Войти в роль • Deep In
Гао Чжунь поправил галстук, вытирая губы платком, вышел из уборной. Тот парень всё ещё следовал за ним — молодой, со светлыми волосами и светлыми глазами, похожий на метиса. Он явно уже получил своё, но никак не мог отпустить, впившись взглядом в покачивающиеся бёдра Гао Чжуня. В баре было немного народу, они шли друг за другом по проходу, и все вокруг знали, в чём дело. Гао Чжунь хотел вернуться, но тот парень всё цеплялся, шагнул вперёд, схватил его за руку и пробормотал: «Останься ещё ненадолго… я тебе…» Гао Чжунь стряхнул его руку — стряхнул легко, но тот снова потянулся к нему. И тут за спиной кто-то окликнул: «Учитель?» Гао Чжунь почти мгновенно понял, кто это. Он обернулся и в маленьком угловом диванчике увидел Джастина и какого-то худощавого парня, на стеклянном столике стояли джин с тоником, чашка кофе и бархатная коробочка для часов.
Неожиданно? Если подумать — и неожиданно, и в то же время до странности закономерно. Вспомнив ту неприятную ссору, Гао Чжунь вдруг почувствовал, как смешон был тогда сам: «Джастин, когда вернулся?» — он хотел подойти к нему, но парень сзади грубо дёрнул его за рукав: «Ты это что, — сказал он, — решил меня разыграть?» Гао Чжунь бросил на него небрежный взгляд, краем глаза заметив, как Джастин резко вскочил с места. Он уже мог представить его выражение лица — ту молодую, горячую одержимость и обожание. И тогда он вызывающе бросил тому парню: «Разыграл, и что? Хочешь подраться?» Он был уверен в себе, думал, что Джастин, как ревнивый любовник, за него заступится и нанесёт тот самый героический удар. Но всё пошло не по его расчётам: Джастин не бросился на того парня, а схватил Гао Чжуня за пояс, поддел плечом и легко взвалил на себя.
Ноги оторвались от пола, мир перевернулся, и когда взгляд перестал плясать, Гао Чжунь понял, что Джастин несёт его к выходу. Весь зал остолбенел, никто даже не попытался остановить их. Дверь с грохотом захлопнулась за спиной. Джастин достал из кармана брюк ключи от машины, нажал кнопку — и напротив дороги моргнули фары большого «Джип Гранд Чероки». Прохожие оборачивались, Джастин держался дерзко и бесшабашно, распахнул пассажирскую дверцу и забросил Гао Чжуня внутрь.
«Ты что творишь!» — Гао Чжунь никогда ещё не терял лицо так сильно, поправляя пиджак и отчитывая его, а Джастин молча крутил руль, не отвечая, спокойно вёл машину. И только когда Гао Чжунь замолчал, он обернулся и бросил на него обеспокоенный взгляд. В салоне едва уловимо пахло табаком. Гао Чжунь вдруг почувствовал лёгкое беспокойство, пнул ногой бардачок: «Я хочу выйти». «Выйти? — Джастин резко повернул руль, — моя студия уже рядом».
Гао Чжунь качнулся от резкого поворота — это было своего рода местью, и он нарочито принял надменный вид: «Сначала покажи что-нибудь стоящее, — сказал он, — если нечего смотреть, чего я туда поеду?»
Джастин холодно бросил ему в ответ: «Заниматься сексом, чего ж ещё». Гао Чжунь опешил, уставившись на него с открытым ртом. Джастин добавил: «Ты же снизу, вот и славно».
Гао Чжуня почти втащили в его студию — трёхэтажное здание с высокими потолками, солнечный свет лился через стеклянную стену, заливая разнообразные скульптурные материалы: гладкие срезы дерева, потрескавшуюся бронзу и грубые глыбы известняка, повсюду стружка и пыль. Джастин подтолкнул его к стене, к рабочему столу, который как раз заливало лучами заката.
«Залезай», — Джастин начал раздеваться: пиджак, галстук, ремень. Гао Чжунь отталкивал его, отказываясь лезть, но это было бесполезно — Джастин одним движением подхватил его и усадил на стол, стаскивая с него пиджак: «Снимай же».
Ярко-красный свет слепил глаза, одежду снимали одну за другой, и когда он остался совсем голым, ему ничего не оставалось, как съёжиться и прижаться к Джастину: «Только не здесь…»
Он имел в виду рабочую зону — эти топоры и молотки, стеклянную стену, этот настоящий дневной свет, который создавал иллюзию, будто они занимаются любовью под открытым небом. Джастин откровенно разглядывал его тело — каждую мышцу, каждую косточку, он же этим и занимался, его взгляд был острым, как шило. Гао Чжунь дрожал: «Раньше ты таким не был…»
«А ты был таким?» — Джастин ответил вопросом на вопрос, его сильные пальцы массировали все чувствительные точки, отчего Гао Чжунь вздрагивал и тихо вскрикивал, быстро становясь покорным и расслабленным, его глаза, нос и губы покраснели, словно он ждал поцелуя.
«Такой распутный…» — Джастин провёл своими грубоватыми пальцами по его соску, ареолы тут же сжались, он неторопливо играл с этим телом, шепча на ухо Гао Чжуню: «Почему тогда ты не давал мне к себе прикоснуться?»
Гао Чжунь вцепился ему в запястья, повиснув на нём всем телом: «Иди в постель… я не устою на ногах!»
Но Джастин упрямо не слушался, настойчиво исследуя его тело — это были волшебные руки, тёплые, ловкие, способные лепить форму. Гао Чжунь был влюблённо ошеломлён, на мгновение ему даже показалось, что он — «возлюбленная Родена», и неважно, кто здесь учитель, кто ученик, неважна эта разница в возрасте почти в десяток лет, — просто утонуть, сорваться в бездну желания.
«Возьми меня…» — он прижался щекой к плечу Джастина, весь расслабленный и распутный. Джастин не отреагировал сразу, и Гао Чжунь подумал, что тот не ведётся на это, уже хотел потянуть его за ремень, как вдруг его подхватили под зад и сняли со стола, ноги поволоклись, и он оказался прижатым спиной к бетонной стене.
Стена была черновая, даже неоштукатуренная. Гао Чжунь вскрикнул — кажется, поранил подошву. Джастин смотрел на него странным взглядом, словно хотел рассвирепеть, но не мог: «Ты кого это соблазняешь?»
Лицо Гао Чжуня окаменело. Будь то как старший или как наставник, он имел полное право разозлиться: «Пошёл вон, — сказал он язвительно, — не хочешь — найдётся кому…» Не договорив, Джастин резко подхватил его одну ногу, расстегнул ремень и, стоя, направил свой член между его бёдер. То ли от ожидания, то ли от привычки, гнев Гао Чжуня отступил на второй план, и он согнул ту ногу, на которой стоял, чтобы дать ему больше места.
Джастин мощно двинулся вперёд, толкнулся дважды, но войти не смог. Гао Чжунь нетерпеливо сжал его руку, Джастин взмок от пота, не смел смотреть ему в глаза, покраснел и казался растерянным.
Гао Чжунь толкнул его в грудь, опустился на колени, схватил его член и попытался смочить его ртом. Взяв в руки, он понял — у этого парня слишком большой, под стать его фигуре, внушительный и пугающий. Он постарался расслабить челюсть, кое-как взял в рот, но глубоко вобрать не смог, пришлось выплюнуть и с трудом лизать снизу-вверх. Джастин был возбуждён до предела, обеими руками прижимал затылок Гао Чжуня, пытаясь надавить вниз, но не решаясь. Гао Чжунь выпустил член изо рта и медленно поводил по нему рукой, робко сказал: «Не получается, слишком большой».
Джастин вновь стал похож на себя прежнего — по-детски упрямый, надулся: «Не вздумай сбежать», — он поднял Гао Чжуня: «Я и похуже тебя пару штук уложил!» Он потащил его через рабочую зону, но через пару шагов Гао Чжунь застонал. Джастин взглянул на его тонкие, будто у женщины, лодыжки и, возбуждённый, подхватил его на руки.
Лестница была железная, ржавая, в духе пост-индустриального стиля. Гао Чжунь казался деталью, готовой к обработке, или давно желанным трофеем, который бережно несли к его месту назначения. Металлическая лейка душа с шумом включилась; глаза ещё не привыкли к свету, а его задницу уже бесцеремонно лапали: «Ты слишком большой…» — он робко посмотрел вниз, сжал запястье Джастина: «Я тебе рукой сделаю, можно?»
Джастин, как одержимый влюблённый, исступлённо мял его шею — всего двумя пальцами раздвинул его узкий зад. Гао Чжунь ужасался его силе, дрожа, чувствуя, как толстый средний палец со скользкой водой проникает внутрь. Он трясся, как только что вылупившийся цыплёнок в инкубаторе, — только цыплёнок дрожит от холода, а он — от какого-то извращённого наслаждения. Пальцы скульптора — устойчивые, точные, беспощадные — каждым движением заставляли его судорожно вздрагивать, словно заведённую игрушку. Он яростно извивался, каждой гранью своего тела касаясь могучей фигуры Джастина: «Помоги мне рукой…» — стонал он, покрасневшими глазами глядя вниз, на свою уже вставшую плоть.
Пальцы начали менять угол, становились быстрее, изощрённее, плотнее. Гао Чжунь будто обезумел, судорожно двигая бёдрами; Джастин задвинул колено между его ног, и тот сразу прижался, зажал его, в полусидячем положении лихорадочно тёрся низом тела. Джастин с изумлением любовался этим ярким зрелищем — если бы можно было им обладать, он бы с радостью потратил на это всю жизнь: «Учитель… Учитель!» Гао Чжуня словно током ударило — эта эйфория рождалась от греха кровосмесительной близости учителя и ученика, от разницы в возрасте, как между дядей и племянником. У него онемели руки и ноги, мочевой пузырь распирало от боли: «Погоди… погоди», — он с неохотой потёрся о колено Джастина ещё пару раз, хотел слезть, но тот нарочно поднял колено выше, играючи приподнял его. «Мне нужно…» — Гао Чжунь указал на стоящий рядом унитаз: «Отпусти меня, быстрее!»
«В таком состоянии не пописаешь,» — Джастин не хотел отпускать его ни на секунду, даже ради естественной нужды, и мягко говорил обманчивые слова: «Я сначала помогу тебе кончить».
«Нет», — Гао Чжунь от отчаяния даже пальцы ног поджал, в таком унизительном положении, но Джастин всё равно не отпускал. Гао Чжунь схватился руками за свой член, жалобно умоляя: «Я хочу писать… дай мне пописать…»
Он сдерживался, собрав остатки рассудка, но Джастин протянул руку, взял с подставки для стаканчиков смазку, выдавил огромную порцию и щедро намазал ею себя, грозно, напрямую входя спереди.
Гао Чжунь расплакался, как обиженный ребёнок — снова слишком большой, не входил до конца. Джастин замер в позе «наполовину внутри, наполовину снаружи» и начал двигать бёдрами.
«Помогите… Помогите!» — Гао Чжунь закричал пронзительно, неистово вырываясь, как в припадке. Джастин сжал его могучими руками, не давая шевельнуться; его ягодицы сзади сжимались и разжимались, заставляя Гао Чжуня громко кричать: «Нет… не могу больше!»
Почти одновременно он обмочился — струя полилась, с шумом стекая по бедру Джастина. Возможно, от переизбытка ощущений, возможно, от того, что слёзы и крики истощили все силы, Гао Чжунь, как оборванная марионетка, уронил голову и обмяк у него на руках.
«Учитель, ты меня всего обмочил!» — Джастин смотрел на эти разбавленные водой бледно-жёлтые струйки с каким-то пакостным самодовольством. Он приподнял подбородок Гао Чжуня — тот дрожал губами, с закрытыми глазами, без сознания.
«Учитель?» — позвал он. Когда человек теряет сознание, он выглядит особенно безмятежным. Не учитель, не случайный партнёр по гомосексуальной связи. Джастину вдруг стало тяжело на душе. Он выключил душ и начал медленно, бережно распутывать его чёрные мокрые волосы.
— Учитель, — снова позвал он. Гао Чжунь и правда был без сознания. Убедившись в этом, Джастин наконец осмелился приблизиться к его губам — коснулся, прижался, отпустил, снова прижался. Осторожный, робкий поцелуй, всего лишь поцелуй, да ещё и украдкой, — а Джастина уже подводило к разрядке. Он пару раз двинул бёдрами, как свайный молот, и замер, упёршись внутрь до отказа.
Гао Чжуню показалось, что мир качается — так приятно, что хоть на небеса. Его разбудило не столько само движение, сколько чисто плотское наслаждение. Он открыл глаза — перед ним стояла одна нога, поднятая кверху, пять пальцев смотрели в потолок; ниже, на колене, лежала большая ладонь — крепкое запястье, отчётливые костяшки. Рука Джастина. Это его собственная нога. Он уже в постели.
Гао Чжунь пришёл в себя, прищурился и посмотрел на разведённые бёдра — такая огромная вещь целиком засунута в его зад, толчками входит и выходит, тёмно-красное основание, влажные спутанные волосы. Оттуда взгляд скользнул выше, к хозяину этого тела: румяное молодое лицо, капли пота, короткие волосы, растрёпанные от движений, и круглые блестящие глаза, которые смотрели на него с торжеством, словно ожидая похвалы:
Гао Чжунь опустил ногу из его руки и пристально, строго посмотрел на него. Затем приподнял живот, упёрся обеими ногами в кровать и сам нашёл удобный угол. И почти сразу же начал сладострастно стонать. Джастин смотрел на него, как наивный простак, что не видывал жизни, — ошеломлённо. Его член сжимали всё сильнее и сильнее, он уже не мог сдерживаться, хотел было выйти и передохнуть, но Гао Чжунь резко сжал его изнутри, и Джастин, не ожидая, кончил, выдав всё до капли.
Джастин то ли от испуга, то ли от слишком сильного наслаждения, беспрестанно мычал и охал, а когда закончил, ему стало так стыдно, что он не мог поднять головы. Гао Чжунь явно не получил удовлетворения — он то и дело касался его ноги кончиками пальцев, подталкивая; Джастин только что заново возбудился, а теперь снова попытаться было уже слишком тяжело. Гао Чжунь недовольно заворчал, начал легонько пинать его ногой. Джастину пришлось скрестить ноги, напрячься и изо всех сил стараться, но сколько ни старайся — ничего не получалось.
«Что, не можешь?» — с упрёком спросил Гао Чжунь, приподнимаясь на локтях и пододвигаясь к нему. Он взял его член обеими руками и принялся похотливо тереть, но сколько ни тёр — тот оставался мягким. Гао Чжунь, казалось, действительно очень торопился, на глазах выступили слёзы: «Сколько раз кончил?» — «Два…» — обиженно пробормотал Джастин, вытирая нос тыльной стороной ладони.
«Не должно же так быть, — взволнованно забормотал Гао Чжунь, намеренно дразня его словами, — а такой большой!»
«Может, мне таблетку принять? — Джастин наконец поднял голову, как провинившийся ребёнок, и честно сказал: — Учитель, у меня есть». Он собрался слезть с кровати, но Гао Чжунь схватил его за руку: «Иди сюда».
Джастин послушно сел на кровати, глядя, как Гао Чжунь встаёт на колени, берётся обеими руками за его плечи, а потом садится на него сверху, как маленькая девочка, которая хочет по-маленькому, и сведёнными бёдрами сжимает его расслабленный член, двигаясь вверх-вниз, натирая его: «Так… чувствуешь что-нибудь?» — он обнял его голову, как любовник, и, поглаживая мышцы на его шее, вкрадчиво прошептал: «Я тебе нравлюсь?»
Эрекция — это такое дело, где психологический стимул частенько перевешивает физический. Джастин чувствовал, как в паху разгорается огонь, тлеет, и в одно мгновение вспыхивает пламенем. Он навалился на Гао Чжуня, прижимая его к себе, и с чувством произнёс: «Учитель, я люблю тебя!»
Гао Чжунь наслаждался ощущением твёрдого члена, упирающегося в него, возбуждённо выдохнул несколько долгих вздохов — похоже на стон, похоже на страдание: «Не смей меня любить…» — он бесстыдно раздвинул ноги: «Просто трахай меня — и хватит».
В этот момент Джастин наконец не выдержал и спросил: «Тот человек…» — он имел в виду Фан Чи, но слова «разве он тебя не бросил?» так и не смог произнести вслух.
Чжэнь Синь ушёл глубоко за полночь — опустив голову, ступая на цыпочках, кипящий и бурлящий внутри, поднялся на тридцать восьмой этаж. Утром, как только открылся завтрак, он первым делом пришёл в столовую — только чтобы поскорее увидеть Чжан Чжуня.
Чжан Чжунь не пришёл. Сяо Дэн тоже не появлялся. Телефон лежал рядом с остывшим молоком, Чжэнь Синь смотрел на тёмный экран, но так и не решился его взять. Когда завтрак уже подходил к концу, пришёл Сяо Ван с подносом, полным еды: «Учитель Чжэнь, Чжоу пошёл искать массовку и просил передать вам, — он достал из кармана брюк смятую бумажку, — утром будет интервью, предварительный промо-материал, режиссёр Чэнь просил вас и Чжан Чжуня прийти».
На бумажке были написаны название издания, время и место интервью. Чжэнь Синь взял её, как бы невзначай спросив: «Чжан Чжунь тоже идёт? А что это его не видно за завтраком?»
«А?» — Сяо Ван растерялся от вопроса: «Не знаю, может, ещё не вставал. Я сказал брату Дэну, что машина отъезжает в половине десятого».
В 9:30 подали Ford Edge. Когда Чжэнь Синь спустился, Сяо Дэн уже стоял с Чжан Чжунем у машины. Он подошёл, боясь даже моргнуть, чтобы не пропустить ни одного взгляда Чжан Чжуня, ни одной намёчной улыбки: «Чего не садишься?» — спросил он с напускной небрежностью, хотя сердце колотилось, и он изо всех сил сдерживался, чтобы не расплыться в улыбке.
Ради встречи с Чжан Чжунем он действительно постарался выглядеть — чёрная кожаная куртка, высокие ботинки, волосы уложены гелем, в левом ухе — многогранная металлическая серёжка, от которой так и веяло мужской статью, доходящей до наглости. Но Чжан Чжунь даже не взглянул на него, не подарил ни единого снисходительного взгляда — развернулся, открыл дверь и сел в машину, движения ниже пояса были какими-то скованными. Чжэнь Синь мгновенно понял, что ему больно, быстро обошёл машину с другой стороны, распахнул дверцу: «Температура?»
Да, температура. Сяо Дэн с утра пришёл будить Чжан Чжуня на завтрак и обнаружил, что у того небольшой жар. Тогда он ещё подумал, что брат слишком много переживает, иммунитет упал… Сяо Дэн всегда считал себя неповоротливым, туповатым, упёртым, но тут, сам не зная почему, в голове мелькнула одна мысль. Он недоверчиво вытаращил глаза, ошеломлённо глядя, как Чжэнь Синь забирается в машину и с грохотом захлопывает дверцу.
Только когда водитель нажал на клаксон, Сяо Дэн кое-как пришёл в себя и сел на пассажирское сиденье. Его брату, похоже, было очень нехорошо — он сидел криво, откинув голову на спинку кресла. Чжэнь Синь не подавал виду, смотрел в окно, и выражение его лица было жалким, как у зачинщика всей этой истории.
Сяо Дэн отвернулся, машина тронулась. Водитель, кажется, был в хорошем настроении и бодро бросил: «Сегодня погодка — что надо, правда?»
Никто ему не ответил. Он смущённо скользнул взглядом в зеркало заднего вида и благоразумно замолчал.
Интервью проходило в студии местного телевидения. Коридоры были узкие, похожие на аварийные выходы, с множеством запутанных поворотов, словно в лабиринте. Чжэнь Синя приветливо проводили вперёд сотрудники программы, а Сяо Дэн поддерживал Чжан Чжуня и шёл следом. Студия была небольшой, под светом стояли три стула, два из которых были сдвинуты вместе. Чжан Чжунь, обливаясь потом, наугад опустился на один из них.
Чжэнь Синь, окружённый несколькими ответственными лицами программы, обернулся и, увидев это, совершенно естественно окликнул: «Эй, садись на тот стул».
Чжан Чжунь, весь в липком поту, не задумываясь, пересел. Только усевшись, он понял: внешне стулья одинаковые, но на этом сиденье чуть толще подушка. Светские разговоры на мгновение затихли — Чжэнь Синь почувствовал эту паузу, она была неестественной из-за его внезапной, слишком откровенной заботы. Сотрудники программы обменялись многозначительными взглядами и вежливо попросили его пересесть на другой стул.
Подошёл журналист — девушка по-пацански бойкая. Чжэнь Синь сидел ближе к ней, взял пару наушников-гарнитуру, одну передал Чжан Чжуню. Мимолётное прикосновение пальцев показалось ему таким сладким, что сердце таяло: «Помочь?» — прошептал он. Чжан Чжунь покачал головой и с трудом прицепил коробочку с гарнитурой к поясу. Сотрудники начали проверять оборудование, затем включили камеры.
Вопросы в основном крутились вокруг самого фильма: сюжет, команда, актёры. Чжэнь Синь нашёл один вопрос особенно забавным — та бойкая девчонка, вся из себя серьёзная, спросила его: «Судя по той информации, что просочилась на данный момент, ваша роль в фильме — активная сторона. А господин Чжан Чжунь родом из боевиков, у него отличная фигура, выносливость и всё такое. Испытываете ли вы давление, снимаясь в любовных сценах с ним?»
Чжэнь Синь рассмеялся — взаправду, не сдержался. Подобные вопросы, в общем-то, можно было обойти стороной, но для любого интервью нужна одна-две «громкие» фразы. Даже организаторы не ожидали, что он ответит прямо: «Да, — он смущённо кивнул, сжав подбородок, — действительно». Скользнув взглядом по сторонам, он заметил на чёрных брюках Чжан Чжуня соринку — и машинально, не подумав, потянулся её стряхнуть. Чжан Чжунь среагировал моментально — хлоп! — отбил его руку. Мелкое движение, никто не обратил внимания. Чжэнь Синь продолжил: «У него шикарное тело, не слишком массивное, но…» — он полувсерьёз, полушутя стрельнул глазами в Чжан Чжуня, — «на ощупь — очень приятно».
Сотрудники вокруг прикрыли рты и захихикали. Уместный юмор оживил беседу, сделал её живой. Девчонка-журналистка спросила дальше: «А что скажет господин Чжан Чжунь?»
Чжан Чжунь на мгновение замялся: «Любовные сцены… — он выпрямился, — для меня это всегда было трудным». И тут стало заметно — он человек, который говорит прямо, как есть, и к нему невольно начинаешь прислушиваться: «Раньше я снимался только в боевиках, в актёрской игре у меня было мало опыта. Когда я впервые узнал, что буду играть с учителем Чжэнем, у меня даже волосы дыбом встали».
«Так уж сильно?» — удивлённо спросила девчонка-сорванец. Чжэнь Синь погладил подбородок, глядя на него. Всё это он слышал от него впервые.
«Никакого преувеличения, правда», — голос Чжун Чжуня был тихим, словно он разговаривал с приятелем, без капли наигранности: «Потому что мы раньше работали в одной группе, хоть и не пересекались, но я видел его игру, он правда…» — он покосился на Чжэнь Синя и тут же виновато отвёл взгляд: «Он гений, я никогда не думал, что однажды смогу сыграть с ним в одной сцене», — помедлив, добавил: «Даже не смел мечтать».
На мгновение воцарилась тишина. Чжэнь Синь опустил голову и изо всех сил заморгал, пытаясь осушить увлажнившиеся глаза. Девчонка-сорванец снова спросила: «И каково это — наконец поработать вместе на этом проекте?»
Возможно, из-за слабости, а может, от боли, Чжун Чжунь слабо улыбнулся: «Очень хорошо».
Чжэнь Синь поднял голову и в ответ понимающе усмехнулся.
В целом интервью прошло легко, заняло меньше часа, в финальную версию, скорее всего, войдёт минут сорок. Они пожали друг другу руки на прощание, Чжун Чжунь вышел первым, но на пороге споткнулся и начал заваливаться на стену. Чжэнь Синь бросился следом, обхватил его, пытаясь поддержать. Возможно, от страха, а может, от сильной боли, Чжун Чжунь не рассчитал силы и оттолкнул его, так что тот врезался в противоположную стену.
Все остолбенели, но они сами не придали этому значения — всё вышло совершенно инстинктивно. Чжэнь Синь даже не изменился в лице, снова ринулся вперёд, но Чжун Чжунь опять не дал себя поддержать и тихо сказал: «Держись от меня подальше!»
Вот тогда Чжэнь Синь нехотя убрал руки и смотрел, как тот медленно выходит, с той стойкостью, которую знал только он один. Сотрудники телепрограммы проводили их до подземной парковки. Как только они сели в машину, в Чжэнь Сине вскипел гнев, и он крикнул водителю: «А где Сяо Дэн? Куда он запропастился?!»
Водитель завёл двигатель: «Он... кажется, у него были дела, он сказал, чтобы мы его не ждали».
Чжэнь Синь не мог объяснить, что это за чувство, — просто внутри всё горело огнём: хотелось пожалеть того, кого жалеть нельзя, сказать то, что сказать боишься, хотелось перевернуть весь мир вверх дном, хотелось махнуть на всё рукой и пойти ва-банк!
А тем временем Сяо Дэн расплатился за такси, взял пакет и зашёл в отель. У лифта он столкнулся с Сяо Ваном, они перекинулись парой слов.
«Что купил?» — Сяо Ван потянул за его пакет: «Еду?» У него был такой жадный вид, что Сяо Дэн увернулся от его руки, но тот снова ухватился за пакет, дёрнул — и оттуда выпала плоская коробочка. На ней ярко красовалось «Ма Инлун». Сяо Дэн мгновенно покраснел как рак, а Сяо Ван, немного смутившись, поднял коробку: «Проблемы?»
Сяо Дэн закатил глаза: «Это от отёков под глазами, я просто не выспался!»
«Чего стесняться-то», — подъехал лифт, Сяо Ван затолкал его внутрь и нажал кнопки 37-го и 38-го этажей: «Вообще-то...» — он приблизился и понизил голос: «У меня тоже такое есть!»
Сяо Дэн оттолкнул его, как какую-то гадость. Лифт остановился, он вышел, подошёл к двери Чжун Чжуня и остановился, играя с телефоном. Ждал больше получаса, пока кто-то не появился из холла у лифтов. Он покосился — это оказался Чжэнь Синь. Тот тоже заметил его, помедлил, развернулся и пошёл обратно.
«Эй!» — окликнул его Сяо Дэн, причём довольно грубо. Чжэнь Синь подумал, вернулся, подошёл к нему, и тот парень кинул ему в руки пластиковый пакет, сунул руки в карманы и, не оборачиваясь, пошёл дальше. Чжэнь Синь озадаченно глянул в пакет, не поняв, что там, достал карточку, открыл дверь и зашёл в номер. Вскоре поднялся Чжун Чжунь. Он с нахальной улыбкой придвинулся к нему: «Ничего?» — в голосе слышалась ленивая истома: «Дай посмотрю?»
Чжун Чжунь оттолкнул его: «Да ну тебя, больно ведь», — увидев на столе пластиковый пакет, спросил: «Это что?»
Чжэнь Синь попытался сделать вид, что сердится, но до конца не вышло, и он буркнул: «Сяо Дэн тебе передал».
Чжун Чжунь открыл пакет, заглянул внутрь и мгновенно покраснел до корней волос: «Сейчас, как увижу тебя, так раздражаюсь!» — сказал он, принимаясь раздеваться, нисколько не стесняясь Чжэнь Синя. Снял куртку, штаны, рубашку, носки, стянул трусы с бёдер и скинул их ногой на пол. Чжэнь Синь смотрел во все глаза — эта бесцельная, ни на что не направленная чувственность сводила его с ума.
Чжун Чжунь схватил пакет и голышом ушёл в ванную. Прошло немало времени, но Чжэнь Синь так и не услышал шума воды. Он потоптался у двери, из любопытства приоткрыл её и застыл на месте.
Чжун Чжунь сидел на унитазе — одну ногу опустил на пол, другую закинул на сиденье, рука тянулась спереди вниз, и по виду казалось, будто он... У Чжэнь Синя глаза на лоб полезли, в горле гулко булькнуло, и его мгновенно охватил жар желания.
Чжун Чжунь взглянул на него, не выказав особого смущения, лишь слегка зарделся, и кивнул подбородком на раковину — там лежали тюбик мази и открытая коробочка со свечами: «Не думай о всяком», — пробормотал он: «Я лекарство ставлю».
Чжэнь Синь не сводил глаз с его разомкнутой промежности и шевелящихся пальцев: «А, зн-знаю...»
«Выйди!» — видя, что он не уходит, Чжун Чжунь рявкнул на него.
Чжэнь Синь протянул вязко: «Ну не...» — в его взгляде словно крючки засели, и отпускать не хотели: «Можно посмотреть?»
«Да на кой ты смотришь», — этот хулиганский напор смутил Чжун Чжуня, и он весь покраснел — от кончиков ушей до пальцев ног: «Ты что, больной? О чём ты вообще думаешь?!»
Чжэнь Синь точно знал, что тот не сможет с ним совладать, поэтому не уходил, а откинулся на дверной косяк, нагло и откровенно пялясь, и при этом одной рукой прижал пах и начал тереть через штаны.
Увидев это, Чжун Чжунь не поверил своим глазам и выругался: «Твою мать...» — а затем схватил коробку с лекарством и швырнул ему в лицо: «Вали на хрен!»
Коробка задела подбородок и упала на пол, маленькие свечи размером с пулю разлетелись в разные стороны. Чжэнь Синь нехотя развернулся, но всё косился на него: «Даже посмотреть нельзя», — обиженно протянул он, буркнув себе под нос: «А спали уже...»
«Уйдёшь или нет?» — Чжун Чжунь уставился на него с видом заправского бойца, и Чжэнь Синь правда испугался — не того, что тот ударит, а того, что он снова не подпустит его к себе. Поэтому он сдался, вышел и притворил за собой дверь.
Через пять минут Чжун Чжунь вышел, запил жаропонижающее водой, забрался голышом в кровать и лёг лицом вниз — видимо, болела попа. Чжэнь Синь возился с телефоном на диване, но, увидев, что тот так смирно собирается заснуть, сразу занервничал, скинул одежду, разделся догола и торопливо залез под одеяло — кожа к коже, обнял его со спины.
Он одержимо вдыхал запах Чжун Чжуня в волосах, легонько покусывал мочку уха и морщился. Чжун Чжунь дёрнулся: «Не дури...» — Чжэнь Синь тут же замер, коснулся коленом подколенной ямки и закрыл глаза — его возбуждённый член всё ещё слегка твердел.
На следующий день съёмки возобновились — сцена Чжэнь Синя и Чжун Чжуня. Снимали в танцевальном зале в Сюйцзяхуэй, помещение было огромное. Чжоу Чжэн набрал где-то больше сотни массовки, но кадр всё равно не заполнялся, так что решили снимать, а потом дорабатывать эффекты на постпродакшне. Музыка играла негромко — песня Чон У Чжуна «Весенняя девушка». Несколько десятков танцоров-мужчин отрабатывали движения по заданию хореографа. Все звукорежиссёры и осветители уже были на местах, а женщины из съёмочной группы почти все столпились у репетиционной зоны и не двигались с места.
Чэнь Чжэнсэнь объяснял сцену Чжун Чжуню. Чжэнь Синю от нечего делать стало скучно, он подошёл поболтать. Танцоры были ярко накрашены, обнажали красивые мускулы, джинсы на бёдрах свисали так, что виднелся край ягодиц — и было заметно, что некоторые из них вообще не надели нижнее бельё.
Девчонки краснели и взвизгивали шёпотом — развязные, почти непристойные движения танцоров приводили их в неописуемый восторг. Да что там они — сама атмосфера, этот ритм, всё это подхлестнуло адреналин даже у Чжэнь Синя. Крепкие плечи, потные поясницы — он щурился, разглядывая их, а за спиной двое работников сцены переговаривались: «Это что, "собачья поясница"?»
«Ага. Вот сейчас люди — все с ума посходили».
«Бесстыжие, блин. Вон как девчонок завели».
«И ведь не скажешь, такую поясницу нам не сделать».
«Да ладно?» — голос вдруг понизился: «Это же просто трах».
Другой хихикнул и тоже приглушил голос: «Вон тот парень вроде крепкий, ну, пятерых выдержит».
«А если так, то в нашей группе никто не тянет?»
«Кто-то тянет — Чжан Чжунь, он с детства в форме, у него точно "электрический зад"!»
Услышав это имя, Чжэнь Синя будто иголкой пронзило — от пяток до макушки. С этого момента и до конца съёмок его мысли не отпускали Чжан Чжуня. Когда он крепко прижимал к себе Гао Чжуня в кадре, он и правда стоял, прямо как написано в сценарии — «бёдрами вперёд», игриво спрашивая: «Едем домой?»
Зимним утром, ещё не было и шести, солнце ещё не взошло, Гао Чжунь толкнул дверь гостиницы и медленно пошёл по этой недлинной улице, где ищут утех. С неба начал накрапывать дождь — капли мелкие-мелкие, точно роса. Боясь промочить ткань одежды, он встал под козырёк ночного клуба, у которого уже опустили рольставни, и скучающе ждал, пока дождь утихнет.
Заиграл телефон. Он взглянул — Джастин. Уже не понятно, в который раз за сегодня. Он сбросил вызов, открыл журнал звонков — целый экран пропущенных, пролистал вниз: там были его звонки Фан Чжи — столько же, сколько от Джастина, такой же длинный ряд. И такая же унизительная, почти одинаковая жалкость.
Это уже вошло в привычку — он легонько нажал на номер Фан Чжи, и с первой же трелью сердце забилось глухо и часто. Чем сильнее ждал, тем больше боялся, ему даже страшно было, что Фан Чжи вдруг возьмёт трубку. На третьем гудке он не выдержал и сбросил. Но едва прервал, как телефон зазвонил снова. Он вздрогнул, посмотрел — опять Джастин, и раздражённо принял вызов.
«Учитель!» — в голосе Джастина слышался восторг, словно его осчастливили: «Ты где? Мой друг привёз из Чили два ящика отличного вина, я сейчас у твоего дома, рядом...»
Гао Чжунь безжалостно перебил: «Я же тебе сказал — больше мне не звони».
На той стороне повисла тишина, затем Джастин с тоской выдавил: «Учитель, я правда по тебе скучаю...»
Гао Чжунь ответил только одно и тут же повесил трубку. Он сказал: «Не скучай — у нас было всего один раз».
Телефон выключился, он судорожно вдохнул, будто задыхался. Вдалеке по серой дороге шёл человек. Пустая улица делала его фигуру особенно одинокой — видимо, тоже запоздалый охотник за ночными утехами. Погода уже стояла холодная, но на нём была лишь футболка с коротким рукавом, старые джинсы, грязные кроссовки, без шапки; дождь оседал мелкими каплями на его коротко стриженных волосах.
Слишком обычный мужчина — Гао Чжунь уже хотел отвести взгляд, но в это мгновение, в долю секунды, он узнал его. По изгибу шеи, по очертаниям рук — именно эти руки крепко сжимали его, рвали одежду, топтали его тело, грубо избивали... Гао Чжунь в ужасе прижался к рольставням и панически отвернулся.
Тот поравнялся с ним, посмотрел, как смотрят на добычу, бросил взгляд. Было темно, он прошёл мимо, Гао Чжунь, дрожа, зажал рот рукой. Но через пару шагов тот развернулся и снова подошёл — сквозь тонкую пелену дождя впился в него взглядом.
«Охренеть!» — вдруг гаркнул он, и выражение его лица можно было описать как «восторг»: «Ну ни хрена себе — старая любовь!» — сказал он и, развернувшись, направился прямо к Гао Чжуню.
Гао Чжунь побледнел от страха, даже не думая бежать. В прошлый раз тот ублюдок был в кепке, а сейчас он разглядел его лицо — круглое лицо, высокий нос, пара смеющихся глаз; если судить только по внешности, в нём было что-то по-мальчишески милое: «Я потом ещё раз приходил на ту парковку, хотел тебя перехватить», — он пригнулся, нырнул под козырёк и встал прямо напротив Гао Чжуня, с таким видом, будто они столетие не виделись: «Не поймал!»
«Ты... обознался». Гао Чжунь хотел отвернуться и уйти, но тот со всей силы пнул по рольставням — «бабах!» — и от удара дверь дрогнула, а вместе с ней Гао Чжунь весь покачнулся.
«Обознался?» — в голосе парня не было ни капли стыда, который должен чувствовать насильник, наоборот, он словно гордился этим: «Не может быть, — он сунул руки в задние карманы джинсов, по-хулигански выгнулся в пояснице, приблизился и принюхался к запаху за ухом Гао Чжуня: — Ты такой первосортный товар — раз попробуешь, век не забудешь».
Зубы непроизвольно стучали друг о друга, пальцы сжались так сильно, что вот-вот потеряют чувствительность, — вот что такое настоящий страх. Гао Чжунь и подумать не мог, что когда-нибудь увидит его снова. Ветер переменился, косые струи дождя били в глаза, он изо всех сил думал о Фан Чжи, воображая, что тот придёт и спасёт его.
«Что, начал выходить на охоту?» — парень навалился на него всем своим тяжёлым телом, с какой-то извращённой нежностью ткнулся носом в лицо и шею Гао Чжуня; тот отчаянно уворачивался, извиваясь всем телом под его тяжестью.
«Может, развлечёмся?» — голос парня изменился, стал хриплым и нетерпеливым, он вытащил руки из карманов — ледяные — и запустил их в пальто Гао Чжуня, чтобы расстегнуть ремень.
«Н-нет!» — слёзы вот-вот готовы были хлынуть, но Гао Чжунь держался изо всех сил, он не хотел разрыдаться перед этим человеком. Он помнил, как Фан Чжи говорил: нужно тянуть время, а потом искать возможность сбежать: «Не здесь...»
Парню явно понравилась его уступчивость; он похотливо, с силой толкнулся бёдрами дважды, так что рольставни противно заскрипели: «Тогда ко мне?»
Гао Чжунь не шевелился: «А ты не боишься... что я в полицию заявлю?»
Словно услышав забавную шутку, тот расхохотался: «И что ты скажешь полиции? Что взрослый мужик дал себя отыметь? Протокол, фотки, отпечатки пальцев, а потом какой-то дед в белом халате прижмёт тебя к железной кровати и будет смотреть в задницу?»
Гао Чжуню стало невыносимо стыдно, на щеках проступил багровый румянец стыда и гнева, но он промолчал. Тот потянул его: «Пошли, пока я ещё не сдулся».
Дождь всё лил. Гао Чжуня выволокли из переулка на большую улицу, у перекрёстка стояло несколько такси в ожидании пассажиров. Он знал, что нельзя садиться, и вдруг, собрав все силы, рванул, оттолкнув того человека, и бросился бежать. Но тот среагировал мгновенно — шагнул вперёд, вытянул руку и поймал его.
«Куда бежишь?» — обнял он его, словно старый любовник, вкрадчиво: «Играешь со мной в игры?»
Гао Чжунь был так напряжён, что вот-вот готов был разрыдаться; дрожащего, его затолкали в такси. Водитель мельком глянул на него с полным безразличием — столько лет дежуря в таком месте, он растерял даже остатки праздного любопытства.
В машине тот парень будто прирос к Гао Чжуню — крепко обнимал, поглаживал по лицу, словно девчонку. Гао Чжунь с мольбой смотрел в зеркало заднего вида, водитель видел это, но не обратил внимания.
Дом парня оказался недалеко — доехали за минимальную сумму. Расплатившись, он начал вытаскивать Гао Чжуня из машины, приговаривая с вежливостью: «Извините, мастер, мы просто поссорились!»
Водитель махнул рукой — мол, не его это дело. Гао Чжунь отчаянно вырывался, вся одежда сбилась. Тот схватил его сзади за обе руки и почти нёс вперёд. Это был старый микрорайон — облупленные стены, скрипучие лестницы. По пути Гао Чжунь дважды пытался убежать, но каждый раз его возвращали.
Третий этаж. Парень достал ключи, открыл дверь, замок щёлкнул, и приоткрылась щель. Это был последний шанс. Гао Чжунь, как ягнёнок в пасти тигра, простонал: «Отпусти меня, умоляю...»
«С кем ни спи — всё одно», — втолкнул его тот в квартиру и с грохотом захлопнул дверь: «С таким количеством народа уже перетрахался, а тут решил невинность строить». Сказав это, прямо у порога он впился в Гао Чжуня поцелуем.
Поцелуй был мокрым, слюнявым. Гао Чжунь уставился на него, уже хотел укусить, но тот развернул его и прижал к стене. Он попытался сопротивляться, но с него уже стащили штаны. Послышался звук сплёвывания, и его ягодицы раздвинули. Он изо всех сил вцепился в запястье парня: «Презерватив...» — прошептал он: «Надень презерватив...»
Тот начал шарить по себе, обыскался — не нашёл. Гао Чжунь дрожащей рукой достал один из кармана пиджака и протянул назад. Тот взял, зубами разорвал упаковку и с наглой усмешкой хлопнул его по ягодицам: «Детка, может, сразу так зайдёт?»
Он лишь спросил, не ожидая ответа. Гао Чжунь, распластавшись по грязной белой стене, опустил ресницы: «Если я скажу, что мне больно и пойдёт кровь, ты остановишься?» — бормотал он себе под нос, слёзы текли по лицу, впитываясь в облупившуюся стену. Он был готов тупо терпеть, уже настроился, но внутрь вошёл не мужской орган, а гибкий язык.
Гао Чжунь вскрикнул и всем телом прижался к стене, но язык не отставал, сворачиваясь кольцом и проникая вглубь. Это было дико и грубо, но до ошеломления возбуждающе. Гао Чжунь зарыдал, обеими руками отталкивая голову парня, а тот скользнул языком от промежности вверх — по копчику, по пояснице, по позвоночнику; в утреннем свете на коже оставалась чёткая влажная дорожка. «Ну-ка, дай пощупаю, завёлся ли ты», — парень сунул руку вперёд, схватил возбуждённый член Гао Чжуня и слегка помассировал: «Муж пришёл?»
«Какой ещё муж...» — Гао Чжунь не выносил таких слов, никто из стольких мужчин никогда так с ним не говорил, вся кровь будто бросилась в голову, от стыда он не мог выговорить ни слова, как вдруг сзади резко напряглось — парень вошёл в него.
Вошёл и сразу начал вколачиваться, каждый толчок был точным и мощным, словно последний. Гао Чжуню казалось, что его разрывают надвое; он бессильно царапал стену, в глазах мутилось, он почти достиг пика, но сзади вдруг остановились, погладили кожу плеч и спины, а затем вышли.
Гао Чжунь воспользовался этой передышкой, чтобы перевести дух. Он хотел оглянуться, но понял, что не может пошевелить ни руками, ни ногами — словно подопытное животное с парализованными нервами, дрожащее в ожидании безжалостного скальпеля. Тот быстро вернулся, снова навалился на него и сжал левый сосок: «С сердцем всё в порядке?»
«А?» — растерянно отозвался Гао Чжунь, и почти в тот же миг его бёдра сжали, парень вошёл во второй раз. Сначала ничего особенного не было, но когда он вошёл до конца, Гао Чжунь внезапно вскрикнул — так, что голосовые связки не слушались рассудка: пронзительно, режуще, до боли в ушах: «Что... что это?!» — он бешено замотал бёдрами, пытаясь вырваться из этого сводящего с ума ощущения.
Что же это было за чувство? На члене того парня словно росли волоски — густые, жёсткие, целым кольцом, и при каждом движении они царапали его анус. Гао Чжуня накрыло волной блаженства, конечности обмякли, будто лишились костей, он захныкал и начал сползать на пол. После десятка таких движений лицо его было залито слезами и соплями, и он с громким криком кончил — прямо на бетонный пол, оставив большую лужу.
Парень не остановился. Гао Чжуня трясло от каждого толчка, он в шоке смотрел на лужу спермы на полу — не мог поверить, что всего несколько часов назад он кончал уже дважды, а теперь его выдавило так много и так быстро. Тот парень, сжимаемый судорожными спазмами, тоже был близок — он приподнял его бёдра повыше, упёрся и принялся яростно долбить. Гао Чжунь, хоть и кончил, продолжал истошно кричать — его погружённое в наслаждение лицо было невыносимо пошлым, будто он превратился в животное.
Когда именно тот кончил и как — Гао Чжунь не помнил. Когда его наконец отпустили, он услышал, как тот довольно шепчет ему на ухо: «Перуанское чудо-колечко с овечьей шерстью, детка, ты кайфанула, да?»
Гао Чжунь стиснул зубы, изо всех сил пытаясь перетерпеть дрожащую оставшуюся волну в теле. Тот парень одной рукой поддерживал его за талию и повёл в ванную. Комнатушка была крошечная и тёмная, в углу стояла старая стиральная машина, на крышке громоздились носки и трусы — по-домашнему уютно, слабо пахло цитрусами.
Напор воды был сильный, когда открыли душ, лейка резко дёрнулась, горячая вода хлестала по телу даже с болью. Гао Чжуня сонно обмывали; тот парень мыл его очень тщательно, без намёка на похоть — как моют близкого человека: «Не больно? И крови нет», — заискивающе сказал он, медленно массируя поясницу Гао Чжуня: «Какую оценку поставишь?»
Гао Чжунь не отвечал, бессмысленно уставившись на оранжевый пар. Тот взял его за щёки, повернул к себе, близко и нежно прикоснулся, влажными глазами с тоской глядя на него — вид у него был такой, будто он хочет что-то сказать, но не решается. Они были примерно одного роста, но телосложением сильно отличались; Гао Чжунь, с лицом, зажатым в его ладонях, чувствовал эту близость и ласку. Он думал, что тот сейчас поцелует его или начнёт снова, но нет — парень кое-как вытерся и вышел.
Дверь закрылась. Гао Чжунь медленно опустился на корточки. Вода была такой горячей, но его всё равно била дрожь. Из-за двери едва слышно доносилась музыка. Он перевёл взгляд и на полу под раковиной заметил небольшую стеклянную пластинку, на которой прилипли остатки догоревшей свечи и валялся нож с застывшими на нём каплями воска. Он поднял нож, встал и посмотрел на запотевшее зеркало. Собственное лицо в нём расплывалось, и нож в руке был тяжёлым. Он провёл ладонью по лицу и открыл дверь.
Напротив двери стояла кровать. Парень лежал на ней, совершенно голый. Рассвело, розовый утренний свет окутывал его живое, свежее тело. В углу кровати лежала стопка одежды — его вещи. На подоконнике стояла маленькая колонка, из которой тихо звучала песня на кантонском диалекте: «Дождь за окном, упрямо мешая сну, снова мочит спутанные пряди. Не надо страха — ты плачешь от испуга, не бойся, любовь ведь не преступна. Закрой окно, поверь в мечты потом, позволь мне снова взять твою ладонь. Не убегай — хоть взгляды мира ложны, но ради тебя я всё готов принять».
Нож лежал на краю раковины — шаг вперёд, и Гао Чжунь освободился бы. Тот кошмарный полночный час, его болезнь, бесцельный секс, и Фан Чжи — виновник всего этого был прямо здесь, на расстоянии лезвия. Не знаешь, была ли виной утренняя заря или эта песня, но Гао Чжунь смотрел на него и словно видел самого себя — такого же одинокого, такого же беспомощного. И в уголках его губ, навстречу утреннему свету, ему почудились слёзы.
«Пусть где-то там не ранят любовь, не стирают красок души, пусть в какой-то день не терпят боли, и запретные цвета окрасят сны...»
Парень сосредоточенно слушал песню, но вдруг заметил взгляд Гао Чжуня. Он смущённо отвернулся и, голышом, спрыгнул с кровати: «Поешь перед уходом, я как раз вчера вечером налепил пельменей».
«Если в этом месте должны ранить любовь, стирать краски души, — пусть я исчезну в этой ночи под дождём, чтобы возродиться где-нибудь в эпоху грёз».
Рука, сжимавшая нож, разжалась — всего лишь мгновенная слабость. Гао Чжунь вышел из ванной. На кровати его одежда лежала аккуратно сложенной; из кухни доносились звуки воды и огня. Он окинул взглядом эту маленькую комнату и вдруг понял, что она напоминает ему дом из детства — там, где они жили только с мамой вдвоём. Никакого искусства, никаких роскошных машин, никаких VIP-карт.
«Иди сюда!» — крикнули из кухни: «Помой мне пару мисок!»
Гао Чжунь глянул в ту сторону, но не сдвинулся с места. Голос снова: «Давай быстрее, а то сейчас выйду — получишь!»
Гао Чжуню стало не страшно, а смешно. Он подошёл, босыми ногами ступая по холодному бетонному полу.
Пельмени бурлили в железном котелке, от них исходил простой домашний запах. Тот парень держал шумовку и кивком указал ему на шкаф с посудой. Мыть посуду — сколько же лет он этого не делал. Гао Чжунь достал две миски, открыл кран и начал полоскать их под струёй воды.
Парень увидел это, бросил шумовку: «Разве так моют?» — он покосился на него, протянул руки с двух сторон, будто собираясь обнять. Гао Чжунь напрягся. Тот почувствовал: «Что, непривычно?» — он сомкнул руки, обнял по-настоящему, потёрся шеей о его шею: «Всё ещё нравится?»
Кожа к коже, два красивых обнажённых тела, утро на кухне, бледно-голубое пламя конфорки, застрявшая в горле ненависть... Вода бежала так быстро, что казалась белой, четыре руки в воде уворачивались и переплетались, миски скользили — их почти невозможно было удержать.
«Сейчас, — наконец произнёс Гао Чжунь, — одно мгновение — и я бы тебя убил».
Цинь Сюньэр вернулась на съёмочную площадку.
Она подстриглась коротко, сменила стиль — вся сияла, прямо светилась. Девчонки гадали, не завела ли она себе молодого парня.
Гримёр делал ей макияж, а Чжэнь Синь держался подальше, курил у дверного проёма. Это был первый день, когда их с Чжун Чжунем разделили на группы. Он и сам не мог объяснить, что чувствовал, — просто был какой-то вялый и хмурый: «Слушай, — пристал он к Чэнь Чжэнсэню, стряхивая пепел ему на штаны, — там же поцелуй будет, можно дублёра?»
Чэнь Чжэнсэнь как раз правил раскадровку, ему было не до того. Услышав про «дублёра», он поднял голову и уставился на него: «Сцены мужчина-мужчина снимаем по-настоящему, а мужчина-женщина — и вдруг дублёр?» — он фыркнул: «Чжэнь Великий Император, мы кино снимаем, а не сериал, понял?»
Чжэнь Синь и сам всё понимал, просто на душе муторно было: «А там...» — он кивнул в сторону группы Б, где был Чжун Чжунь: «Это Чжоу Чжэн снимает?»
«Чжоу Чжэн подбирать людей и вести группу умеет, а вот с кадром у него беда, — Чэнь Чжэнсэнь отложил бумаги и хлопнул в ладоши: — Всё, все по местам, готовимся к съёмке!»
Цинь Сюньэр была в длинном парике, в платье, с макияжем в земляных тонах и ногтями цвета молочного чая — вся такая сладкая, женственная. Она грациозно подошла к Чжэнь Синю: «Учитель Чжэнь, давно не виделись!»
Чжэнь Синь кивнул — приветствие принято. Он затушил сигарету и уже собрался занять место, как в кармане штанов завибрировал телефон. Он быстро достал — уведомление в WeChat, и точно от Чжун Чжуня. Открыл — там было свежее селфи: грим уже готов, тёмно-коричневый костюм, на плечи небрежно накинуто кашемировое пальто, на лацкане — брошь в виде созвездия Ориона.
Очень тепло. И ещё строка текста: «Сегодняшний образ».
У Чжэнь Синя внутри всё загорелось. Он увеличил фото, разглядывая эти смеющиеся глаза, и ответил: «А можно в этом же и остаться?»
Через секунду прилетел эмодзи — молоточек. Чжэнь Синь улыбнулся, не сдержавшись, — такой улыбкой, которую не хочется показывать, но и спрятать не получается, уголок губ скривился в одну сторону. Цинь Сюньэр вдруг сказала: «Учитель Чжэнь, вы изменились».
Он взглянул на неё. Она поправила парик: «Раньше вы ни на кого не смотрели, а теперь вы намного симпатичнее стали».
«Что, я стал более дипломатичным?»
«Нет, ты выглядишь как неудовлетворённый, и это довольно мило, — она многозначительно посмотрела на него, медленно наклонилась поближе: — Долго с парнями — небось уже невмоготу?»
Чжэнь Синь приподнял одну бровь, глядя на неё. Он и правда был неудовлетворён: «Так заметно?»
«Ммм, весь будто огнём горишь, — Цинь Сюньэр придвинулась ещё ближе и длинным ногтем легонько ущипнула его за щёку: — Может, заглянешь ко мне вечером? Ты же с девушкой расстался».
Чжэнь Синь не выдержал и рассмеялся, подумав про себя: «Мне, блин, вечером совсем другое дело», — он отвёл её руку: «Нет, спасибо».
Режиссёр крикнул: «Мотор!» Цзо Линьлинь страстно целует Фан Чжи — без дублёров, крупным планом. Оба сыграли отлично: Цинь Сюньэр — с жаром, Чжэнь Синь — с растерянным уклонением. Сняли с первого дубля. Чэнь Чжэнсэнь снял наушники и с чувством сказал: «Наконец-то вы двое дали мне передышку!»
Чжэнь Синь хотел пойти с ним в группу Б, но Чэнь Чжэнсэнь не разрешил, сказав, что для Цинь Сюньэр заказали караоке в «Cashbox» отметить её возвращение. Чжэнь Синь не хотел ехать, но Чэнь Чжэнсэнь положил руку ему на плечо: «Поезжай за меня, я позже...» — хотел сказать что-то ещё, но его уже вызывали по рации. Он похлопал Чжэнь Синя по спине: «Брат, рассчитываю на тебя!»
Что тут скажешь? Чжэнь Синь спустился и сел в одну машину с Цинь Сюньэр. В дороге она поправляла макияж и покачивала головой: «Точно где-то уже нашёл себе лазейку, — тряхнула короткой стрижкой и поджала ярко-алые губы: — Иначе давно бы клюнул на мой прямой крючок».
Чжэнь Синь покосился на неё, устало помассировал виски: «Да прекрати ты, умоляю».
Когда приехали, официант проводил их в уютную среднюю комнату в глубине заведения. Народу было всего человек семь-восемь. Цинь Сюньэр не стала капризничать, схватила микрофон и запела — от «Всё сущее» до «Через три тысячи лет», от «Верхом на белом коне» до «Магараджи». Напелась, сунула микрофон Чжэнь Синю. Он не взял, тогда она сказала: «Неужели нет ни одной песни, которую хочется спеть от души?»
В этом был вызов. Чжэнь Синь заказал «Almost Lover» — он давно хотел её спеть, но не решался: « Твои кончики пальцев на моей коже, пальмы, колышущиеся на ветру, образы. Ты пела мне испанские колыбельные, в твоих глазах сладчайшая грусть, хитрый трюк....»
Слишком грустные слова — при Чжун Чжуне он бы ни за что не осмелился петь. Голос вырывался из губ скованно, но всё же нежно, вот только к концу каждой фразы он немного фальшивил. Цинь Сюньэр прикрыла рот ладошкой, прыснув со смеху — до чего же он милый, этот его музыкальный слух.
Слишком грустные слова — при Чжун Чжуне он бы ни за что не осмелился петь. Голос вырывался из губ скованно, но всё же нежно, вот только к концу каждой фразы он немного фальшивил. Цинь Сюньэр прикрыла рот ладошкой, прыснув со смеху — до чего же он милый, этот его музыкальный слух.
Прощай, мой почти возлюбленный,
Прощай, моя безнадежная мечта,
Ты не можешь просто оставить меня в покое?
Прощай, моя несчастная любовь,
Надо было знать, что ты принесешь мне боль в сердце,
Почти возлюбленные всегда так делают...
На припеве, возможно, он вложил слишком много чувств от Фан Чжи — как и сказала Цинь Сюньэр, он и правда пел, словно отдаваясь этому до конца. Вот только голос всё больше уходил в разнос, а в самых пронзительных местах он совсем переставал попадать в ноты. Те, кто поначалу ещё мужественно поддакивали, теперь переглядывались и изо всех сил сдерживались, чтобы не рассмеяться.
Как раз в этот неловкий момент дверь караоке-комнаты открылась, и Сяо Ван провёл кого-то внутрь. Сначала никто не обратил внимания, но когда тот снял кепку и солнечные очки, все с удивлением узнали — это был У Жун.
Чжэнь Синь тут же перестал петь. В комнате поднялся настоящий переполох — неважно, искренне или ради приличия, все обступили его, приветственно крича: «Брат У!» Как только У Жун вошёл, он сразу заметил Чжэнь Синя, который тянул какую-то английскую песню с выкрутасами. У Жун нарочно сел подальше и принялся ворчать: «Чёрт бы побрал этого Чэнь Чжэнсэня — обещал встретить меня, а сам смылся!»
Цинь Сюньэр скользнула взглядом, не подходя, и прильнула к Чжэнь Синю: «Давай выпьем, считай, что извиняюсь перед тобой».
Чжэнь Синь чувствовал раздражение — он вспомнил недосказанное Чэнь Чжэнсэнем при расставании, и похоже, это как раз касалось У Жуна: «С чего это?»
Цинь Сюньэр с бокалом в руке вдруг фыркнула: «Я больше никогда не заставлю тебя петь, признаю свою ошибку!» — сказав это, она от души расхохоталась и, покачиваясь, повалилась в объятия Чжэнь Синя.
Издалека У Жун увидел эту сцену. Он был не особо знаком с Цинь Сюньэр, но слухи о её похождениях слышал. Сам не зная, что у него на уме, он схватил бутылку и направился к ним, намереваясь втиснуться между ней и Чжэнь Синем — и обязательно сесть именно туда.
Цинь Сюньэр какое-то время сопротивлялась, но не выдержала — он одним движением бедра оттеснил её. Чжэнь Синь не понимал, что тот задумал, и нахмурился в недоумении. Они оба терпеть друг друга не могли, а теперь сидели плечом к плечу, лицом к лицу — и обоим было не по себе: «По дороге сюда, — У Жун прокашлялся и поднял бокал, — я видел ваше интервью», — его лицо исказилось от злости или какого-то невыразимого чувства: «Можно ещё бесстыднее?»
Чжэнь Синь понял: тот пришёл искать ссоры. Он сложил руки на груди, откинулся на спинку и приготовился слушать с удовольствием.
«У него на ноге волосок прилип, а ты его снимаешь — чего у тебя руки такие шустрые?!»
Смысл его слов Чжэнь Синь уловил не до конца, но вот недовольство в них — прекрасно. Он передразнил тон У Жуна: «Давай без лишних слов — просто пей», — взял с ближайшего стола бутылку и чокнулся с У Жуном: «Посмотрим, кто кого перепьёт».
Он выпил первый — бутылка в караоке была маленькая, за 10 секунд он осушил её до дна и с «дзынь» поставил на мраморный столик. Ни кровинки в лице: «Пиво не люблю, могу коньяк — это моя стихия».
В драке и в пьянстве У Жун не мог уступать. Он схватил бутылку и тоже начал дуть. Чжэнь Синь не стал ждать, пока тот допьёт, — сразу потянулся за новой и продолжил. Так они соревновались меньше десяти минут, пока кто-то из персонала не начал звать официанта, чтобы принесли ещё.
Это было ненормально, все это знали. Но в этом кругу ненормального всегда было через край. Они пили больше часа — без закуски, только всухую. Пустые бутылки заполнили два стола. Чжэнь Синь и У Жун из последних сил держались, не падая, но оба уже были в стельку пьяны. Сяо Ван расплатился, персонал помогал им обоим выбираться, одновременно успев сфотографироваться на фоне горы пустых бутылок, сложенных в форме сердца.
Сяо Ван довёл Чжэнь Синя до 3815-го номера. В комнате свет не горел — Чэнь Чжэнсэнь сидел за компьютером и монтировал ночью. Он взглянул на Чжэнь Синя, который растекался, как размазня, и сказал Сяо Вану: «Бросай его здесь, иди пока прогуляйся».
На экране шла сегодняшняя сцена группы Б — уже почти готовая. Чжун Чжунь был в том самом кашемировом пальто с брошью; в кадре он выглядел настолько красиво, что аж дух захватывало. Звука не было, динамики не работали. С двусмысленной томностью он смотрел на какого-то мужчину. Чжэнь Синь впился глазами в экран: мужчина расстегнул ремень, и Чжун Чжунь опустился перед ним на колени. Камера пошла крупным планом — лицо мужчины, охваченное упоением.
Всё как по-настоящему. По спине пробежал холодок, подкатила тошнота — и Чжэнь Синя будто отрезвило, словно кто-то вонзил ему нож в грудь. Дышать стало больно.
«Видел У Жуна?» — спросил Чэнь Чжэнсэнь.
Чжэнь Синь пьяно кивнул. Чэнь Чжэнсэнь снял наушники: «У вас с ним несколько общих сцен — раньше не снимали, и ты знаешь почему, — он вздохнул: — Учитель Чжэнь, ты стал знаменит в молодости — иметь характер можно, но нельзя же со всеми не ладить, правда? — он зажёг две сигареты и протянул одну Чжэнь Синю: — Сейчас у вас с Чжун Чжунем отношения прохладные — и это даже хорошо».
Услышав, что тот говорит о холодных отношениях, Чжэнь Синь, пытаясь скрыть неловкость, стал оправдываться: «Меня У Жун бесит, но на съёмки это не влияет...»
«Не влияет?» — Чэнь Чжэнсэнь холодно усмехнулся: «В группе столько водителей — неужели никто тебе не нашептал?» — он стряхнул пепел: «Когда мы снимали постельную сцену с У Жуном, он стучал кулаком по столу и сказал, что если там будешь ты — он откажется сниматься».
Чжэнь Синь резко поднял голову: «Значит...»
«Поэтому тебя и отправили на интервью, — сказал Чэнь Чжэнсэнь будто невзначай: — Включая то, что во время съёмок ты расстался с девушкой и пошли слухи, — группа может всё это прикрыть. У меня одна цель — чтобы фильм был снят хорошо».
Чжэнь Синю стало стыдно, он промолчал.
«Почему я тебе это говорю, — Чэнь Чжэнсэнь затушил сигарету о стол: — Ваша следующая сцена с У Жуном — с жёстким физическим контактом. Я хочу, чтобы ты контролировал себя».
Чжэнь Синь кивнул. Чэнь Чжэнсэнь настойчиво переспросил: «Сможешь?»
Чжэнь Синь без сил ответил: «Смогу».
До того как вернуться в 3705, он был вялым и разбитым. Но стоило ему нажать на дверной звонок и, прильнув к двери, услышать знакомые шаги, как он весь ожил. Пальцы легко заскользили по двери — он уже не мог ждать.
Дверь открылась. Свет был выключен, и его встретило тёплое объятие: «Ну зачем столько пить...» — с укором и болью в голосе. Включился свет. Чжэнь Синь увидел его — обнажённые плечи, распущенные волосы, заспанное лицо.
Он порывисто обнял его и потянулся к губам. Чжун Чжунь отстранился: «Эй, подожди...» — он почти выскользнул из объятий: «Дай я сначала зайду к старшему брату».
«Я его перепил», — соврал Чжэнь Синь. Он не хотел его отпускать. Развернулся, снова прижал к себе, скользнул взглядом вниз и увидел на полу пару белых кроссовок: «Твои?»
Он таких не видел. Чжун Чжунь проследил за его взглядом: «А, реквизит на завтра».
В голову внезапно ударила ревность. Чжэнь Синь хрипловатым голосом запустил руки в его шорты: «Надень — я посмотрю».
«Зачем?» — Чжун Чжунь не знал, плакать или смеяться, и смущённо отдёрнул его руки.
«Надень, я только взгляну». Чжэнь Синь и правда перебрал — он заговорил своим родным говором с противной нежностью и бессовестно капризничал. Чжун Чжунь не мог переспорить его, взял кроссовки, сел на кровать и надел одну на босую ногу. Новенький жемчужно-белый, тонкая лодыжка, а выше — голая икра. Чжэнь Синь, не отрывая глаз, присел на корточки и схватил эту ногу, крепко сжав в руках.
Чжун Чжунь решил, что тот просто пьян, и хоть чувствовал себя неловко, не придал значения. Чжэнь Синь медленно-медленно развязал шнурок, снял кроссовку, придерживая за пятку, а потом взял стопу в руки и провёл языком между чувствительными пальцами.
Слишком странное ощущение — Чжун Чжунь вскрикнул, по телу от ступни до внутренней стороны бедра пробежала дрожь. Он откинулся на спину и отчаянно попытался отодвинуться, но Чжэнь Синь крепко держал его и, причмокивая, ласкал беззащитные пальцы.
Чжун Чжуня довели до слёз, он щурился, прячась от лампы: «Ты...» — он не знал, как спросить: «Ты из тех... кому нравятся ноги?»
«Ногомания? — Чжэнь Синь выпустил его пальцы и, скользнув вверх по бедру, расслабленно навалился на него всем телом: — Я без ума от тебя. Твоих ног, рук, носа, глаз, губ, — он присосался к его подбородку, засосал до красноты маленький участок кожи: — Мне нужно всё».
Такие откровенные ласки Чжун Чжунь слышал впервые: «Не принимай меня за девчонку и не обманывай...» — он смутился до невозможности и сжал кулаки. В этот момент Чжэнь Синь внезапно ущипнул его за бок: «А тот «собачий танец бедрами» — ты мне покажешь?»
«Что...» — Чжун Чжунь понял, о чём речь, но повторить не осмелился. От такой грязной провокации ему стало стыдно до чёртиков: «Слезь с меня!»
Чжэнь Синь, нагло улыбаясь, потянул его шорты вниз: «Попка... уже прошло?»
Чжун Чжунь наконец решился отпихнуть его ногой: «О чём ты только целый день думаешь?!»
«О тебе, — ответил Чжэнь Синь с вожделением, глядя ему в глаза: — Хочу с тобой ещё раз».
В джаз-баре, где среди столиков сновали бездомные кошки, играл Chet Baker — «My Funny Valentine». Текучий аккомпанемент фортепиано, простой вокал, лёгкий хмель в воздухе. Гао Чжунь полулежал, прислонившись к мужчине рядом — тот был как раз в его вкусе: интеллигентный, в очках, вот только руки вели себя не слишком прилично. Но Гао Чжуню это даже нравилось.
— Пойдём? — спросил тот. Гао Чжунь, вздёрнув подбородок, окинул его оценивающим взглядом и уже собрался сказать «да», как вдруг мужчину резко оттащили назад за ворот. Это был тот самый парень — в старых выцветших джинсах и грязных кедах. Схватив Гао Чжуня за руку, он стащил его с высокого стула и, придерживая за талию, потащил к выходу.
— Эй! — не стерпел очкарик, но побоялся вмешиваться, лишь крикнул с места.
Парень остановился, не оборачиваясь, и бросил через плечо с пренебрежением:
На улице Гао Чжунь резко оттолкнул его:
У того зазвонил телефон. Он взял трубку:
— Алло, это Цзоу Юнь, слушаю... — и махнул рукой такси. Гао Чжунь, закипая, набросился на него:
— Это уже третий раз, Цзоу Юнь! Свали от меня подальше!
Подъехала машина. Цзоу Юнь затолкал Гао Чжуня внутрь. Водитель спросил, куда ехать, и Гао Чжунь машинально назвал адрес Цзоу Юня — запомнил, хоть и не хотел: последние дни он ночевал именно у него. Закончив разговор, Цзоу Юнь сначала не решался и слова вымолвить, украдкой потянулся обнять Гао Чжуня за плечо, но тот оттолкнул его руку. Тогда он попытался взять его за ладонь — Гао Чжунь не давался. Цзоу Юнь жалобно проговорил:
— Ну, я же не хотел, чтобы ты влопался...
— А я хочу влопаться! — Гао Чжунь, который вообще-то не был любителем скандалов, при виде этого бывшего головореза просто заводился с пол-оборота. — Почему мне так трудно просто влопаться?!
— Ну, влопаться — и то не в такого же, — Цзоу Юнь, получая выговор, продолжал улыбаться. — Ты посмотри на него: бледная морда, в очках — сразу видно, ненадёжный. — Подумав, добавил: — Уж точно бессердечный!
Гао Чжунь опешил на секунду, а потом зло парировал:
— А в кого тогда? В тебя, что ли?!
Они доехали. Гао Чжунь вылез и с грохотом захлопнул дверцу машины. Цзоу Юнь в панике расплатился с водителем и побежал следом, едва поспевая. На улице было уже совсем темно, фонарей не горело. Цзоу Юнь догнал его, схватил за руку — на этот раз Гао Чжунь не вырвался. У подъезда, видно, прорвало трубу у кого-то из соседей — весь асфальт залило водой. Гао Чжунь занес ногу, чтобы перешагнуть, но Цзоу Юнь рывком подхватил его на руки и перенёс через лужу.
От этого внезапного ощущения заботы Гао Чжуню стало не по себе — он не любил такого:
— Кроссовки-то у тебя дорогущие, а мои — хоть выбрасывай, не жалко.
Они вошли в подъезд. Цзоу Юнь шагал впереди, Гао Чжунь — за ним. Поднялись на третий этаж, открыли дверь. В квартире пахло сваренной фасолью. Цзоу Юнь сразу направился на кухню:
— Каша из красной фасоли готова. Будешь?
Гао Чжунь покачал головой и начал раздеваться. Здесь у него было своё место — кресло, на которое он неизменно бросал одежду. Цзоу Юнь потом аккуратно складывал её. Гао Чжунь снял всё до нитки, юркнул под одеяло и лениво перевернулся набок, давая понять, что хочет мужчину.
Цзоу Юнь, однако, вышел не с кашей, а с чашкой горячей воды и половинкой лимона в руке. Он сжал лимон над чашкой, капнул соком и поднёс к губам Гао Чжуня:
Гао Чжунь взял его за запястье, сделал глоток, но руку не отпустил, потянул к себе и прошептал в самое ухо:
— Трах-трах, вечно ты про трах, — он поставил чашку подальше и сел на край кровати, стягивая штаны. — Даже зубы не почистил… Может, жвачку принести? — Он уже собрался встать, как вдруг Гао Чжунь холодно бросил ему в спину:
Он имел в виду то самое — про секс. Цзоу Юнь промолчал. Гао Чжунь подумал, что тот сейчас взорвётся, и внутренне сжался: он боялся, но в то же время готовился к давно назревавшей схватке. Однако Цзоу Юнь встал, взял подушку и одеяло и перебрался на старый продавленный диван с пружинами, который стоял в углу.
Свет погас. Гао Чжунь остался сидеть в темноте — один, злой и обиженный. Он чувствовал себя спелым плодом, переполненным спорами, готовым лопнуть от весеннего ветра; он набухал, уже почти лопался, когда в тишине раздался голос Цзоу Юня:
— В первый раз... — голос был таким тихим, что почти тонул в ночи. — …это был мой командир взвода.
Продавленный диван скрипнул — видно, Цзоу Юнь привстал. Раздался щелчок зажигалки, вспыхнул огонёк, а следом зажглась сигарета.
— Я до сих пор его ненавижу, — уголёк на кончике сигареты вдруг ярко вспыхнул красным, — но забыть его не могу.
Гао Чжунь молча слушал. В темноте не нужно было притворяться — ни участливым, ни безразличным.
— Как он курил, как ямочки на щеках становились глубже, когда он смеялся, как болтал ногами на турнике летом… — Цзоу Юнь медленно, с горечью перебирал воспоминания. — Это как… чума, или зомби, или вампир — один заражает другого.
«Зараза» — страшное слово. Гао Чжунь обхватил себя за плечи:
Цзоу Юнь шаркая шлёпанцами, подошёл, сел на край кровати и зажёг ему сигарету:
— Я заразил тебя, а ты заразишь других.
Гао Чжунь затянулся глубоко и тут же закашлялся. Цзоу Юнь, как родной, похлопал его по спине:
От первого глотка никотина в лёгких у Гао Чжуня защипало в глазах, навернулись слёзы:
— Одного… — он прокашлялся, — или двух…
Цзоу Юнь забрал у него сигарету, затянулся сам:
— Прости… — он провёл ладонью по его влажному от пота лбу и шее. — Прости…
Прости? Гао Чжуню захотелось рассмеяться. Одним «прости» всё не кончится. Как бы не так. Он никогда его не простит. Он натянул одеяло на голову, отвернулся — холодно, отстранённо. Цзоу Юнь некоторое время похлопывал его поверх одеяла, потом докурил сигарету и вернулся на диван.
Наутро Гао Чжунь проснулся рано. Открыл глаза и увидел, как тот парень скрючился на продавленном диване, словно побитая собака. Гао Чжунь завернулся в одеяло, спустил ноги с кровати и толкнул его ногой. Цзоу Юнь вздрогнул от неожиданности, проснулся:
— Я хочу есть, — Гао Чжунь смотрел на него сверху вниз.
— А, — Цзоу Юнь моргнул, — я разогрею кашу.
Цзоу Юнь, протирая глаза, нашарил штаны, зевая:
Он быстро собрался, взял ключи и вышел. Старая железная дверь захлопнулась за ним, и в квартире сразу стало пусто. Гао Чжунь оглядел эту тесную старую комнату — и вдруг почувствовал, как защипало в носу, а слёзы сами собой закапали по щекам. Он и сам не знал, почему плачет. Спрятал лицо в одеяло и молча, одиноко горевал.
Как только накатила эта тоска, он потянулся за телефоном — тот лежал с вечера у кровати. Но не успел дотянуться — в замке повернулся ключ, дверь открылась, и вошёл Цзоу Юнь, весь в уличном холоде. Он обхватил Гао Чжуня и стал вытаскивать его лицо из-под одеяла.
Гао Чжунь не давал прикасаться к себе, уворачивался, морщился:
— Не купил… — Цзоу Юнь неуклюже вытирал его слёзы. — Одевайся, пойдём поедим вместе, на улице.
Гао Чжунь молчал. Тогда Цзоу Юнь стянул с него одеяло, бросил на пол, обнажив голое тело:
— Одевайся, — он потянул с кресла его рубашку, и что-то выпало. Цзоу Юнь нагнулся поднять — это оказалась хрустальная запонка.
Запонка напомнила Гао Чжуню о его финансовом превосходстве, и он решил подколоть Цзоу Юня — нарочно, с вызовом:
— Винтажная запонка Swarovski, рыночная цена — двенадцать тысяч, за одну.
Цзоу Юнь должен был бы смутиться или, как другие любовники, проявить откровенную жадность. Но нет — он аккуратно положил запонку на край стола и только сердито буркнул:
После завтрака Цзоу Юнь вдруг решил, что хочет петь. Гао Чжунь отказывался — тогда он начал капризничать и расхваливать себя:
— Я правда классно пою! Вот увидишь — раз послушаешь, сразу влюбишься!
Гао Чжунь презрительно покосился на него, но всё же пошёл с ним в караоке.
Маленькая комната, метров пять-шесть. Заказали выпивку, сели рядом. Цзоу Юнь весь горел желанием спеть, но уступил очередь Гао Чжуню. Тот посмотрел на него как на идиота и сказал:
— Чего? — Цзоу Юнь растерялся.
Гао Чжунь отодвинул его, сам подошёл к пульту и выбрал песню. Заиграла музыка. Он поднёс микрофон к губам — старая английская песня, простая мелодия, незамысловатые слова. Голос у него был хрипловатый, с ноткой неловкости, словно он неторопливо рассказывал историю. Цзоу Юнь слушал, глупо раскрыв рот, ничего не понимая, но вдруг заметил, что ресницы Гао Чжуня стали влажными.
« Теперь его нет, я не знаю почему,
Цзоу Юню стало тревожно. Ему было жаль, что Гао Чжунь плачет, но он не знал, как его утешить. Он хотел остановить его, но боялся, что тот разозлится. Повторяющееся «bang bang» звучало как выстрелы, и каждый раз, когда Гао Чжунь произносил эти слова, у Цзоу Юня сжималось сердце.
Бах-бах, моя малышка меня сбила...»*
Музыка стихла. Гао Чжунь всё смотрел на экран с случайным плейлистом, не отпуская микрофон. Цзоу Юнь сжал его руку:
— Что за дрянь, совсем не нравится! — он провёл ладонью по своему короткому ежику. — Я тебе спою!
И затянул песню группы Buyi — «Римские часы»:
«Мой парень — тот ещё зазнайка,
Откуда мне взять их, откуда?!»*
Песня — как он сам: разухабистая, грубоватая, с дурацким задором. А в этой дури — будто и гордость какая-то. Гао Чжунь искоса поглядывал на него — видел, как тот старается рассмешить его:
«Пошёл я красть кошелёк, попался,
На самом деле песня была грустной — какая любовь без разрывов, без напрасных стараний? Гао Чжунь чуть улыбнулся — всего на мгновение, но Цзоу Юню сразу стало легче на душе. Он схватил бутылку, пил и горланил во всю глотку. Гао Чжунь потянул его за рукав:
— Хватит, это ты называешь «классно пою»? — он щёлкнул кнопкой переключения. — Деревенщина.
— Не любишь деревенщину? — он придвинулся к самому уху Гао Чжуня. — Тогда следующая песня — для тебя.
Он встал, не глядя на текст, как влюблённый юноша с нежным сердцем, впился взглядом в Гао Чжуня. На экране высветилось название: «Абсолютная красота».
«Слышу, как пальцы скользят по хребту,
Слышу, как дыханье волнует волну,
С поцелуем — исчезнуть в мигу.
Моя красота — не в пейзажах вокруг».
Голос у него был и вправду хорош — томный, гипнотический. Но песня была на кантонском, а его выговор был ужасно смешным, хотя сам он морщил лоб и старался изобразить настоящую звезду. Гао Чжунь с трудом сдерживал смех, делая вид, что безучастно отворачивается.
Увидеть — что толку, не увидать — что толку?
Твоя весна не тревожит покой».
Цзоу Юнь не дал ему отвернуться: смахнул со стола бутылки, уселся прямо на стойку, широко расставив ноги, и заключил Гао Чжуня в этот живой круг. Наклонился вперёд и запел с проникновенной нежностью:
Что там зелень ив и чернота волос — не в счёт», — он провёл рукой по его волосам, пальцами скользнул от кадыка к груди. «Не вижу одежд, что скрывают,
Не прячу лица в своих глазах», — он взял его лицо в ладони, коснулся губ. «Чтоб не украшал ты собой мою жизнь за пределами…»
Гао Чжунь внутренне сопротивлялся, но этот дурацкий, приторно-нежный вид Цзоу Юня всё же заставил его улыбнуться. Да, кто устоит перед такой пылкой исповедью? В полумраке комнаты было видно — Гао Чжунь покраснел.
«Невидимая любовь — не видно, кто в ней,
Твой облик — я взгляда не бросил ни разу, лишь бы не знать,
Не впустишь мирскую суету в глаза,
Чтоб ты не носил в себе ту красоту,
Что воткнётся ножом в сердце мне».
Ножом в сердце. Микрофон скользнул по бедру и упал на пол. Цзоу Юнь вдруг поцеловал его — здесь, в утреннем караоке, держа в объятиях собственный грех, с почти мольбой, безнадёжно, сказал:
Гао Чжунь смотрел вблизи, смотрел на этого жалкого и ненавистного человека. Тот вечер, унижения, страх насилия, а ещё — Фан Чжи. Сердце кольнуло, и он решительно покачал головой.
Цзоу Юнь отпустил его и улыбнулся:
— Ладно, ладно… — он поднял микрофон с пола, словно поднимал весь реальный мир. — Давай лучше споём дуэтом.
Он попросил Гао Чжуня выбрать. Тот догадался, что Цзоу Юнь любит Энтони Вонга, и выбрал песню «Водоворот». Цзоу Юнь запел мужскую партию:
«Следуя линиям, что ты начертил,
Кружусь и кружусь, падая в райский водоворот,
Всё в мире вращается к центру,
Тону для тебя, оседая на дно».
«За гранью рассудка, за гранью природы…
В прах обратившись, кому нужна целость?
Гао Чжунь сделал вид, что не заметил:
«Мир вот-вот рассыплется в цветах…»
Их голоса переплелись, как две одинокие души, не находящие пристанища:
«Обними меня, создай водоворот,
Вздымающий пену на тысячу футов после горячих поцелуев…
Обними меня, целуй от самых пальцев ног,
Душа дюйм за дюймом падает в бурный поток…»
— Любовь разъедает меня… — голос Цзоу Юня сорвался на всхлип.
— Как сеть, как ловушка, — ответил Гао Чжунь без тени сочувствия.
— Не считаясь с последствиями… — Цзоу Юнь придвинулся и обнял Гао Чжуня за плечо.
— Это всё страсть, что наделала бед… — Гао Чжунь тоже расслабился, прислонившись к нему.
Они прижимались друг к другу, дрожа от холода внутри, но в вымышленных строчках песни разгорались единым пламенем:
«Кто кого поглощает — не всё ли равно,
Кто кого затянул в этот омут — беда ли, краса…»
«Ммм…» — Чжэнь Синь довольно хмыкнул, поправляя руки: «Ну как?»
Чжан Чжунь был внизу, на лбу выступила тонкая испарина, на щеках — два пятна румянца: «Нормально…» — сказал он, шире разводя ноги, чтобы ослабить это сильное давление.
В этот раз пошло глаже, чем в прошлый, но всё ещё тяжело, он глубоко вздохнул: «Немного больно».
Чжэнь Синь кивнул, он всё ещё был пьян, от него разило спиртным, он мокро чмокнул его в губы: «Я вошёл до конца, что чувствуешь?»
Чжан Чжунь машинально поглаживал его плечо, приоткрыв рот, позволяя целовать себя как угодно; чем грубее, тем приятнее ему было внизу: «В следующий раз сам попробуешь?»
Чжэнь Синь рассмеялся, глухо, из глубины груди: «Пугаешь меня?»
Чжан Чжунь влажными глазами, покрасневшими в уголках, посмотрел на него — с упрёком и вызовом, и Чжэнь Синь тут же не выдержал, мышцы по бокам ягодиц напряглись до предела: «Я чуть-чуть попробую?»
Спросил он жалобно, Чжан Чжунь не слишком его мучил, просто молчал, медленно водя пальцем по его плечу, отчего тот глупо дрожал, все поры раскрылись: «Можно или нет, скажи что-нибудь?»
Чжан Чжуню всё же было страшно, и очень стыдно, он отвернул голову, ключицы выгнулись хрупкой дугой: «Только раз…»
Чжэнь Синь большим пальцем провёл по краю этой кости, медленно выходя, Чжан Чжунь застонал, колени сами собой начали сводиться внутрь, будто хотели сжать его — в этом было что-то цепляющее, томное.
Чжэнь Синь выдохнул холодным воздухом, обхватил руками его бёдра, ладонями по-хулигански поглаживая ягодицы, и вместе с этим движением подавал бёдра вперёд — медленно, будто расправляя каждую складку, растягивая каждую секунду. Чжан Чжунь словно был распят клином посередине — ни умереть, ни жить, мелко дрожал, не находя освобождения.
Чжэнь Синь вошёл до самого конца, упёрся и замер: «Ну как?» — спросил он опасливо, гладя мокрые от пота волосы Чжан Чжуня, вглядываясь в его лицо: «Тебе уже хорошо?»
Чжан Чжунь под его взглядом словно вспыхивал, внизу горело огнём, и начало сводить судорогой: «Не смотри на меня», — голос его дрогнул, и он добавил: «И не спрашивай».
Глубже уже некуда, но Чжэнь Синю всё хотелось податься ещё: «Тебе приятно?» — он всё равно спросил, одновременно втягивая нижнюю губу Чжан Чжуня и покусывая её зубами — он знал, что тот любит целоваться, и когда поцелуи успокаивали его, он становился особенно послушным.
Чжэнь Синь знал, что тот злится — та самая досада, когда тебя берёт мужчина, — поэтому с нежностью сжал его руку и приложил к своей груди: «Тогда ещё раз?»
На этот раз он не стал ждать согласия и неожиданно резко вышел. Чжан Чжунь вскрикнул — его действительно свело судорогой, от кишечника до самого члена, так сладко, что дух захватывало. Чжэнь Синь почувствовал, как тот резко сжался, а затем полностью расслабился, и стало горячо, будто оттуда вытекло что-то жидкое, отчего у него внизу стало скользко.
«Так приятно?» — он опустил взгляд — и правда стало влажно.
«Нет», — у Чжан Чжуня покраснели веки, от этого странного наслаждения он испуганно вздёрнул подбородок. Чжэнь Синю нравилось, как он упрямится, но ещё больше хотелось увидеть, как тот смущается, поэтому он усмехнулся, опустил руку вниз, провёл по мокрому, и мокрой ладонью провёл по его животу: «Не приятно, а воды сколько?»
На прессе блестел тонкий слой влаги. Чжан Чжунь приподнялся, взглянул, прикусил губу: «Боже мой…» — он откинулся назад, провёл тыльной стороной ладони по вспотевшему лбу, потом широко раскрытыми глазами уставился в потолочный светильник, тяжело дыша: «Если ты ещё раз скажешь что-нибудь лишнее — вылезай!»
Чжэнь Синь ни за что не слез бы, прикинулся паинькой и покачивал бёдрами: «Я скажу ещё одну последнюю фразу, хорошо?» — он приблизился, по-собачьи причмокивая, облизывая губы Чжан Чжуня, и, когда его взгляд сфокусировался, увидел его ресницы — такие длинные, с капельками пота, под светом лампы они мерцали: «Я сегодня смотрел твою сцену, — он осторожно провёл пальцем от уголка глаза до внешнего края, касаясь кончиков ресниц, — когда ты упал на колени, у меня сердце разбилось…»
У него разбилось сердце — и у Чжан Чжуня тоже разрывалось, как в детстве, когда украдкой съешь сахарную вату у девочки — легко, невесомо, сладко: «Лучше бы таких сцен не было…» — он потянулся сам, может быть, с оттенком заискивания, склонил голову и поцеловал Чжэнь Синя: «Я представлял на его месте тебя, — пробормотал он, — как безумный, в голове только ты, только ты один…»
Его сердце разбилось, и сердце Чжан Чжуня тоже готово было разбиться — словно в детстве, когда он тайком съел сахарную вату у девочки, лёгкую и воздушную: «Вот бы не было такой сцены...» Он сам потянулся к нему, может быть, с оттенком заискивания, наклонил голову и поцеловал Чжэнь Синя: «Я представлял на его месте тебя, — прошептал он, — словно обезумел, в голове только ты...»
В душе Чжэнь Синя словно гром грянул, какой-то переключатель в теле щёлкнул, включился, тонкая нить рассудка перегорела, и первобытный инстинкт взял верх: «Да ты... меня в гроб загонишь!»
Он вложил все силы и начал двигаться, так яростно, не оставляя ни капли пощады, и Чжан Чжунь вскоре стал похож на одинокий сухой лист в бурю — раскинулся в стороны, дрожа и не в силах перевернуться.
«...Синь... Чжэнь Синь!» — растерянно закричал он, хватая руками простыню, совсем не зная, что делать, бесстыдно ухватил Чжэнь Синя за руку, чтобы тот прижал его крепче.
Всё внимание Чжэнь Синя было сосредоточено внизу — он не только чувствовал, но и видел, как Чжан Чжунь ритмично сжимается вокруг него: «Приятно?» — с нескромной улыбкой спросил он, глядя на эту развратную картину между ног.
Чжан Чжунь стиснул зубы, от трения простыня под ним скомкалась в узел. Он был так жалок, а Чжэнь Синь наслаждался, с хрипотцой в голосе дразня его: «Ну так приятно или нет?»
Чжан Чжунь упрямо молчал. Чжэнь Синь навис над ним, поцеловал и одновременно потянулся за чем-то на тумбочке. Чжан Чжунь увидел, что он взял телефон: «Ты что делаешь?» — испуганно воскликнул он, попытался выхватить, но не успел. Чжэнь Синь раздвинул ему ноги и разблокировал экран: «Не бойся, лица не будет».
«Ты с ума сошёл!» — Чжан Чжунь сжался и попытался улизнуть, но Чжэнь Синь быстрым движением придержал его, прижал крепче и снова начал яростно и быстро двигаться. Он хорошо знал своё дело — через пару мгновений Чжан Чжунь обмяк, словно без костей, и злобно прошептал ему в ухо: «Извращенец».
Чжэнь Синю, наверное, крышу снесло — от ругани ему стало только веселее, он довольно облизнул губы, отпустил Чжан Чжуня, погладил его беспорядочно дёргающийся низ, отодвинулся, навёл резкость и нажал запись.
А потом началось дразнящее, то приближающееся, то отдаляющееся движение. Чжан Чжунь выгнул поясницу, глазами, с трудом пересилив грудь, пытаясь разглядеть их тесно сцеплённые бёдра; он знал, что его снимают, но словно подсел на это — не мог удержаться и извивался.
Чжэнь Синь с вожделением смотрел на экран, ему становилось всё жарче. Закончив, он показал телефон Чжан Чжуню, но тот отвернулся. Тогда Чжэнь Синь погладил его по животу и капризно протянул: «Ну взгляни, всего один раз!»
Чжан Чжунь тогда посмотрел — маленький экран, картинка непотребная, глаза его расширились, выражение лица было трудно описать: любопытство, испуг, немного робости, стыд, вот-вот готовый разрыдаться.
«Приятно?» — Чжэнь Синь не унимался с тем же вопросом, отложил телефон и принялся вылизывать его вспотевшие виски. Глаза Чжан Чжуня блестели от влаги, и он наконец сдался: «Приятно...» Что ему оставалось? Он был тем, кого взяли, кого глубоко пронзили, и мог лишь обиженно нахмуриться: «Приятно, доволен?»
Чжэнь Синь вытер непроизвольно выступившие слёзы, сунул палец в рот и облизал — солёные: «Как именно приятно?»
Чжан Чжунь со злостью ударил его кулаком, а потом закрыл лицо руками: «Не знаю...» Он чувствовал, что совсем потерял себя: «Наверное... как женщине бывает приятно...»
«Неужели так хорошо?» — глаза Чжэнь Синя засияли, будто он получил невероятную похвалу, он самодовольно поднёс телефон к лицу Чжан Чжуня: «Смотри, — он выбрал тот ролик и нажал на иконку корзины, — удалил».
Длинные ресницы Чжан Чжуня слегка дрогнули, в глазах мелькнула тонкая улыбка: «Как хочешь, — он довольно соблазнительно выгнулся, обвил ногами талию Чжэнь Синя, — если кто увидит, скажут только, что ты извращенец».
«Ой да ладно, — Чжэнь Синь сделал утрированно удивлённое лицо, — тот, кто так сладко стонал внутри — это ты!»
Он озорно ухмыльнулся, поцеловал его, резко приподнял Чжан Чжуня за бёдра и по-настоящему начал раскачиваться.
В перерыве между съёмками Чжан Чжунь позвонил У Жуну. Он был голый по пояс, снизу — спортивные штаны, Сяо Дэн накинул ему на плечи пальто и жестом предложил сесть на складной стул, но он отмахнулся и встал у стеклянной стены: «Шиге, вы вчера вернулись слишком поздно, я не зашёл...»
Голос У Жуна был хриплым от выпитого, звучал довольно довольно, он сказал, что сейчас на примерке. Чжан Чжунь спросил, когда начинают съёмки, тот ответил — завтра. Чжан Чжунь поболтал о том о сём, а потом постепенно перешёл к главному: «Завтра... не слишком усердствуй с руками».
«Слишком усердствую?» — собеседник сразу повысил голос, в нём зазвучала наглая самоуверенность: «Ты считаешь, я слишком усердствую, Чжунь?»
«Шиге...» — Чжан Чжунь не знал, как сказать, — «он новичок в этом деле, ты просто сделай вид, что...»
У Жун бросил трубку. Чжан Чжунь уже собрался перезвонить, как подбежал взволнованный Сяо Дэн: «Ге, у тебя в вейбо подписчики прибыли!»
Чжан Чжунь рассеянно хмыкнул — мол, услышал. Сяо Дэн сунул ему телефон прямо в руки: «За одну ночь на сто пятьдесят тысяч подписчиков прибавилось!»
Чжан Чжунь уставился на цифры: «Да ну?» — взял телефон, пролистал к «Моей странице», под любым постом — тысячи комментариев, открыл — нахмурился: «Они... что, ссорятся, что ли?»
«Ге, похоже, ты стал популярным, — Сяо Дэн листал дальше. — Твои фанаты с фанатами Чжэнь Синя ругаются».
«Мои фанаты?» — Чжан Чжунь ничего не понимал. Раньше у него было несколько тысяч подписчиков, но кроме пары десятков, что иногда оставляли комментарии и лайки, остальные были мёртвыми душами. «Фанаты Чжэнь Синя?»
«Из этих ста пятидесяти тысяч многие — фанаты Чжэнь Синя, они специально подписались, чтобы поливать тебя грязью, — Сяо Дэн растерянно почесал затылок. — Но как ни крути, ге, ты становишься популярным».
Чжан Чжунь пролистал в самый низ. Первые несколько комментариев были как обычно: «Доброе утро», «Держись» — такие. Где-то с седьмого-восьмого вдруг появилось: «Тошнотворно, когда кто-то пробивается за чужой счёт! У Чжан Чжуня и его фанатов наглости хоть отбавляй, Чжэнь Гэ ногой тебя коснулся — так это тебе честь!» А ещё: «Понятия не имел, что за петрушка этот Чжан Чжунь, пока не залез на форум — видок ещё тот, отстой!»
У Чжан Чжуня задрожали руки. Чем выше он листал, тем больше появлялось тех, кто говорил в его защиту: «А вы не видели вчерашнюю утечку? Чжунь Гэ оттолкнул руку Чжэнь Синя, потому что тот до этого вёл себя как последняя наглая звездюка!»
«Что это вообще такое?» — Чжан Чжунь был полностью сбит с толку. Уведомления продолжали сыпаться одно за другим, справа на экране горел целый ряд красных точек.
«Я заходил на тот форум, смотрел ту ветку. Это по поводу того прошлого интервью, когда ты... ну, был не в настроении, — Сяо Дэн потёр нос. — Фанаты Чжэнь Синя писали, что ты весь выпуск хмурился и вёл себя высокомерно перед обладателем премии, несколько прохожих заступились за тебя, сказали пару слов, они сделали скрины и выложили, мол, Чжэнь Синь по-доброму тебе штаны почистил, а ты...»
В этот момент кто-то подошёл, Сяо Дэн замолчал. Подошедший, как и Чжан Чжунь, был голым торсом, на плечах пальто, в матовых джинсах, высокий и крепкий, очень вежливо позвал: «Чжан Лаоши».
Это был актёр, с которым сегодня предстояла сцена, недавно очень популярный молодой красавчик — глаза большие, круглые, очень бойкие. Чжан Чжунь выдавил из себя улыбку: «А Юань», — у него совсем не было настроения для светских любезностей: — «Что-то случилось?»
Молодой человек по имени А Юань застенчиво улыбнулся: «Хотел спросить у Чжан Лаоши кое-что о фитнесе», — он снял пальто и положил на соседний стул, обнажив юное, но уже крепкое тело: — «Вот здесь, на прессе, как ни качаю — не проявляется».
Он показал на свой живот, спросил очень серьёзно. Сяо Дэн слишком хорошо знал Чжан Чжуня — тот не умел отказывать людям. И правда, Чжан Чжунь отложил свои дела, приблизился и вгляделся в его пресс: «Может, дело в типе мышечных волокон...»
Сяо Дэн закатил глаза. Ну серьёзно, зачем по таким вопросам ходить к кому попало? Спросил бы у своего фитнес-тренера. Но, возможно, из-за того, что молодой красавчик красовался мускулами, к ним стали стекаться сотрудники — особенно девушки, которые наперебой шумно его хвалили.
«Можешь ещё поработать над внутренней косой мышцей живота, — Чжан Чжунь слегка ущипнул его за этот мускул. — На ощупь и так уже хорошо, не думаю, что стоит гнаться только за внешним видом».
«Некрасивые мышцы...» — Хэ Минъюань, кажется, не совсем понял.
«Ну, например, мои мышцы, — Чжан Чжунь снял пальто. Он был не очень крупным, но линии тела были выразительными. — Я никогда не пил протеин, выгляжу, может, не слишком массивно, но зато взрывная сила есть», — с этими словами он легко сделал задний мостик, тело изогнулось под красивым углом — в силе чувствовалась грация: «Это мышцы, накачанные по-настоящему, без химии».
Совсем не пользуясь руками, он одним движением поясницы встал, волосы на лбу растрепались, прикрыв половину бровей и глаз: «Некоторые здоровяки из спортзалов — мышцы у них огромные, неестественные, а по лестнице шатаются, — он мягко улыбнулся, уголки губ изогнулись. — Если я ударю по-настоящему, возможно, одного удара хватит».
Хэ Минъюань посмотрел с завистью: «Чжан Лаоши, — он смущённо уставился на пресс Чжан Чжуня, — можно я потрогаю?»
Толпа дружно засмеялась. Ну а почему нет, в спортзале такое — обычное дело. Чжан Чжунь слегка напрягся, чтобы мышцы живота проступили чётче. Хэ Минъюань уже протянул руку, как вдруг толпа снаружи стала расступаться — люди будто избегали кого-то. И издалека было видно, как Чжэнь Синь стоит и смотрит на них с удивлением.
Одна девушка замешкалась, её парень поспешно потянул её за руку, и Чжан Чжунь услышал, как он прошептал: «Ты в вейбо не видела? У них отношения плохие, а ты тут стоишь, как будто выбираешь, на чьей ты стороне!»
Чжан Чжунь секунду соображал, а потом понял — речь о нём и Чжэнь Сине. Чжэнь Синь стоял на месте и не подходил, Чжан Чжунь машинально махнул ему: «Ты как здесь?»
Но Чжэнь Синь не ответил, развернулся и пошёл в сторону Чэнь Чжэнсэня. Вокруг сразу раздались шёпоты: «У них и правда отношения очень плохие...»