и уставился на него:
— А ты чертовски уверен, что я не сбегу.
— Обратно к своей нормальной жизни.
— Твоя нормальная жизнь теперь здесь.
Пхатса снова замер на мгновение. Это не была сладкая фраза. Скорее, она звучала агрессивно-контролирующе. И всё же, к его досаде, от неё у него всё равно ёкнуло сердце.
Он тут же отвернулся и обратился к Аю:
— Если я проголодаюсь посреди ночи?
— Если я захочу лишние подушки?
Пхатса медленно кивнул, словно человек, проверяющий границы необычной системы обслуживания, затем снова повернулся к Накхуну:
Пхатса медленно закрыл глаза, как человек, слишком уставший даже решать, с чего начать жаловаться. Сбоку комнаты Ай вынужден был опустить взгляд, чтобы скрыть выражение лица.
На мгновение снова воцарилась тишина. Затем Пхатса пробормотал, скорее себе, чем кому-либо ещё:
— Так, подведём итог: я могу попросить что угодно, кроме единственного, чего я на самом деле хочу.
На этот раз плечо Ая едва заметно дёрнулось. Накхун же остался неподвижен, хотя его глаза смягчились.
— Во всём остальном я уступлю.
Он говорил медленно и смотрел прямо на Пхатсу.
Пхатса встретил его взгляд на мгновение, затем наконец снова выдохнул — наполовину сдаваясь, наполовину с раздражением — и повернулся, чтобы молча оглядеть комнату.
По крайней мере, теперь он понимал, что в этом доме есть Сила, чтобы наблюдать, Ай — чтобы заботиться о практических делах, и Накхун — чтобы быть неразумным в очень личном ключе.
От этой мысли голова разболелась ещё сильнее.
...при всём при этом дом постепенно становился местом, где один за другим появлялись люди, рядом с которыми он хотя бы мог научиться дышать.
Пхатса стоял посреди комнаты, скрестив руки, и обводил взглядом всё вокруг, словно всё ещё не решив, как именно ему следует относиться к такому положению дел. Где-то между статусом «содержимого» и «слишком хорошо опекаемого» ситуация устроилась в состояние, которое до раздражения трудно было определить. Он посмотрел на Ая, аккуратно стоящего у двери, затем на Накхуна, который всё ещё держался так, будто был бетонной стеной, принявшей человеческий облик, и наконец выдохнул, когда его осенило кое-что важное.
Накхун немедленно повернулся к нему.
Он не попросил повторить. Даже не выглядел особенно удивлённым. Он просто ответил тем же коротким, ровным тоном, словно тут вообще не было никакого вопроса.
Пхатса замер, затем нахмурился:
— Я сказал, тебе не нужно, — ровно ответил Накхун. — Пока просто побудь на месте.
Пхатса уставился на него в неверии.
— Ты говоришь так, будто это легко.
На этот раз Пхатса сухо рассмеялся, снова скатываясь в раздражение. Он пересёк комнату и опустился на край кровати, прежде чем поднять на Накхуна взгляд, полный полного недоверия.
— И ты всё ещё говоришь мне просто сидеть сложа руки?
Накхун посмотрел на него мгновение, прежде чем ответить, тем же спокойным голосом:
— Тебе не нужно работать прямо сейчас.
Это сразу заставило Пхатсу прищуриться. Он ненавидел этот тон — тон, который звучал так, будто Накхун уже всё продумал за него и пришёл к аккуратному выводу о том, что необходимо или не необходимо, даже не посоветовавшись с ним.
Накхун слегка приподнял бровь.
— Потому что, если ты заставишь меня сидеть без дела вот так, я зачахну и умру.
Этот ответ заставил Ая у двери слегка опустить взгляд, словно он пытался не выдать слишком много эмоций. Накхун остался неподвижен, хотя его взгляд стал острее.
Раз уж Пхатса начал, он продолжил:
— Я не заканчивал учёбу только для того, чтобы сидеть здесь, есть, спать и целыми днями бродить по твоему дому, — сказал он медленно и чётко, словно опасаясь, что Накхун может каким-то образом не понять. — Я хочу попробовать сделать что-то самостоятельно. Я хочу уставать от работы. Я хочу путаться в делах из-за работы. Я хочу жаловаться на начальника. Я хочу приходить домой и чувствовать, что я действительно живу, как все остальные, — а не сидеть здесь каким-то...
Он замолчал, затем пробормотал с очевидным раздражением на себя самого:
...канарейкой в позолоченной клетке.
На этот раз губы Ая едва заметно дёрнулись, хотя он быстро взял себя в руки. Накхун же на самом деле замолчал. Он не стал сразу спорить. Он просто стоял и смотрел на Пхатсу, словно взвешивая что-то в уме.
Не видя ответа, Пхатса надавил дальше.
— Я знаю, что сейчас не могу свободно ходить куда захочу, — сказал он, голос его стал тише, но всё ещё твёрдым. — Но если мне приходится оставаться здесь, то я хочу хоть что-то делать. Иначе я действительно сойду с ума.
Прохладный воздух струился по просторной комнате, почти незаметно колыхая шторы. Ай оставался на своём посту. Накхун стоял так неподвижно, что невозможно было понять, о чём он на самом деле думает.
И тогда, наконец, он заговорил.
— Тогда помогай мне с моей работой.
— Ты хочешь работать, не так ли? — ровно ответил Накхун. — Тогда приходи помогать с проектами по развитию земель, которыми я занимаюсь.
На этот раз Пхатса действительно замер. Он смотрел на него несколько долгих секунд, словно пытаясь определить, была ли это насмешка, сарказм или настоящее предложение. Но как бы он ни вглядывался, выражение лица Накхуна оставалось абсолютно серьёзным.
— Погоди. — Пхатса поднял руку, останавливая его. — Ты серьёзно предлагаешь мне работу у тебя?
— Даже несмотря на то, что буквально только что говорил мне, что мне не нужно работать?
— Честно говоря, я всё ещё не хочу, чтобы ты работал. Я бы предпочёл, чтобы ты оставался на месте.
— Ты хочешь работать. И если я не дам тебе чем заняться, ты начнёшь создавать проблемы вместо этого.
Пхатса уставился на него с возмущением целую секунду, затем схватил подушку и запустил ею в Накхуна.
Накхун, разумеется, поймал подушку без видимых усилий.
Пхатса остановился на полуслове, потому что, как ни бесило, он не мог с этим поспорить.
Но и над этим стоило подумать.
Он только что сказал, что хочет делать что-то самостоятельно. Теперь, когда Накхун действительно предложил ему способ — это сделать, какой у него был повод отказаться? Потому что он раздражён? Потому что это Накхун? Или потому что где-то в глубине души он всё ещё не был уверен, что доверяет себе?
Пхатса слегка сжал губы, прежде чем осторожно спросить:
— И чем именно я буду помогать?
Накхун аккуратно положил подушку на место, прежде чем ответить:
— Начни с более простой работы. Проверка базовых документов. Координация расписаний. Сверка проектной информации. В начале это не потребует от тебя слишком много появляться на людях.
Пхатса выслушал, затем приподнял бровь:
Накхун посмотрел на него мгновение, прежде чем ответить:
— Если ты хочешь так это называть — пусть так.
Пхатса посидел, размышляя ещё мгновение, и на этот раз он действительно обдумывал это. Он больше не просто дулся для эффекта. Он видел, что Накхун не шутит, и, что важнее, он казался искренним в том, что действительно позволит ему попробовать — а не просто кинет бессмысленную работу, чтобы занять его чем-то.
Это делало всю ситуацию только страннее.
Потому что этот человек любил отдавать приказы. Любил решать за других. Любил вести себя так, будто в любой ситуации знает лучше всех. И всё же в определённые моменты он также умел давать Пхатсе пространство способами, которые были неожиданно настоящими.
Пхатса снова посмотрел на него.
— Тогда я буду тебя подгонять.
— А если я буду упрямиться с тобой на работе?
Накхун помолчал полсекунды, затем ответил тоном таким спокойным, что это стало ещё более раздражающим:
Пхатса тут же схватил ещё одну подушку, но Ай, стоявший в углу, на этот раз действительно едва сдержал улыбку.
Увидев, что даже Ай развлекается, Пхатса надулся сильнее прежнего. Но в итоге он не стал бросать подушку. Он лишь крепко сжал её, словно используя, чтобы сохранить остатки своего достоинства.
— Ладно, — сказал он наконец, наполовину сдаваясь, наполовину с раздражением. — Я попробую.
Что-то в глазах Накхуна смягчилось, так мимолётно, что это было почти невозможно заметить.
— Но, если будет скучно — я увольняюсь.
— И, если ты будешь меня перегружать — я буду жаловаться.
Ай немедленно опустил голову, как только увидел выражение лица Пхатсы — выражение человека, готового использовать подушку как орудие убийства. Накхун же оставался совершенно спокоен, словно понятия не имел, что провоцирует его намеренно.
И всё же, при всём своём раздражении, Пхатса отчётливо чувствовал где-то внутри, что на душе у него стало легче, чем раньше. По крайней мере теперь у него было за что зацепиться. Чем заняться. Причина вставать с кровати по утрам, не чувствуя, что он бесцельно дрейфует по чужому дому.
Поэтому он выдохнул и пробормотал скорее себе, чем кому-либо ещё:
— Так в итоге я действительно буду работать на мафиозного ростовщика...
Накхун услышал каждое слово, но спорить не стал. Он лишь посмотрел на него мгновение, прежде чем сказать:
— Ты сказал, что не хочешь сидеть без дела.
— Я не имел в виду завтра утром!
Пхатса замер на целую секунду, выглядя так, будто собирался снова спорить, но в конце концов всё, что он мог сделать — это рухнуть лицом в подушку, которую держал в руках.
Двое мужчин в комнате молча наблюдали за ним. Один — почти без всякого выражения на лице. Другой вынужден был прикусить губу, чтобы не рассмеяться.
И во всей этой усталости, во всех этих перепалках, во всём этом возмущении Пхатса тихо осознал одну вещь.
Сколько бы он ни жаловался вслух —он начал хотеть узнать.
Узнать, как выглядит мир Накхуна.
Каков мир человека, который, казалось, носил с собой власть куда бы ни пошёл.
И это любопытство, каким бы раздражающим оно ни было, уже стало настоящим.
Первый этап совместной работы Пхатсы и Накхуна начался не в роскошном конференц-зале, не за длинным официальным столом и не с грандиозных экскурсий по крупным девелоперским проектам, как Пхатса рассеянно воображал у себя в голове. Вместо этого всё оказалось куда проще. Накхун велел Силе и Аю занести стопку папок и поставить их на низкий рабочий стол в углу личной гостиной. Это были проектные досье за последние три года: завершённые дела, неразрешённые вопросы, отчёты об оценке земли, планы застройки, черновые чертежи, предложения партнёров и записи о всевозможных мелких проблемах, возникавших по ходу дела.
Пхатса уставился на груду документов перед собой с нечитаемым выражением лица, а затем поднял глаза на Накхуна.
— И это, по-твоему, «начать с чего-то лёгкого»?
Облокотившись о стол с противоположной стороны, Накхун ответил с тем же неизменно бесстрастным лицом:
Пхатса издал короткий сухой смешок — так смеётся человек, начинающий понимать, что если он рассчитывает на снисхождение от этого мужчины, то лучше прекратить это сейчас и не тратить силы зря. И всё же он отодвинул стул, вполне послушно сел, открыл первую папку и принялся добросовестно читать, не жалуясь больше ни слова.
Накхун лишь вкратце предупредил его, что не нужно запоминать всё за один день. Достаточно сначала уловить общую картину по каждому делу — что происходило в том или ином проекте, на чём он буксу́ет, как решались проблемы, почему некоторые объекты не могли быть достроены, несмотря на отличное расположение, и отчего проекты, поначалу не выглядевшие многообещающими, в итоге принесли куда больше прибыли, чем предполагалось изначально.
Пхатса молча кивнул и сразу принялся читать.
Сначала Накхун думал просто оставить ему эти бумаги для ознакомления, полагая, что упрямый парень, вероятно, заскучает уже через час и в конце концов переберётся на диван. Но вопреки ожиданиям Пхатса отнёсся к делу куда серьёзнее, чем тот мог предположить. Он не просто пролистывал страницы. Он не читал ради галочки. Он вникал в каждый лист, перелистывал туда-сюда, выцеплял главное и порой даже тянулся за ручкой, чтобы сделать пометки на подвернувшемся клочке бумаги.
Сначала меж его бровей ещё залегала лёгкая складка — взгляд человека, сталкивающегося с незнакомыми терминами. Но чем дольше он читал, тем больше менялся его взгляд. То, что начиналось как подозрительность и нежелание, постепенно перерастало в тихую сосредоточенность — словно человек, стоящий перед дверью в другой мир и впервые решающийся шагнуть внутрь.
Неподалёку Накхун сидел за своей работой, время от времени поглядывая на него. И каждый раз, когда он поднимал глаза, картина была одной и той же: Пхатса всё ещё был там. Всё ещё читал. Всё ещё делал пометки. Всё ещё перелистывал страницы, не вставая и не отвлекаясь.
Это вызывало в нём смутное, странное чувство.
До этого он знал о Пхатсе лишь то, что тот упрям, остр на язык, раздражает до предела и всегда носит на лице выражение, готовое укусить, как только лопнет терпение. Но теперь, глядя, как тот склонился над бумагами — так сосредоточенно и серьёзно, — Накхун начал замечать в нём другую сторону: более тихую, более устойчивую и куда более серьёзную, чем он ожидал.
Пхатса был не из тех, кто берётся за работу просто от скуки.
Он действительно хотел работать.
И когда ему дали шанс, он отдался делу искренне.
Эта правда заставляла Накхуна в несколько моментов задерживать на нём взгляд дольше обычного.
Однажды Пхатса нахмурился над одним из файлов, затем поднял голову и прямо спросил: — Почему этот проект сначала оценили, как перспективный для вложений, а в итоге полностью закрыли? Накхун кратко объяснил — проблемы с инфраструктурой и ограничения в градостроительных нормах. Выслушав, Пхатса на секунду замолчал, кивнул и тут же снова склонился над записями, не прося ничего повторять.
В другой раз он прочитал только половину досье, после чего поднял глаза: — Если с самого начала было известно, что с этим участком связан скрытый имущественный спор, зачем вообще продолжали оформлять сделку? Вопрос был настолько точным, что Накхуну пришлось замешкаться на долю секунды, прежде чем ответить, — потому что подобное не пришло бы в голову тому, кто читает поверхностно.
Чем больше он видел подобное, тем сильнее, молча, проникался уважением.
Не потому, что Пхатса был настолько гениален, чтобы понять всё в первый же день, а потому, что у него был склад ума человека, который не привык пропускать что-то мимо ушей. Если он не понимал — он спрашивал. Если начинал понимать — он копал дальше. И, что самое главное, взявшись за что-то, он не бросал это легко.
Такого человека — даже если он пока ещё многого не знает — можно научить.
И он, скорее всего, будет учиться быстро.
Ближе к вечеру в комнату зашла Хамфирада с выражением лица, в котором смешались нежность и лёгкое неодобрение. Она постояла мгновение, оглядывая открывшуюся перед ней картину — её старший сын в дальнем конце стола читает очередную стопку бумаг, а Пхатса, склонившись над толстой папкой, настолько поглощён делом, что почти не поднимает головы. В конце концов она тихо вздохнула — тем вздохом, каким вздыхает человек, отлично понимающий, что если так пойдёт дальше, то этот дом за считаные дни превратит только что окончившего университет парня в заправского офисного работника.
— Накхун, — окликнула она, голос её был мягким, но с той весомостью, от которой он поднял взгляд. — Ты не даёшь Пхатсе слишком много работы, дорогой?
Прежде чем Накхун успел ответить, Пхатса первым поднял голову. Глаза, до того так пристально вглядывавшиеся в цифры и документы, что почти позабыли об окружающем мире, смягчились в тот миг, когда он увидел стоящую в дверях Хамфирада.
Хамфирада слегка приподняла бровь. — Правда?
Пхатса закивал быстрее, чем прежде, — как ребёнок, боящийся, что у него отнимут любимую игрушку. — Правда. Я не устал.
А затем, словно опасаясь, что одних слов будет недостаточно, он отложил папку, поднялся и шагнул чуть ближе к ней, заговорив таким бессознательно просящим тоном, что он сам, вероятно, даже не осознавал, насколько это обаятельно.
Хамфирада тут же взглянула на него с теплотой в глазах.
Пхатса продолжил, и теперь он говорил, как человек, по-настоящему увлечённый тем, что читал. — Столько всего, чего я раньше не знал. Раньше я думал, что недвижимость — это просто купить землю, что-то построить и продать — и всё. А на самом деле это куда сложнее, чем я представлял. Тут и человеческий фактор, и юридические тонкости, и местоположение, и время — если хоть одна деталь идёт не так, последствия могут задеть всё остальное. — Он бросил взгляд на стопку папок на столе, всё ещё захваченный делом, которое только что изучал. — Мне правда нравится узнавать что-то новое.
В его голосе не было ни малейшего напряжения.
Это был энтузиазм, идущий из самой глубины, — настолько очевидный, что любой слушатель понял бы: он читает не потому, что ему велели, и не из вежливости. Он искренне заинтересовался.
Хамфирада могла лишь тихо рассмеяться, а затем протянула руку и с нежной лаской провела по его волосам. — Тогда мне немного спокойнее.
Пхатса улыбнулся ей — чуть заметно, но с такой искренностью, что Хамфирада почувствовала ещё больше тепла к нему, чем прежде. Затем она повернулась к Накхуну. Беспокойство в её глазах почти рассеялось, но она всё же не удержалась от мягкого напоминания сыну:
— Даже если Пхатса говорит, что не устал, не перегружай его.
Накхун посмотрел на мать мгновение, затем ответил своим обычным кратким тоном: — Хорошо.
Это прозвучало достаточно послушно — если бы не тот факт, что говорил это Накхун, а Хамфирада знала своего сына слишком хорошо, чтобы не понимать: его «хорошо» может означать что угодно — от «я понял» до «я всё равно сделаю по-своему».
Так что ей оставалось лишь слегка покачать головой — с досадой пополам с улыбкой — после чего велеть Аю принести ещё сока и закусок, а затем оставить двоих молодых людей в их рабочем мире.
Когда Хамфирада вышла, в комнате снова воцарилась тишина.
Пхатса без колебаний вернулся на своё место и снова взял в руки папку, словно тот короткий разговор был лишь мимолётной передышкой, после которой он сразу же вернулся к тому, что уже успело его захватить. Накхун сидел молча и какое-то мгновение просто смотрел на него, ничего не говоря.
Чувство уважения к этому человеку тихо росло в нём.
Пхатса действительно не был создан для праздности.
И чем больше Накхун это замечал, тем яснее понимал: решение приблизить Пхатсу к своему миру, возможно, было куда более верным, чем он осознавал поначалу.
По комнате снова разнёсся тихий звук открываемой папки. Пхатса опустил голову и продолжил читать, слегка нахмурившись от сосредоточенности, бормоча себе под нос, когда натыкался на незнакомый термин, и тут же делая пометку на полях, словно боялся забыть, если не запишет.
Накхун наблюдал за ним, и уголок его губ дрогнул почти незаметно.
В этом доме слишком долго было тихо.
И в его жизни тоже слишком долго царил порядок.
Но с тех пор, как в неё вошёл Пхатса —
каким бы упрямым до такой степени, что порой его хотелось прижать к месту, лишь бы он не сбежал, —
всё это каким-то образом снова ожило.
И в тот тихий послеполуденный час, заполненный стопками папок и сухим запахом бумаги, Накхун становился всё более уверен в одном: этот упрямый парень изменил не только дом, в котором жил.
Возможно, мало-помалу он менял и его самого.
В тот поздний вечер атмосфера в гостиной была заметно спокойнее, чем в предыдущие дни. Стопка документов, которая в первый день казалась Пхатсе сущей головной болью, теперь превратилась в нечто такое, что он мог взять в руки и продолжить читать сам, без чьих-либо напоминаний. Накхун по-прежнему сидел неподалёку, изредка отвечая на короткие вопросы и при необходимости поясняя отдельные моменты. Хамфирада какое-то время сидела вместе с ними, а Ай то и дело появлялся с напитками и закусками. Накхин тоже заходил и выходил, то и дело отпуская шутливые колкости, пока Пхатсе не приходилось время от времени поднимать голову и бросать на него гневный взгляд.
В целом всё выглядело настолько мирно, что можно было почти забыть: в этом доме есть не только тепло и мягкость. В каждом углу по-прежнему таилось незримое напряжение. И всё же в тот вечер люди в гостиной общались с удивительной лёгкостью. Пхатса объяснял что-то, что только что уяснил из одного из проектных досье. Накхин слушал, посмеиваясь и поддразнивая, что если тот будет продолжать трудиться так усердно, то его старший брат, несомненно, в скором времени нагрузит его ещё сильнее. Хамфирада тихо и с нежностью смеялась. А Накхун, хоть и оставался по-прежнему невозмутимым, смотрел на Пхатсу с мягкостью, более заметной, чем обычно.
Сам Пхатса был настолько увлечён происходящим, что почти не замечал этого. Он и не осознавал, что начал говорить свободнее, чем прежде, спорить естественнее и даже брать в руки папки, чтобы изложить собственные соображения, не слишком беспокоясь о том, как его воспримут окружающие.
А затем открылась входная дверь.
Звук размеренных, уверенных шагов ворвался в комнату именно в тот миг, когда разговор тек легко и непринуждённо, — и почти сразу атмосфера переменилась.
Нарет вернулся с улицы, одетый в тёмный костюм, лицо его, как всегда, было сосредоточенным и суровым. Но как только его взгляд скользнул по комнате и оценил увиденное — Пхатса, сидящий среди семьи, улыбающаяся Хамфирада, расслабленный Накхин и Накхун, расположившийся совсем неподалёку от мальчика, — в его глазах застыл отчётливый холод.
С лица Хамфирады исчезла лёгкая улыбка. Накхин тоже слегка напрягся, мгновенно осознав, что недавняя беззаботная теплота только что закончилась. Что касается Пхатсы — он ещё ничего не сделал, но сразу почувствовал: воздух в комнате переменился.
В ту долю секунды Накхун поднялся, даже не успев подумать.
Это был чистый инстинкт. Он почти мгновенно шагнул вперёд, заслонив собой Пхатсу, — его высокая фигура нависла над ним, закрывая его наполовину, словно он был полон решимости преградить путь тяжёлому отцовскому взгляду, прежде чем тот сумеет коснуться Пхатсы хоть раз.
Это произошло слишком быстро, чтобы назвать это осознанным.
Слишком быстро. Слишком естественно.
Словно в голове Накхуна не возникло ни единого вопроса, стоит ли ему это делать.
Его тело уже выбрало. Если кто-то и должен был выдержать это давление — то он, а не Пхатса.
Но тот, кто стоял за его спиной, вовсе не собирался оставаться там молча.
Пхатса замешкался лишь на мгновение, увидев перед собой широкую спину Накхуна, заслонившую обзор. Затем его брови слегка сошлись — не столько от страха, сколько от лёгкого раздражения. Его взгляд скользнул с широких плеч перед ним вниз, к руке Накхуна, которую тот наполовину поднял, словно пытаясь заслонить или удержать его, — и в итоге он просто протянул руку и без колебаний отвёл это запястье в сторону.
Накхун резко обернулся и взглянул на него.
Голос его слегка понизился, прозвучав наполовину предупреждением, наполовину запретом.
Он не оттолкнул Накхуна грубо и не проявил ни малейшей агрессивной непокорности. Он лишь спокойно, но твёрдо отвёл его руку в сторону и сам вышел из-за той широкой спины.
В комнате мгновенно воцарилась тишина.
Нарет стоял и смотрел на него. Выражение его лица почти не изменилось, но взгляд был таким холодным и острым, что большинство людей невольно отводили глаза. Пхатса, однако, не отвёл. Он просто сделал ещё несколько шагов, пока не оказался на должном расстоянии, и остановился перед Наретом — ни слишком близко, ни слишком далеко.
Его осанка была прямой, спокойной и невероятно собранной. Ни дрожи. Ни попытки втереться в доверие. Даже тени страха, которого многие, возможно, ожидали. Только прямая вежливость человека, который точно знает, что нужно делать в такой момент, и делает это сам, без чьих-либо подсказок.
Голос Пхатсы был настолько ровным, что Хамфирада и Накхин одновременно обернулись на него, почти не осознавая этого. Они уже знали, что он не робкий ребёнок, но, чтобы он предстал перед Наретом в такой атмосфере и заговорил без малейшей дрожи — это всё равно превзошло ожидания.
Он посмотрел на профиль Пхатсы — от прямой линии спины до сложенных в изящном жесте пальцев, — и что-то с необычайной силой сжалось у него в груди.
Потому что, как бы сильно он ни хотел защитить этого мальчика, тот всё равно предпочёл стоять на собственных ногах.
Нарет смотрел на Пхатсу так долго, что казалось, комната затаила дыхание вместе с ними. Его взгляд был по-прежнему нечитаемым. Никто не мог сказать, о чём он думает. А Пхатса так и стоял на месте — не опуская глаз, не отступая, с той самой безупречной вежливостью и с отказом склоняться под давлением, что нависало над ним.
В конце концов Нарет едва заметно кивнул.
Он не подал никакого знака одобрения.
Но он и не уничтожил эту смелость.
После этого он просто прошёл мимо них и углубился в дом, ни разу не обернувшись.
Звук его шагов постепенно затих в длинном коридоре, оставив за собой очередную волну тишины, повисшую в гостиной.
Пхатса медленно опустил руки и едва слышно выдохнул — будто только теперь позволяя своему телу признать, что оно всё-таки было напряжено, просто он не позволял этому проявиться, пока стоял там.
Прежде чем он успел сказать что-либо ещё, Накхун снова оказался рядом с ним. На этот раз он не заслонял его собой, но держался достаточно близко, чтобы было ясно: если бы мгновение назад случилось хоть что-то, он всё равно шагнул бы вперёд первым.
Накхин первым нарушил тишину. Он коротко рассмеялся — наполовину с восхищением, наполовину с нежностью.
Пхатса тут же обернулся к нему: — Что?
— Только что, — сказал Накхин, приподняв бровь. — Большинство людей так боятся моего отца, что обмочились бы со страху.
Пхатса замер на мгновение, затем медленно кивнул с абсолютной серьёзностью.
— О. В таком случае, извините меня на секунду. — Он говорил с совершенно невозмутимым лицом. — Мне, наверное, стоит сходить в туалет и переодеть штаны.
Накхин тут же расхохотался. Хамфираде пришлось прикрыть уголок рта ладонью, чтобы скрыть улыбку, а Накхун стоял и молча смотрел на Пхатсу, хотя его глаза против воли стали чуть мягче, чем раньше.
Пхатсе удалось сохранить серьёзное лицо всего на несколько секунд, прежде чем он сам улыбнулся и слегка покачал головой.
Он опустился обратно на своё место и тише добавил:
Эта простая фраза снова заставила комнату замолчать. Но на этот раз не из-за давления. А потому, что никто не ожидал, что он признается в этом так прямо.
Пхатса слегка сжал губы, прежде чем продолжить, ни на кого конкретно не глядя.
— Но раз я живу в его доме, я должен вести себя прилично. — Он слегка пожал плечами, словно пытаясь придать своим словам более обыденный вид, чем они были на самом деле. — Избегать его, делать вид, что не замечаю, или стоять там как истукан — выглядело бы нелепо.
Хамфирада молча смотрела на него, и её взгляд заметно смягчился, прежде чем она заговорила мягким голосом:
— Тебя, должно быть, очень хорошо воспитали.
Эти слова заставили Пхатсу замереть. Они задели что-то, к чему он явно не был готов прикасаться. Он на мгновение опустил глаза к собственным кончикам пальцев, а затем ответил тихо:
Накхин, на лице которого ещё оставались следы смеха, стал серьёзнее. Хамфирада слушала, не перебивая.
Пхатса продолжал медленно, голос его всё ещё был ровным, но мягче, чем прежде:
— Моя мать умерла при родах, а отец всегда был занят делами. — Он помедлил, затем поспешил добавить, словно не желая, чтобы его собственные слова звучали слишком печально: — Но он часто приходил ко мне. Он дал мне всю любовь, которая мне только могла понадобиться. Мне никогда этого не не хватало.
В комнате снова воцарилась тишина.
Хамфирада посмотрела на него мгновение, затем протянула руку и мягко коснулась тыльной стороны его ладони — нежный жест старшего, не жалостливый, но утешающий с уважением.
— Однажды я сама пойду извиниться перед твоим отцом.
Пхатса удивлённо поднял глаза, но Хамфирада продолжала тем же мягким, но отчётливо ясным голосом:
— То, что случилось, было не мелочью. Я не должна оставлять другого родителя одного с этим бременем.
Затем она повернулась к Накхуну.
Материнский взгляд мгновенно сменился с нежного на серьёзный. Голос её не стал жёстче, но стал твёрдым настолько, что все в комнате поняли: это не просьба.
— Накхун, ты тоже должен сам пойти и попросить прощения у отца.
Накхун помолчал мгновение, затем кивнул.
Это было всего одно слово, но в нём не было ни малейшего колебания.
Пхатса, казалось, был удивлён больше всех. Он сжал губы, прежде чем тихо произнести:
— Я не знаю, поймёт ли мой отец мир альф и омег.
Пхатса медленно выдохнул и снова опустил взгляд на свои руки.
— Он никогда ничего мне об этом не рассказывал, — сказал он, и теперь в его голосе звучала отчётливая тревога. — Он вообще никогда серьёзно не объяснял мне вторичные пола. Честно говоря... я даже не знаю, знает ли он что-нибудь об альфах и омегах.
Он замолчал на долю секунды, затем добавил ещё тише:
— Поэтому я боюсь, что, если он узнает всё, это станет для него шоком.
Эта правда снова погрузила всю комнату в молчание. На этот раз оно было тяжелее, потому что все вдруг начали видеть более уязвимую сторону этой ситуации. Дело было не только в двух людях, живущих вместе. Не только в связи. Не только в том, что происходило внутри этого дома. Было ещё и сердце отца, которое вскоре могло столкнуться с правдой, к которой он никогда не был готов.
Хамфирада посмотрела на Пхатсу мгновение, затем снова мягко сжала тыльную сторону его ладони.
— Всё в порядке, дорогой, — мягко сказала она. — Мы возьмём на себя ответственность за всё это.
Пхатса не ответил сразу. Он лишь замолчал, словно убирая эти слова куда-то глубоко внутрь. Накхун, стоявший неподалёку, тоже молча смотрел на него. И на этот раз в его тёмных глазах была не только сдержанность. В них появилось нечто более тяжёлое, будто он молча взял часть тревоги Пхатсы на себя.
Накхин, помолчав некоторое время, наконец оставил свою обычную озорную манеру и заговорил тихо — впервые без всякой насмешки в голосе:
— Когда придёт время, мы поможем.
Накхин слегка пожал плечами. — Мой брат должен официально прийти просить твоей руки и принести церемониальный поднос с извинениями за то, что оскорбил сына твоего отца?
Это наконец вырвало у Пхатсы тихий смех. Совсем короткий, но достаточный, чтобы немного развеять тяжесть в комнате.
Хамфирада слабо улыбнулась. Накхун оставался неподвижен, как всегда, хотя теперь он стоял чуть ближе, словно действительно не хотел, чтобы Пхатса нёс это бремя в одиночку.
И в этот тихий послеполуденный час, внутри большого дома, который только недавно пережил холодную силу присутствия Нарета, этот разговор сделал их всех чуточку ближе.
В ту ночь, после того как закончил купаться, Пхатса вышел из ванной, и лёгкое тепло всё ещё ощущалось на его коже. Его светлые волосы были ещё слегка влажными, последние прохладные капли стекали с шеи на воротник лёгкой пижамы. Он поднял полотенце и рассеянно потёр волосы, глядя на большую тихую спальню перед собой с чувством, которое он всё ещё не мог честно назвать привычным.
Он спал здесь уже несколько дней, это правда. Но слово «привык» всё ещё казалось очень далёким, когда речь шла о том, чтобы делить одну комнату, одну кровать и одно дыхательное пространство с незнакомцем.
Особенно когда этот незнакомец был не обычным человеком.
Накхун сидел, прислонившись к изголовью, на своей обычной стороне кровати, одетый в простую тёмную пижаму. Ткань — выглядевшая гораздо дороже, чем это было необходимо — ниспадала чистыми линиями по его широким плечам и груди. В руках он держал iPad, экран которого мягко светился в полуосвещённой комнате. На нём были очки с синим фильтром в тонкой оправе, которые делали его острые черты лица чуть спокойнее, сдержаннее и чуть менее опасными.
Как только он услышал, как открылась дверь ванной, Накхун сразу поднял взгляд и без колебаний опустил iPad, будто то, что занимало его секунду назад, имело гораздо меньшее значение, чем человек, только что вышедший из пара.
Пхатса на мгновение замер сам не заметив, затем сделал вид, что просто кладёт полотенце в ноги кровати, будто не заметил, что взгляд Накхуна следил за ним всё это время.
Он спросил это небрежно, продолжая вытирать кончики волос. Голос его звучал достаточно обычно, разве что чуть мягче, чем всегда.
— Заканчиваю кое-что, — ответил Накхун, откладывая iPad на прикроватный столик. — Теперь всё.
Пхатса слегка кивнул и обошёл кровать, с другой стороны. Но прежде чем забраться на неё, он почувствовал, что взгляд Накхуна всё ещё устремлён на него, будто тот хотел сказать что-то ещё.
Пхатса замер с рукой, всё ещё лежащей на одеяле. Он сразу поднял взгляд. Накхун медленно снял очки и положил их рядом с iPad, оставляя тёмную ясность своих глаз полностью видимой в мягком свете.
— У меня будет шанс встретиться с ним?
Вопрос был настолько прямым, что Пхатса застыл на мгновение.
Он не ожидал, что Накхун заговорит об этом так скоро. Он думал, что этот человек, как обычно, скорее всего, оставит это глубоко в своих мыслях. Но услышав это сейчас, он не почувствовал почти никакого дискомфорта, как мог бы ожидать. Было лишь лёгкое удивление и определённая тяжесть, которая начала тихо шевелиться в центре его груди.
Пхатса медленно сел на край кровати, прежде чем ответить честно:
Он опустил взгляд на тёмную простыню под своей рукой на мгновение, прежде чем продолжить ровным тоном.
— Мой отец большую часть времени за границей. Даже когда он возвращается, он не задерживается надолго. Иногда он заезжает всего на несколько дней, а потом снова уезжает. — Он помедлил и слабо улыбнулся, как человек, давно привыкший к такому распорядку. — Так что я не знаю, вернётся ли он в ближайшее время.
Накхун слушал молча, не перебивая, только его взгляд стал более задумчивым, чем прежде.
Затем, после паузы, он медленно заговорил:
— Я недостаточно далеко продумал.
Накхун встретил его взгляд прямо, его голос был ниже и твёрже, чем обычно:
— То, что я привёз тебя сюда жить вот так... опозорило ли это тебя?
Этот вопрос опустил над комнатой ещё один слой тишины.
Пхатса смотрел на него довольно долго — достаточно, чтобы увидеть: Накхун говорит это не потому, что хочет утешения, и не спрашивает из чувства долга. Он спрашивает, потому что искренне обеспокоен. Обеспокоен так, как может быть человек, который от природы не силён в выражении собственных чувств, но, когда он наконец заговаривает, каждое его слово весит больше, чем у большинства людей.
Пхатса слегка опустил глаза и издал тихий, едва слышный смешок.
— Ты только сейчас об этом думаешь?
Пхатса слегка приподнял одно плечо, прежде чем заговорить тише, чем прежде:
Он медленно подтянул ноги на кровать и откинулся на противоположную сторону изголовья, оставляя между ними то же расстояние, что и раньше, затем продолжил медленным голосом, будто выстраивая мысли в собственной голове по мере того, как говорил:
— Это уже случилось. — сказал он. — И случилось так, как никто не предполагал.
В комнате оставалось тихо. Слышен был лишь слабый гул кондиционера где-то вдалеке да чистый запах свежей после ванной кожи, медленно смешивающийся с более мягкими следами дыма и виски в той же комнате.
Пхатса смотрел вперёд, а не на Накхуна, когда произносил следующие слова:
— Для меня... нечто подобное больше похоже на несчастный случай.
Пхатса снова улыбнулся, но на этот раз в улыбке почти не было юмора. Это была улыбка того, кто принял что-то, пусть даже и не вполне по своей воле.
— Такова природа несчастных случаев, — тихо сказал он. — Когда они случаются, ты не можешь вернуться назад и отменить их.
Он помедлил, затем наконец повернулся и посмотрел на Накхуна прямо.
— Но ты всё ещё можешь приспособиться. Ты всё ещё можешь решить то, что будет дальше.
Слова тихо опустились в комнату, но они несли в себе вес, куда больший, чем следовало. Потому что это не было красивым утешением, ни капитуляцией, ни представлением, будто не больно. Это было принятие реальности и выбор — продолжать двигаться вперёд по-своему.
Накхун смотрел на него дольше обычного.
На этого юношу, который должен был жаловаться, должен был взорваться или по крайней мере обвинять его гораздо сильнее, — и всё же говорил обо всём таким спокойным голосом, будто сам Пхатса тоже пытался, пытался превратить этот хаос в жизнь, которую всё ещё можно было как-то прожить.
Что-то медленно сжалось в груди Накхуна.
Это было не что-то яркое и трепетное.
Не то желание, от которого его сердце билось быстрее в предыдущие ночи.
Пхатса мягко моргнул от этих слов и сразу отвернулся, явно не желая принимать похвалу слишком прямо.
— Перестань говорить так, будто я ребёнок.
Один уголок губ Накхуна дрогнул.
Пхатса резко повернулся и уставился на него: — Тебе действительно нравится действовать людям на нервы.
Накхун не ответил, но Пхатса ясно видел, что лёгкое движение в уголке его губ никуда не исчезло, будто он сдерживал что-то.
Что только сильнее раздражало Пхатсу. Однако в конце концов всё, что он смог сделать, — это тихо вздохнуть и натянуть на себя одеяло.
— Ладно, — пробормотал он. — По крайней мере, в одном мы всё ещё сходимся.
Этот ответ заставил Накхуна снова замолчать. Он смотрел на Пхатсу, пока тот медленно ложился, стараясь казаться как можно более обычным в комнате, которая никогда по-настоящему не была обычной. Затем Накхун протянул руку и выключил один из светильников, оставив лишь тусклое, мягкое свечение.
В комнате постепенно снова воцарилась тишина.
Не тишина незнакомцев, не знающих, как вести себя друг с другом.
А тишина двоих людей, которые всё ещё недостаточно хорошо знали друг друга —
и всё же начинали, понемногу, уступать друг другу место.
Накхун тоже лёг на другой стороне кровати, сохраняя то же расстояние, которое обещал соблюдать. Пхатса не поворачивался, чтобы посмотреть, но всё равно чувствовал его присутствие — ровное дыхание, угасающее тепло дыма в темноте, странно успокаивающее и раздражающее одновременно.
Прямо перед тем, как сон наконец утащил его вниз, Пхатса услышал, как голос Накхуна тихо нарушил темноту.
«Если твой отец вернётся, скажи мне.»
Пхатса приоткрыл глаза в темноте, но не повернулся, чтобы посмотреть на него.
Ответ был коротким. Простым. Спокойным. Но в нём не было ни малейшего колебания.
Пхатса некоторое время лежал неподвижно, а затем снова закрыл глаза.
«Поговорим об этом, когда придёт время.»
А после этого он не произнёс больше ни слова.
Тишина ещё какое-то время висела в комнате после того, как их разговор закончился, словно каждое слово, сказанное мгновения назад, всё ещё парило в воздухе. Она не была достаточно тяжёлой, чтобы затруднять дыхание, но и не настолько лёгкой, чтобы просто рассеяться. Оставался лишь слабый свет лампы, едва достаточный, чтобы набросать смутный силуэт другого мужчины на той же кровати. Пхатса лежал неподвижно на своей стороне, с закрытыми глазами, словно готовый заснуть. Но на самом деле он был совсем не настолько сонным. Его сердце билось всё ещё слишком громко. Его мысли всё ещё были слишком запутанными. И чем тише становилась комната, тем острее он чувствовал, что он не один на этой кровати.
Затем Накхун снова уловил тот слабый запах дождя.
Он не был сильным. Не приторно-сладким, не горячим и пьянящим, как прошлой ночью. Это был лишь тонкий след, плывущий сквозь темноту — прохладный, чистый, мягко-глубокий — и от него что-то внутри его груди медленно и беззвучно отпускало. Накхун закрыл глаза и просто лежал, вдыхая этот запах, не в силах понять, что он чувствует сильнее — покой или полноту. Он знал только одно: он не хотел, чтобы этот аромат исчез, даже чуточку. Он хотел вдыхать его так бесконечно. Ничего не делать. Ни о чём не думать. Просто оставаться достаточно близко, чтобы знать, что Пхатса действительно здесь, — этого было довольно.
Но чем больше он вдыхал, тем сильнее тот словно притягивал его к себе.
Накхун медленно подвинулся к нему, почти бесшумно шурша простынями. Движение было таким тихим, таким нежным, что едва ли казалось осознанным — скорее тело инстинктивно тянулось к тому, чего оно жаждало.
Пхатса почувствовал это сразу.
В тот миг, когда тепло другого мужчины приблизилось чуть больше, всё его тело автоматически напряглось, даже с закрытыми глазами. Не от страха. Не от отвращения. А потому что его сердце забилось сильнее, чем следовало, и он не мог это остановить. Его уже держали в объятиях раньше. Они уже были ближе друг к другу. И всё же теперь, когда это должно было случиться во второй раз, предвкушение снова поднималось внутри него, пока в груди не стало тесно. Настолько тесно, что начинало болеть. Настолько тесно, что дыхание стало поверхностным, и он даже не заметил этого.
Он не хотел признаваться, но в глубине души он отлично знал, что этот мужчина нравится ему куда больше, чем просто чуть-чуть.
Если отбросить это безумно красивое лицо, словно вылепленное кем-то с чрезмерным усердием.
Если отбросить эту бесяще-невозмутимую, тихую, чересчур спокойную личность.
Если отбросить его манеру командовать, решать за других, вести себя так, будто он всегда прав.
Даже тогда в Накхуне оставалось то, что нравилось Пхатсе.
Ему нравилось, как Накхун несёт ответственность за свои слова.
Ему нравилась его основательность, то, как он не позволял ничему оставаться пустым звуком.
Ему нравилось, как Накхун смотрит на проблемы и думает в первую очередь о том, как их решить, а не сидит беспомощно над тем, что уже не исправить.
Тёплый виски и слабое пламя — такой странный, такой несочетаемый с самим человеком, и всё же, сливаясь воедино, он каждый раз успокаивал Пхатсу самым необъяснимым образом.
Пхатса ещё не додумал эту мысль до конца, как тепло чужого тела подвинулось чуть ближе.
Затем рука Накхуна легко коснулась его.
Прикосновение не было настойчивым. Не было поспешным. Только кончики пальцев, лежащие с осторожной сдержанностью, — скорее вопрос, чем требование. И всё же, каким бы лёгким оно ни было, по коже Пхатсы тут же пробежал странный жар, будто под ней вспыхивали тонкие нити огня, нерв за нервом, пока дыхание не перехватило в груди.
Эта большая рука двинулась ниже, медленно.
Пхатса мгновенно затаил дыхание.
Мысли снова рухнули в головокружительный хаос. Одна часть него кричала, что надо оттолкнуть Накхуна, что надо отодвинуться, что надо сказать хоть что-нибудь — всё, что угодно, — чтобы предупредить его: он подходит слишком близко. Но глубже таилось другое чувство. Более честное. И куда более пугающее.
Оно совсем не хотело отступать.
В глубине души он не хотел сопротивляться.
Он хотел, чтобы Накхун обнял его.
Он хотел, чтобы эта рука так и осталась на нём.
Он хотел остаться в этом тёплом приближении, от которого всё тело вдруг становилось и невесомым, и в то же время будто обретало опору.
Пхатса сильнее сжал губы, сердце колотилось так бешено, что он отчётливо чувствовал каждый удар в груди.
это было до невероятного хорошо.
Поэтому он лежал неподвижно. Не отталкивал. Не двигался. Только лёгкое напряжение в теле и явственно смягчившийся ритм дыхания, будто весь он вслушивался в то, что Накхун сделает дальше. Накхун тем временем оставался так же тих. Не торопился. Не наступал. Он ничего не делал, кроме того, что просто держал руку на месте и молча впитывал эту близость в себя.
И тишина между ними снова изменила свою форму.
Это была не тишина неловкости.
Это была тишина, в которой безымянная сила притяжения медленно обретала форму в темноте, пока ни один из них не решался первым произнести вслух, что всё уже начало меняться.
Рука Накхуна всё так же лежала на его бедре. Тепло широкой ладони просачивалось сквозь тонкую ткань мало-помалу, пока кожа там не стала невыносимо чувствительной. Дыхание другого было так близко — достаточно близко, чтобы Пхатса мог различить его спокойный, ровный ритм. И чем ближе всё становилось, тем сильнее тот запах виски и пламени, за который он только что ругал себя, окутывал его, пока мысли не начинали путаться с каждой секундой всё сильнее.
Пхатса оставался совершенно неподвижным, не смея пошевелиться, не смея заговорить, хотя мысли бешено метались. Он даже не знал, чего именно ждёт. Ждёт ли он, что Накхун приблизится ещё чуть-чуть? Что та рука надавит сильнее? Или что он сам наконец придёт в себя и оттолкнёт этого мужчину?
Но при всех этих мыслях он всё равно ничего не делал.
Рука Накхуна оставалась там — тихая, уверенная, достаточно ощутимая, чтобы сердце Пхатсы качалось в беспомощном маятнике. Всё его тело было напряжено от молчаливого ожидания, которое он не смел признать ожиданием. Мыслями он уже зашёл слишком далеко. Достаточно далеко, чтобы представить, как Накхун придвигается ближе, смыкает руки у него за спиной или утыкается лицом ему в затылок, как тогда, ночью.
И тут внезапно тепло у его бедра исчезло.
Близость, от которой минуту назад сердце едва не выпрыгивало из груди, медленно отступила, оставив на своём месте лишь тонкую прохладу. Он пролежал неподвижно целых две секунды, не в силах осмыслить происходящее, прежде чем наконец обернулся к другому мужчине — в нём поднимались растерянность и раздражение безо всякой на то причины.
Накхун действительно отодвинулся.
Недалеко, но достаточно, чтобы стало ясно: он сам себя остановил.
Его глаза в полумраке были тёмными, выражение лица — сдержанным лишь потому, что он явно заставлял себя таким его сохранять. Он на мгновение прикрыл веки, словно собираясь с мыслями, затем произнёс низким голосом:
«Мне не следовало выходить за рамки нашей договорённости.»
От этих слов он медленно моргнул, словно человек, который не может понять, что именно он должен чувствовать.
Накхун продолжал, голос его всё ещё был ровным, хотя напряжение в нём невозможно было не заметить.
«Ты уже говорил мне. Если у меня нет твоего разрешения. Мне нельзя приближаться.»
Пхатса чуть не прикусил себе язык до крови.
Какого чёрта он решил проявить моральные принципы именно сейчас?
Он лежал неподвижно, лицо стремительно заливалось жаром — и не только от смущения, но и от раздражения. Такого острого раздражения, что он даже не знал, что проклинать в первую очередь. Всего мгновение назад его сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Мысли забежали так далеко вперёд, что он чуть не хотел приложить подушку к лицу, лишь бы остановить этот бесконечный водоворот. И в итоге мужчина напротив просто остановился и сказал «прости», будто это было самым естественным в мире.
Он должен был чувствовать облегчение.
Он должен был даже радоваться тому, что Накхун сдержал слово.
Он должен был гордиться тем, что всё ещё контролирует ситуацию.
Тогда почему в глубине груди было такое чувство, будто его бросили на полпути к чему-то?
Пхатса сильнее сжал губы и тут же отвернулся, словно боялся, что если задержится взглядом на Накхуне хотя бы на секунду дольше, на его лице отразится то, что отражаться никак не должно.
Ответил он наконец. Голос прозвучал достаточно ровно, разве что чуть более жёстко, чем обычно.
Пхатса тоже молчал. Но эта тишина была не такой, как прежде. Она наполнилась странной неловкостью, которая возникла не от одного лишь дискомфорта, а оттого, что оба, казалось, одновременно что-то сдерживали.
Пхатса разозлился на себя ещё сильнее, когда понял, что в глубине души его расстраивало не то, что Накхун подошёл слишком близко.
От этой мысли ему захотелось и вправду прикусить себе язык.
Поэтому он поспешно натянул одеяло до самого подбородка, будто если укрыться повыше, то можно спрятать и эти нелепые мысли. Затем пробормотал вполголоса — наполовину с сарказмом, наполовину с упрёком в адрес мужчины рядом:
«В следующий раз, если собрался останавливаться, останавливайся раньше.»
Как только слова сорвались с губ, ему захотелось дать себе пощёчину.
Накхун на мгновение замолчал, затем повернулся и посмотрел на него в темноте. Хотя разглядеть что-то было трудно, Пхатса безошибочно чувствовал — тот мужчина смотрит на него.
«Ничего не додумывай,» — слишком быстро отрезал Пхатса. «Я пытаюсь уснуть.»
Накхун ещё мгновение смотрел на него, а затем уголок его губ едва заметно дрогнул, будто он думал, что Пхатса не увидит этого в темноте.
Это лишь сильнее разозлило Пхатсу.
Он резко обернулся и уставился на него прямо сквозь мрак.
Пхатса осёкся, потому что чем больше он говорил, тем больше походило на то, что он придирается к тому, чего вообще не должен был замечать. Оставалось только плотно сжать губы и снова с досадой отвернуться.
Накхун дал тишине повиснуть между ними ещё на секунду, прежде чем заговорить тихо:
«Я больше не буду приближаться.»
От этих слов он мгновенно нахмурился, даже не оборачиваясь.
Почему это звучало ещё более раздражающе?
Пхатса молча стиснул зубы на несколько долгих секунд, прежде чем ответить, не поворачиваясь, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно:
«Я никогда не говорил, что тебе нельзя приближаться совсем.»
Пхатса отчётливо ощутил эту паузу — тот миг, когда другой мужчина, казалось, переваривал только что сказанное. И это лишь усилило желание провалиться под одеяло с головой.
Он поспешил перебить самого себя, будто чем быстрее говорил, тем полнее мог стереть эту фразу из существования.
«Я имею в виду... тебе сначала стоит смотреть по ситуации, прежде чем что-то делать. А не просто так останавливаться... э-э...»
А затем он услышал это — очень тихий смешок в горле Накхуна. Такой тихий, что его почти невозможно было уловить, но всё же достаточно отчётливый, чтобы Пхатса захотел вскочить и снова запустить в него подушкой.
«Но ты точно о чём-то думаешь.»
Уголок губ Накхуна на этот раз приподнялся чуть выше, достаточно заметно, чтобы не осталось сомнений, хотя до полной улыбки всё ещё не доходило. Он посмотрел на напряжённую линию спины Пхатсы под одеялом, затем снова медленно подвинулся ближе. Но на этот раз остановился на расстоянии, которое не заставило бы Пхатсу вздрогнуть.
Ничего, что переступало бы черту.
Только тепло тела, приблизившегося чуть-чуть, и дыхание, стихшее с такой осторожностью, что это почти казалось безмолвным вопросом: так можно?
Пхатса некоторое время лежал неподвижно.
И в конце концов он не отодвинулся.
Накхун снова закрыл глаза, позволяя слабому запаху дождя мягко коснуться его носа. На этот раз он не приблизился больше ни на волосок. Не прикасался. Не вторгался. Он просто остался здесь — достаточно близко, чтобы успокоить собственное сердце, и достаточно близко, чтобы этот упрямый мальчишка не лежал напряжённый и одинокий на кровати, которая была слишком широкой.
Что касается Пхатсы — пусть он всё ещё вёл себя так, будто тихо дулся, — в глубине души ему пришлось признать, против своей воли, что такое тепло, такая близость и то, что Накхун действительно остановился из уважения к его словам, — всё это делало Накхуна ещё более трудным для того, чтобы не испытывать к нему чувств.
И это было самым пугающим из всего.
Пхатса ещё некоторое время лежал неподвижно.
Хотя говорил себе, что собирается спать.
Хотя он изо всех сил пытался делать вид, что не обращает никакого внимания на мужчину за спиной.
В конце концов тело предало его слишком легко.
Так мало, что, если бы это был не тот, кто вслушивался в каждый ритм его дыхания, он мог бы даже не заметить.
И он двинулся следом за ним, медленно, прежде чем поднять руку и обнять Пхатсу со спины — свободно, не тесно. Это не было крепким объятием. Не сжимало, не требовало, не торопилось. Это был лишь круг тепла, осторожно сомкнувшийся вокруг него, будто даже сам его обладатель боялся, что, если приложит хоть чуточку больше давления, это упрямое создание стряхнёт его и обернётся с сердитым взглядом.
Нос Накхуна приблизился к щеке Пхатсы. Тёплое дыхание легко коснулось его кожи, прежде чем низкий голос снова зазвучал у самого уха — осторожный и мягкий:
Сердце снова бешено заколотилось.
Хотя он отлично знал, что это он первым подвинулся назад, — как только Накхун стал серьёзным, хотя бы чуть-чуть, жар ударил от груди прямо до ушей.
Накхун на мгновение замолчал, затем снова прошептал ещё тише, чем прежде:
Если сейчас сказать «нет», это будет слишком большим враньём.
Но если сказать «да» прямо сейчас, это будет слишком неловко.
Поэтому в конце концов всё, что он смог, — это пробормотать мягким голосом, в котором звучали наполовину капризная обида, наполовину самозащита:
И Пхатса поспешил добавить, будто пытаясь скрыть собственное смущение:
Уголок губ Накхуна чуть приподнялся в темноте. Он опустил голову чуть ближе, так что его ответ стал почти что шёпотом, касающимся кожи:
«Ты ведёшь себя так, будто хочешь, чтобы я тебя обнял.»
Пхатса в темноте мгновенно распахнул глаза.
Он выпалил ответ слишком быстро, даже когда сердце забилось ещё сильнее.
Его рот говорил это, но тело не было честным ни капли. Потому что вместо того чтобы отодвинуться, он медленно зарылся глубже в руки Накхуна. Медленно, будто случайно. Будто не думая. Будто просто пытаясь устроиться поудобнее. Хотя они оба отлично знали, что дело было не только в этом.
Накхун почувствовал это сразу.
И в тот миг он начал кое-что понимать о Пхатсе.
Отрицание, которое вовсе не было отрицанием.
Эта тихая упрямость, с которой он приближался на дюйм за дюймом.
Это означало, что он хочет, чтобы его обнимали.
Эта истина смягчила что-то внутри груди Накхуна так, как он не мог объяснить, и заставила его взглянуть на парня в своих руках с чувством, которое было одновременно и тёплым, и горячим.
До такой степени мил, что трудно было оставаться неподвижным.
Накхун помолчал мгновение, словно принимая внутри себя какое-то решение. Затем наклонился чуть ближе и спросил низким голосом:
На этот раз Пхатса действительно замер.
Не потому, что не знал ответа.
Но потому что вопрос был слишком прямым, настолько прямым, что сердце, казалось, споткнулось посреди груди.
Не повернулся, чтобы посмотреть на него.
Он только лежал в руках Накхуна, позволяя тишине тянуться между ними, пока Накхун не выдохнул мягко, словно собираясь отстраниться.
Это извинение заставило Пхатсу мгновенно нахмуриться.
Почему этот мужчина должен быть таким вежливым, таким принципиальным, таким осторожным, таким извиняющимся именно сейчас?
Раздражение наконец взяло верх, и он повернулся, чтобы посмотреть на другого. Темнота делала всё расплывчатым, но он всё же мог разглядеть достаточно — поразительное лицо Накхуна было близко, очень близко, настолько близко, что, если бы кто-то из них двинулся хоть чуточку, их носы коснулись бы друг друга.
Пхатса сжал губы, затем пробормотал тоном, который изо всех сил старался звучать скорее раздражённо, чем смущённо:
Пхатса чуть отвернулся, но продолжал говорить, хотя каждое слово лишь сильнее заливало лицо жаром.
А затем, прежде чем Накхун успел хоть что-то сказать, Пхатса двинулся первым.
Будто всё ещё не до конца доверяя собственной смелости.
Но в конце концов именно он наклонился первым и легко прижался губами к губам Накхуна.
Это был невероятно лёгкий поцелуй.
Настолько лёгкий, что его можно было бы назвать не более чем прикосновением.
И странно, невозможной нежностью.
Словно кот, который подходит потереться о того, кому доверяет, — только когда сам по-настоящему хочет приблизиться.
Потому что сколько бы он ни воображал себе это, он никогда не думал, что Пхатса первым двинется вот так. Он чувствовал всё — и осторожность, и робость, и упрямство, и тихую уступчивость, спрятанную внутри этого короткого поцелуя.
И от этого сердце становилось таким мягким, словно от него ничего не осталось.
Пхатса отстранился самую малость и тут же отвёл взгляд, будто только сейчас осознал, что сделал. Но как бы быстро он ни отворачивался, ясный румянец на кончиках ушей выдавал его с головой даже в темноте.
Накхун всё смотрел на него так, а затем уголок его губ медленно приподнялся сам собой.
Сегодня ночью его упрямый мальчик не просто дал разрешение.
Накхун оставался неподвижным лишь долю секунды после того, как этот мягкий поцелуй коснулся его губ.
Он был таким лёгким, что почти казался иллюзией.
Таким лёгким, что если бы он моргнул чуть медленнее, то мог бы убедить себя, что упрямый парень в его руках и вовсе не наклонялся первым.
Но оставшееся на губах тепло говорило об обратном.
И одного этого было достаточно, чтобы растопить его сердце без остатка.
Он посмотрел на Пхатсу так близко — на лицо, пытающееся отвернуться, на покрасневшие уши, на губы, которые только что коснулись его, — и в конце концов наклонился и поцеловал его в ответ так нежно, как только мог.
Ничего от той интенсивности, которая прошлой ночью заставляла сердце Пхатсы биться так сильно, что он едва мог дышать.
Были только тёплые губы, снова касающиеся его, — медленно и осторожно, будто Накхун боялся, что если надавит хоть чуточку сильнее, то хрупкая смелость, которую Пхатса только что подарил ему, исчезнет прямо на глазах.
Пхатса чуть замер, когда ему ответили поцелуем.
Не потому, что он этого не хотел.
А потому что нежность превзошла все его ожидания.
Он уже представлял, что если Накхун поцелует его в ответ, это будет как у человека, привыкшего побеждать, — кто-то настолько тихий, сдержанный и самоуверенный, как он, наверное, ответил бы поцелуем таким же ровным и всепоглощающим, как и он сам, не оставляющим шанса собраться с мыслями. Но нет. Накхун целовал его медленно, мягко и с таким терпением, что Пхатса сам не заметил, как расслабился.
Их дыхание постепенно смешалось в темноте.
Пхатса медленно закрыл глаза и чуть подвинулся, принимая этот поцелуй чуть полнее. То, что началось как лёгкое, робкое прикосновение кого-то ужасно застенчивого, постепенно превратилось в поцелуй, который длился всё дольше и дольше, словно они оба осторожно изучали друг друга через это прикосновение — мгновение за мгновением.
Накхун целовал его так, будто успокаивал.
Но в то же время это чувствовалось и как благодарность.
Благодарность за то, что Пхатса решил приблизиться.
Благодарность за то, что открыл ему хотя бы самую маленькую щёлочку.
Благодарность за то, что он всё ещё здесь, всё ещё в его руках — вот так.
Пхатса и сам не знал, когда начал отвечать более открыто. Он знал только, что чем дольше эти тёплые губы касались его так медленно, без спешки, тем сильнее что-то внутри его груди переполнялось, пока не становилось так полно, что почти начинало болеть.
И всё же он не хотел, чтобы это прекращалось. Ни на каплю.
По очереди касаясь друг друга, принимая друг друга, даря друг другу сладость по чуть-чуть, словно оба обращались с сердцем другого с той же бережностью, которую желали бы для своего собственного.
Всё, что тихо копилось последние несколько дней — удивление, близость, забота, робость, молчаливая тоска, которую никто из них не осмеливался произнести вслух, — казалось, растаяло в этом поцелуе разом, пока в конце концов не поднялось и не переполнилось, так что Пхатса сам не заметил, как поднял руку и чуть крепче сжал плечо Накхуна, будто боялся, что если отпустит, тот отстранится первым.
Накхун почувствовал это сразу.
Он не стал углублять поцелуй слишком быстро. Не позволил ему стать слишком горячим, слишком неуправляемым. Он только смягчил губы с ещё большей осторожностью и позволил своим рукам медленно скользить по телу Пхатсы — нежно и легко.
Прикосновение не было навязчивым.
Это было только тепло его ладоней, гладящих по спине, очерчивающих линию талии, движущихся вдоль руки, в которой всё ещё чувствовалось лёгкое напряжение, — будто он пытался заверить его, что он действительно здесь и что он не напугает его больше, чем сейчас.
Каждый раз, когда эти руки проходили по нему, Пхатса чувствовал, как странное тепло медленно разливается по телу. Под кожей жар нарастал медленно. Сердце начинало биться ещё сильнее. И чем нежнее его касались вот так, тем сильнее он таял, беспомощно, дюйм за дюймом.
Ему это действительно нравилось.
Нравилось до такой степени, что хотелось проклинать себя за это.
Нравилось до такой степени, что он не знал, куда спрятать лицо.
И нравилось до такой степени, что в глубине души он не хотел, чтобы Накхун останавливался ни на каплю.
Не осознавая того, Пхатса снова придвинулся к нему ближе. Его нос коснулся щеки другого. Их губы продолжали соприкасаться с перерывами — один поцелуй затихал, только чтобы следом пришёл следующий, словно мягкая волна, которую никто из них не хотел прерывать первым.
Накхун продолжал гладить его по спине — прикосновения были ровными, нежными и полными сдержанности, которую Пхатса чувствовал с поразительной ясностью. И чем отчётливее он ощущал эту сдержанность, тем страннее билось его сердце, потому что даже если Накхун не говорил вслух, каждая часть его тела с мучительной очевидностью показывала, как осторожно он пытается обращаться с ним.
лишь делала всё глубже, чем прежде.
Пхатса отстранился самую малость. Их дыхание всё ещё тёплым облаком смешивалось между ними, так близко, что, если бы он только чуть приподнял лицо, они, наверное, уже снова целовались. Но он не сделал этого.
Он только смотрел на Накхуна так — глаза слегка затуманены, щёки тёплые, кончики ушей всё ещё красные, всё лицо выглядело так, будто его накрыло с головой собственными чувствами.
Накхун смотрел в ответ так же тихо. Его рука всё ещё лежала на спине Пхатсы, и затем большой палец с такой бессознательной привычностью провёл по мягкой коже, что Пхатсе пришлось перевести дыхание.
Никто из них не произнёс ни слова.
Но в этой тишине чувствовалось, как что-то становится всё яснее и яснее.
Всё яснее, что они больше не просто двое людей, столкнутых вместе судьбой.
Больше не просто случайность, с которой они были вынуждены справляться.