День защиты детей на третий день обучения в младших классах средней школы
Главы: 155, 156, 157, 158, 159
Глава 155 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (15)
Коллега Лу Гуанмин по телефону сказал, что тот наклюкался до полусмерти. Се Цзяхуа, хотя и вызвал по телефону санитара помочь, всё равно в душе немного тревожился — он забыл сказать санитару, чтобы тот остался у Лу Гуанмин на ночь. А вдруг этот глупый малый, пьяный вдрызг, посреди ночи встанет умыться и свалится головой прямо в раковину — и утонет?
За много лет работы в отделе тяжких преступлений он видел самые нелепые случаи смерти, так что это вовсе не было плодом его воображения.
— Нет, даже если санитар останется там на ночь — тоже не вариант. Этот парень, как напьётся, сразу начинает приставать. А если он примет санитара за него самого или за Цзяци и начнёт липнуть и клянчить ласки? А если санитар не сдержится?
На лице Се Цзяхуа не дрогнул ни один мускул, но внутри всё кипело от раздражения. При задержании преступник оказал вооружённое сопротивление, и Се Цзяхуа, не сдержавшись, нанёс ему несколько лишних ударов. Подчинённые, прибежавшие на помощь, с трудом подняли с земли оглушённого преступника — лицо у того было перекошено, и он выплюнул три зуба.
Подчинённые переглянулись и в один голос мысленно отметили: «Начальник, видать, сильно перевозбудился».
Преступник оставил на руке Се Цзяхуа ещё одну рану — как раз рядом с недавней, теперь они красовались ровной парой. Рана была неглубокой, Се Цзяхуа кое-как обработал её дезинфекцией, отдал распоряжение доставить задержанного в больницу под охраной, закончил все формальности на месте и уехал первым.
Он направился в убогую арендованную квартирку Лу Гуанмина. Пройдя по грязному и тёмному коридору, он пару раз хлопнул в дверь — изнутри, естественно, никто не ответил. Тогда он отступил на шаг и с размаху выбил дверь ногой. Войдя внутрь, он подпёр дверь коробкой и табуреткой, а затем, ориентируясь на запах алкоголя, направился прямиком в туалет — искать Лу Гуанмина.
Не искал бы — и не нашёл бы, а нашёл — чуть с ума не сошёл от злости: Лу Гуанмин и правда лежал пьяный в стельку, свесившись в раковину.
К счастью, воды в раковине не было.
У инспектора Се от досады чуть морщинка на виске не дёрнулась — невозможно неугомонное создание! Он подошёл и хлопнул Лу Гуанмина по заднице.
— Шлёп! — гулко разнеслось по тесной ванной.
Попка Лу Гуанмина дёрнулась, он сонно приоткрыл глаза и, уставившись на Се Цзяхуа затуманенным взглядом, обиженно спросил:
— И сердцу больно, и телу больно, — с обидой добавил он, и глаза его наполнились слезами, — такой ты жестокий.
Се Цзяхуа понятия не имел, какие душераздирающие и мучительно-страстные истории нафантазировал себе Лу Гуанмин, пока его голова покоилась в раковине. Не церемонясь, он вытащил его за шкирку, намочил полотенце и грубо вытер ему лицо, сунул в руки зубную щётку и стакан и заставил почистить зубы.
Лу Гуанмин чистил зубы и то и дело норовил снова упасть лицом в раковину, но Се Цзяхуа каждый раз хватал его за воротник и водворял на место, словно марионетку. Тот механически, как кукла, закончил умываться. В конце концов Се Цзяхуа отнёс его на кровать, раздел до трусов и засунул под одеяло.
Засунув его под одеяло, Се Цзяхуа собрался уходить, но Лу Гуанмин, конечно же, не позволил. Этот парень был настолько пьян, что всё ещё думал, будто находится во сне — он напрочь забыл все свои терзания и душевные муки, ухватил Се Цзяхуа за руку и, растягивая губы в пьяной улыбке, назвал его «красавчиком-братцем» и собрался спеть ему песню «Как хорош братец».
«Ах, братец мой, красив ты до чего ж,
Пань Ань[1] пред тобой померк бы, не солгу,
Я с нежностью во взоре взглядом провожу,
Надейся, братец, что тебя я берегу…»
Что это за непристойные стихи! На лбу Се Цзяхуа одна за другой вздулись вены. Лу Гуанмин, продолжая петь, тёрся о него всем телом. Се Цзяхуа замахнулся кулаком, делая вид, что собирается его ударить, а этот нахал, прищурившись, потёрся щекой о его сжатый кулак, словно кот. Се Цзяхуа вздрогнул, и у него все волоски на теле встали дыбом!
Лу Гуанмин, не переставая приставать, утащил его за собой на кровать, обхватил руками и ногами, но, будучи совершенно пьяным, не предпринял ничего более серьёзного, кроме как прижаться лицом к его груди и в последний раз сонно пробормотать: «Красавчик-братец…» — после чего благополучно отключился.
Се Цзяхуа неподвижно и напряжённо лежал на спине, глядя в тёмный потолок. На груди у него, словно огромный кот, свернулся этот тяжёлый и тёплый ком. Он толкнул Лу Гуанмина — тот не сдвинулся с места. Взглянул на часы — уже три часа ночи, а завтра утром ему нужно ехать в больницу допрашивать преступника.
Он махнул на всё рукой, подтянул ногой одеяло, свалявшееся у изножья кровати, укрыл их обоих и так, обнимая Лу Гуанмина, заснул.
На следующее утро они стояли посреди комнаты и ссорились.
— Ты больше не будешь пить! — прорычал Се Цзяхуа, нахмурившись.
— А ты не будешь больше ранить себя! — ткнул Лу Гуанмин пальцем в кровь на рукаве его рубашки.
—Что за чушь?! — при чём здесь это? — возмутился Се Цзяхуа. — Мои раны тебя не касаются!
[1] *Пань Ань — знаменитый красавец в древнекитайской истории, символ мужской красоты.*
— А мои раны тебя не касаются! — рявкнул Се Цзяхуа.
— А моё пьянство тебя касается?! — парировал Лу Гуанмин.
— Тогда имей смелость не звонить мне, чтобы я тебя забирал, когда напьёшься!
— А ты имей смелость не быть насильником, когда напьёшься!
— … — Се Цзяхуа в спорах с Лу Гуанмином никогда не выигрывал, поэтому, не говоря больше ни слова, закатал рукав и приготовился отшлёпать его.
Лу Гуанмин, прикрывая задницу руками, как мышь, заметался по комнате, на бегу продолжая язвить:
— Думаешь, я забыл, да?! Ты — бессердечный подонок, который сначала трахает, а потом бросает! Дай я тебя поимею в ответ! Ты меня заболевшего бросил, «скорую» вызвал, даже часу не просидел со мной — прислал вместо себя какого-то санитара! Скажи сам, какой ты подлец!
— Ты это никогда не прекратишь, да?!
— Конечно, нет! Я буду доставать тебя всю жизнь!
Се Цзяхуа резко остановился и посмотрел на него с очень сложным выражением лица. Лу Гуанмин испугался — он и сам понял, что это прозвучало слишком двусмысленно, и с упрямством, присущим тонущей утке, попытался исправиться:
— Я хочу сказать, что это ты мне должен! Ты дашь мне тебя один раз… нет, два раза — и тогда мы «окончательно и бесповоротно» покончим с этим!
— Во второй раз это ты меня соблазнил! — возмутился Се Цзяхуа, ухватившись за второстепенный факт.
— И что с того? Всё равно виноват ты!
Се Цзяхуа понял, что спорить с ним бесполезно, и, развернувшись, направился к двери:
— Уже девять, мне нужно ехать на допрос, я ухожу!
— Не уходи от ответа! Не смей убегать! — крикнул ему вслед Лу Гуанмин, уперев руки в бока, весьма довольный собой.
Се Цзяхуа открыл дверь и вышел, не оборачиваясь.
Но уже в коридоре он вдруг вспомнил кое-что, тяжело вздохнул и вернулся.
Открыл дверь и увидел: Лу Гуанмин, счастливый, что ему удалось так удачно поддеть Се Цзяхуа, прыгал на кровати с подушкой в руках — прямо как ребёнок на батуте в парке аттракционов.
Лу Гуанмин обернулся и, увидев его, за долю секунды швырнул подушку в сторону, сложил руки на груди с видом предельной серьёзности и насторожённости:
— … — Се Цзяхуа всё ещё очень хотелось отшлёпать его, но он сдержался. — Дверной замок. Я его сломал ночью. Не забудь вызвать мастера.
— Что?! Ты, громила-насиль… — договорить ему не дал свирепый взгляд Се Цзяхуа. — Деньги на ремонт — за твой счёт!
— Знаю! Присылай счёт в мой кабинет.
— Хе-хе-хе, я завтра сам тебе принесу.
Се Цзяхуа казалось, что за последнее время от постоянных приставаний Лу Гуанмина у него стали глубже носогубные складки.
Он был геем и к тому же из богатой семьи, поэтому всегда следил за своей внешностью. Наклонившись к боковому зеркалу припаркованной у обочины машины, он с хмурым видом долго разглядывал своё лицо. Стекло медленно опустилось, и водитель, увидев у него на груди полицейский жетон, занервничал:
— А-а, господин полицейский, я не знал, что здесь нельзя парковаться.
Се Цзяхуа смущённо отвернулся:
— Я не дорожный полицейский… Ты нарушил правила парковки?
Место и правда оказалось зоной запрета остановки. Он позвонил в дорожную полицию и вызвал наряд, чтобы выписать водителю штраф. Водитель расстроился до слёз:
— Господин полицейский, ну нельзя ли проявить снисхождение? Вы бы просто не заметили. Я стоял всего три минуты, потому что вы тут перед моим зеркалом любовались, вот я и решил дать вам полюбоваться, а сам не уехал… Я жену привёз — ей с утра плохо стало, она в той клинике через дорогу, сейчас к врачу зайдёт, потом мне ещё отвезти её на работу, да и самому на работу надо…
— Ладно-ладно, езжай уже, — сказал Се Цзяхуа, у которого от этого потока слов уже уши закладывало.
Водитель поспешно уехал. Через некоторое время на мотоцикле подъехал дорожный полицейский:
Се Цзяхуа обернулся. Тот обрадовался:
— Братец! Это ты! — Это оказался его непутёвый младший двоюродный брат Се Цзябао.
Се Цзяхуа не питал к Се Цзябао неприязни, с детства относился к нему как к младшему брату и воспитывал по-строгому. Се Цзябао был парнем неплохим, в полиции служил честно, никогда не брал взяток и не злоупотреблял положением. Но вот голова у него работала так же скверно, как у его матери, вечно плачущей по любому поводу, — для сыска и раскрытия преступлений он решительно не годился.
В прошлый раз во время взрыва на вилле Се Цзябао по неосторожности нажал на курок, что привело к перестрелке и в конечном счёте к взрыву. После внутренней проверки его снова перевели на патрульную службу — теперь он работал дорожным полицейским. Даже когда его мать снова рыдала перед старшим братом, прося за сына, несгибаемый отец Се Цзяхуа не проявил снисхождения и не стал ходатайствовать за Цзябао. На самом деле Се Цзяхуа в глубине души был даже рад, что двоюродного брата не оставили в отделе тяжёлых преступлений — с его интеллектом он там только мешался, создавал проблемы и себе, и другим. Патрульная служба была для него подходящим местом: хоть и трудная, но правила дорожного движения чёткие, и Цзябао относился к работе добросовестно, так что риск ошибиться был невелик.
Се Цзяхуа как раз хотел кое-что у него спросить, поэтому задержал брата для разговора:
— Цзябао, ты в последнее время не заходил к… к папе?
— Заходил, когда мама водила меня просить за меня перед дядей.
— А у папы… дядя Лян и тётя Лян всё ещё работают? Ты на третий этаж заходил? Моя комната там ещё стоит?
— Тётя Лян подавала нам чай, а дядю Ляна я не видел. Эх, мама заставила меня стоять на коленях в гостиной, так что я никуда не ходил, — Се Цзябао, хоть и был простоват, но сразу понял, о чём думает брат. — Братец, ты хочешь домой съездить? Вы с дядей уже столько лет ссоритесь, он уже старый — может, навестишь его?
— Старый, но характер у него, небось, не изменился?
Цзябао с неловкостью усмехнулся:
— Ну конечно, не изменился, иначе меня бы не выгнали обратно на мотоцикл кататься.
Се Цзяхуа вздохнул. Он знал, что его отец — человек суровый и упрямый, с одной стороны — неподкупный и принципиальный, с другой — бессердечный и без эмоциональный. Се Цзяхуа унаследовал тот же характер. Два одинаково сильных и несовместимых тигра не могут ужиться в одной горе.
Он понимал отца, но не мог его простить. После смерти матери, когда он был маленьким, отец вечно пропадал на работе и почти не уделял ему внимания — отношения между ними и так были натянутыми и холодными. Пять лет назад, когда отец узнал, что он любит мужчин, тот, не внемля ни его объяснениям, ни мольбам, ни его личной воле, силой запер взрослого человека в доме на целых две недели, самовольно оформил ему отпуск и отправил учиться за границу. Се Цзяхуа навсегда запомнил холодное, презрительное лицо отца за дверью, когда та захлопнулась. Отец стыдился его ориентации, а он не считал, что сделал что-то дурное. Точно так же, когда в молодости он хотел заниматься искусством, отец обозвал его инфантильным и бесполезным и заставил поступать в полицейскую академию. Он никогда не сможет простить отцу такую деспотичность. Возможно, им никогда не суждено примириться.
Се Цзяхуа сказал двоюродному брату ещё пару слов, наказав тому хорошо нести службу, а сам направился на парковку за машиной. Он решил съездить в отцовский дом — хотя и не хотел видеть отца, ему нужно было кое-что проверить.
Се Цзяхуа намеренно приехал в отцовский особняк в рабочий час, когда Се Инцзе, как и ожидалось, был не дома. В доме оставались лишь старые слуги, дядя Лян и тётя Лян, проработавшие у них более двадцати лет. Те с радостью встретили его и, когда он начал расспрашивать, рассказали ему одну историю из прошлого: десять лет назад, в дождливую ночь, Тан Цзяци действительно приезжал в этот особняк. Он привёз пьяного Се Цзяхуа домой — поэтому сам Се Цзяхуа не мог этого помнить.
— Значит, Лу Гуанмин не врал, когда говорил, что Тан Цзяци показывал ему фотографию десять лет назад, которую взял из его дома. Скорее всего, именно в ту ночь Тан Цзяци и забрал тот снимок из особняка.
Затем он поднялся на третий этаж, в свою бывшую комнату, и нашёл дневник, который вёл в год смерти Тан Цзяци. Лу Гуанмин утверждал, что Тан Цзяци приблизился к нему тогда, чтобы расследовать дело. По записям в этом дневнике Се Цзяхуа обнаружил одно старое дело, которое могло заинтересовать Тан Цзяци, — дело о гибели в автокатастрофе Хао Вэя, отца Цинлуна.
Он уехал из особняка, вернулся в архив управления и, шаг за шагом распутывая эту нить, добрался до инспектора Хуа и Ся Люи. Сопоставив все свои недавние находки, он пришёл к выводу: смерть отца и сына Цинлунов связана с инспектором Хуа и тем, кто стоял за его спиной. А Ся Люи в последние годы сознательно сеял смуту в преступном мире — возможно, чтобы отомстить за Цинлунов. То, что Хэ Чусань якобы изолировал Ся Люи, захватил власть, а после провала перешёл под крыло господина Цяо из общества «Хэишэ», на самом деле было не так просто, как казалось. Судя по тем глубоким чувствам, которые Хэ Чусань питал к Ся Люи, во всей этой истории крылось что-то иное.
Се Цзяхуа решил отправиться на остров Ламма, где уединился Ся Люи, чтобы допросить его лично. Ся Люи, разумеется, всячески отнекивался, не желая раскрывать правду, но, когда Се Цзяхуа намеренно перевёл разговор на Хэ Чусаня, Ся Люи потерял самообладание и вступил с ним в драку. Это полностью подтвердило его догадку: вражда между Хэ Чусанем и Ся Люи была лишь притворством, ловко разыгранным спектаклем, чтобы помочь Ся Люи осуществить месть.
Се Цзяхуа изрядно вывел Ся Люи из себя и перевернул весь его дом вверх дном. В качестве «ответной любезности» Цуй Дундун, который, по его расследованиям и предположениям, не погиб при взрыве, а скорее всего скрывался на верхнем этаже дома Ся Люи, передал ему через посыльного сообщение: «Старый хозяин» якобы выдал Ся Люи тайный статус агента Цинь Хао.
А круг лиц, имевших доступ к этой информации, был весьма узок. В их число входил и его отец — заместитель комиссара полиции.
Теперь, собрав все имеющиеся у него факты — и из прошлого, и из настоящего, — Се Цзяхуа вынужден был признать чрезвычайно жестокую догадку: таинственный «Старый хозяин», незримо управляющий преступным миром, — не кто иной, как его собственный отец, Се Инцзе.
Он погрузился в глубокую боль и смятение. Хотя отношения с отцом у него давно были натянутыми, он никогда не сомневался в честности и принципиальности отца как полицейского. Всё это были лишь догадки, собранные из разрозненных обрывков, — но где же доказательства?
Поздней ночью Се Цзяхуа сидел на кровати, рассеянно вертя в ладони маленькую плетёную из травы акулу.
Он купил её днём на острове Ламма, в ларьке у одного из подручных Ся Люи, который притворялся продавцом. Тот сказал ему: «Купи игрушку своему малышу». Поддавшись порыву, Се Цзяхуа присел и выбрал эту. Акула будто весело скакала в воде, оскалив острые зубы с лукавым видом, но на самом деле это была всего лишь плетёная фигурка — такая игрушка отлично подошла бы его «малышу» Лу Гуанмину.
Глупым и бессердечным был он сам. Это он с самого начала относился к Лу Гуанмину с предубеждением из-за его острого языка и хулиганской ухмылки. Если вдуматься, за всё время их знакомства действительно было так, как говорил Лу Гуанмин: «Мы каждый раз ссоримся, потому что я? Ты хоть раз спокойно меня выслушал? Раньше это я всегда тебя успокаивал и уговаривал. Какой ты крутой — и поимел меня, и побил».
Лу Гуанмин и правда знал Тан Цзяци, много раз получал от него помощь и даже был в него тайно влюблён. Всё, что он делал, — как и сам Се Цзяхуа, — было попыткой найти правду о Тан Цзяци. Однако Лу Гуанмин, который подошёл к истине на шаг ближе, встретил лишь безжалостные сомнения и отторжение с его стороны.
Конечно, отчасти виноват был и сам Лу Гуанмин — всегда говорил с намёками, вечно язвил. Но всё же Се Цзяхуа был с ним слишком суров и бесчувственен.
Он искренне чувствовал вину перед Лу Гуанмином, и в сердце его закралась крошечная слабость: «Пусть пьёт, если хочет, — в конце концов, я постараюсь сам забирать его каждый раз».
Но алкоголь вреден для здоровья, и так часто напиваться — плохо для печени.
Что же с ним делать — запрещать или баловать? Он думал, и никак не мог решиться.
Вспомнив, как Лу Гуанмин, сонно щурясь, напевал ему прямо в грудь свою «Песню о красавчике-братце», а потом, когда победил в перепалке, украдкой схватил подушку и запрыгал от радости на кровати, Се Цзяхуа невольно улыбнулся: всё-таки этот парень чертовски милый.
Он не ожидал, что в такую мучительную и тревожную ночь мысль о Лу Гуанмине принесёт ему радость. Полный смешанных чувств, он положил плетёную акулу на тумбочку, выключил свет и лёг спать.
А тем временем Лу Гуанмин, свернувшись калачиком под одеялом и прижимая к себе подушку, явно видел во сне что-то приятное — он довольно улыбался и тёрся щекой о подушку с совершенно бесстыдным выражением лица. Внезапно на тумбочке раздался звонок с особым рингтоном. Он мгновенно распахнул глаза, схватил трубку и ответил:
На том конце раздался голос Кевина:
— Господин Лу, время пришло. Завтра в семь вечера — на кладбище.
Глава 156 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (16)
Лу Гуанмин принёс на кладбище букет гвоздик и букет белых роз. Тан Цзяци и его родители были похоронены в одном и том же некрополе у подножия горы. Он поставил гвоздики перед общей могилой его родителей на середине склона, а затем поднялся на вершину и положил белые розы у памятника Тан Цзяци.
Весь день лил проливной дождь, и вода почти мгновенно залила лепестки роз. Потоки воды, словно само время, стекали по выцветшим надписям на надгробьях — так же безвозвратно утекли и десять лет.
Вскоре у могилы появился и Хэ Чусань, одетый во всё чёрное. Он поставил белые хризантемы. Взглянув на розы, он в одно мгновение понял, что чувствовал Лу Гуанмин к Тан Цзяци. В его взгляде, обращённом к Лу Гуанмину, промелькнули сочувствие и твёрдая решимость.
Дождь хлестал по их зонтам, и те, как и деревья вдоль дороги, раскачивались на пронизывающем ветру. Но оба стояли неподвижно, словно сосны.
Сквозь шум дождя Лу Гуанмин заговорил первым:
— Ты уже вышел на «Старого хозяина»?
— Я хочу у тебя кое-что одолжить.
— Хорошо. Лишь бы это помогло отомстить за моих родителей и за Цзяци. Забирай.
Разумеется, Хэ Чусань не собирался по-настоящему лишать его жизни. Под шум ливня он объяснил ему свой план: личность Лу Гуанмина уже привлекла внимание господина Цяо и, возможно, давно не укрылась от «Старого хозяина». Чтобы обмануть этого безжалостного убийцу, кровь нужна настоящая — иначе не хватит. Поэтому он попросил Лу Гуанмина инсценировать собственную смерть, и это станет последним шагом, чтобы завоевать доверие «Старого хозяина».
Лу Гуанмин полностью одобрил его план и ничуть не боялся возможных рисков. Хэ Чусань привёз с собой целую кучу окровавленных реквизитов — как он сам сказал, оставшихся ещё с тех времён, когда Ся Люи в Логове Дракона держал кинокомпанию. Он нанёс ему грим мертвеца, налепил фальшивые раны и всего перепачкал кровью. Искусность была невысокой, но в такую бурную ночь, при тусклом свете, обман выглядел убедительно.
Хэ Чусань тщательно обмотал его всего бронежилетом, защитными пластинами на руках и ногах, так что он едва мог дышать, и от этого лицо его стало бледным, ещё больше похожим на лицо покойника. Затем он облепил его тело пакетами с кровью, поверх натянул пропитанную кровью одежду и уложил в толстый мешок в багажнике машины.
В самом углу багажника Хэ Чусань спрятал пистолет и сказал:
— Внутри холостые патроны. Если сегодня у нас с тобой получится хорошая игра — стреляю в тебя. Если провалимся — стреляю в него. Хотя это и холостые, но для устрашения сойдут, и нам хватит времени, чтобы прыгнуть в море и уйти.
— А это у тебя? Тоже для устрашения? — спросил он, сжав руку Хэ Чусаня, которая выглядела подозрительно массивной. Он закатал ему рукав и увидел под ним слой фальшивых мускулов из водонепроницаемой ткани.
— Похоже, правда? Специально на заказ делал, — ответил Хэ Чусань с явной гордостью и повернулся, показывая спину. — Сюда тоже подложил. Я специально выбрал бурную ночь и ливень, чтобы мокрая одежда облегала мышцы — пусть видит, какой я внушительный и сильный. Перепугается до смерти и не станет тебя внимательно проверять.
— Господин Хэ, актёрской игры у тебя — высший класс. Не мог бы ты рассказать мне сценарий заранее? А то я боюсь, что рассмеюсь в самый ответственный момент.
Хэ Чусань подробно изложил ему план «спектакля». Лу Гуанмин зашёлся от смеха и едва мог дышать:
— И как ты это придумал? Ты правда сможешь это сыграть? Почему ты вообще не пошёл в актёры?
— Актёрам слишком мало платят.
— Да ладно? Те знаменитости зарабатывают огромные деньги… Ах, ну да, не так много, как у тебя. Ты же мужчина самого влиятельного босса.
Они отрепетировали свои роли. Хэ Чусань взглянул на часы — пора было закрывать багажник и ехать на встречу. Но Лу Гуанмин вдруг протянул руку и придержал крышку.
— Если, я говорю если, со мной что-то случится, не мог бы ты передать одну фразу Се Цзяхуа?
— Се Цзяхуа? — Хэ Чусань на мгновение задумался, не совсем понимая, какая связь между ними. — Какую фразу?
Лу Гуанмин долго молчал, но так и не выдавил из себя ни слова. Наконец он вздохнул:
— Ладно, некоторые вещи лучше не говорить. Просто передай ему спасибо.
Хэ Чусань назначил встречу с агентом «Старого хозяина» на контейнерном терминале в Цюньчхуне — с одной стороны, чтобы создать побольше жуткой атмосферы, а с другой — чтобы было удобно топить тело и удирать. До начала «спектакля» Лу Гуанмин, лёжа в мешке, успел нафантазировать себе целую драму с расставанием, вплоть до того, как Се Цзяхуа, стоя у его могилы, хмуро произносит: «Хотя я никогда тебя не полюблю, но было бы лучше, если бы ты был жив». От этих мыслей он мысленно обругал Се Цзяхуа последними словами.
Когда же представление началось, ему стало так страшно, что чуть мочевой пузырь не лопнул. О каких расставаниях тут думать! Он изо всех сил старался не рассмеяться в самый неподходящий момент — потому что Хэ Чусань играл настолько серьёзно и натурально, что это само по себе было смешно. Особенно когда он, с искажённым злобой лицом, выстрелил в него три раза, а потом подошёл затягивать мешок. Перед тем как погрузиться в темноту, Лу Гуанмин приоткрыл глаза и взглянул на Хэ Чусаня — тот был так профессионален, что даже вены на лбу вздулись идеально, а под дождём его мокрая одежда облегала «внушительные мышцы», которые выглядели очень убедительно.
Лу Гуанмин терпел до последнего, но. когда Хэ Чусань сбросил его в воду, на лету он не выдержал и фыркнул: «Пха-ха-ха!» — и тут же ушёл под воду. Ледяная морская вода мгновенно заглушила его хохот, он глотнул солёной воды и изо всех сил задержал дыхание. В ушах стоял гул, он совершенно ничего не слышал. Три холостых патрона, выпущенные почти в упор, с силой ударили его в грудь через бронежилет — хотя это не было смертельно, хрящи всё равно пострадали. От резкой боли и давления глубины его охватила паника. Говорить «я не боюсь смерти» легко, но когда смерть рядом, страх накатывает сам собой. Он начал вспоминать, есть ли у него в жизни неосуществлённые желания. Кроме кровной мести, ему вдруг отчаянно захотелось ещё раз обнять Се Цзяхуа.
Сказать «я тебя люблю» — слишком иронично, спросить «можно я стану твоим парнем?» — слишком нелепо. Он, конечно, приставал к Се Цзяхуа без устали, но никогда всерьёз не рассчитывал на то, что между ними могут быть настоящие отношения. Ему просто не хотелось расставаться с теплом его объятий — это была последняя незавершённая мечта перед встречей на небесах с родителями и Цзяци. Ему так хотелось в последний раз обнять Се Цзяхуа, покрепче.
На этом его драматичные и мучительные фантазии оборвались. Мешок разрезали снаружи, на лицо ему надели кислородную маску, верёвки на руках и ногах перерезали. После недолгой борьбы Кевин, облачённый в гидрокостюм, вытолкнул его на поверхность. Они оба сняли маски, бросили баллоны и забрались на маленькую лодку, причалившую неподалёку.
Боясь, что за ними могут выслать погоню, да ещё из-за проливного дождя и бушующих волн — вдвоём грести было опасно, — они оба, не говоря ни слова, схватили вёсла и изо всех сил принялись грести прочь. Через полчаса они причалили к другому пирсу неподалёку.
Едва ступив на берег, Лу Гуанмин рухнул на землю, выбившись из сил от боли и усталости — даже пальцем шевельнуть не мог. Кевин был в чуть лучшем состоянии: он кое-как добрался до машины и подал знак Лу Гуанмину поскорее залезать в салон. Лу Гуанмин с большим трудом забрался на заднее сиденье и бессильно распластался на нём, весь мокрый, грязный, в поту, крови, морской и дождевой воде — жалкое зрелище.
Сквозь дремоту он услышал, как завёлся двигатель, и слабым голосом прошептал:
— Уф… Что такое, господин Лу? Уф… Вы в порядке?
— Господин Хэ всё устроил — уф… — запыхавшись, ответил Кевин. — Нас ждёт безопасное убежище. Вам придётся пока побыть там.
Лу Гуанмин съёжился на сиденье и простонал жалобно, чуть не плача:
— Как больно… как холодно… Этот подлец Асан — маловато ему было одного, так он в меня три раза пальнул… Не хочу я в убежище… Я хочу к картофелине…
— Картофелина? — удивлённо переспросил Кевин. — Хотите жареной картошки? В убежище только сухие пайки, я через пару дней принесу вам, хорошо?
Лу Гуанмин бессильно провёл когтистыми пальцами по сиденью и прохрипел:
— Не та картошка… Другая… Есть место безопаснее, чем убежище… Отвезите меня туда, умоляю…
У него не было сил объяснять Кевину все подробности. Назвав адрес квартиры Се Цзяхуа, он свернулся калачиком, прижимая руки к груди, где всё саднило от боли, и тяжело дышал. Неизвестно, сколько прошло времени, но вдруг его растолкали:
— На каком этаже? Я провожу вас, хорошо?
— Нет… нельзя, чтобы кто-то видел. Валите скорее, я сам справлюсь.
Прогнав Кевина, Лу Гуанмин закрыл голову мокрым пиджаком и, стараясь не попадаться на глаза дремавшему охраннику, пробрался в элитный жилой дом, где жил Се Цзяхуа. Опасаясь камер в лестничной клетке, он то и дело останавливался, передыхал и в конце концов почти на четвереньках дополз до шестого этажа, где находилась квартира Се Цзяхуа. Как тюлень, он подполз к самой двери, но сил встать и постучать уже не было — он так и рухнул на пол, мысленно взывая: «Картофелина, открой! Я знаю, ты дома! Открой, картофелина!»
Но мысли — они и есть мысли, толку от них никакого. Он пролежал у двери полчаса, а картофелина так и не открыла. Наконец он немного пришёл в себя, с трудом поднялся и начал колотить в дверь. Убедившись, что Се Цзяхуа и правда нет дома, он достал из кармана штанов отмычку, которую всегда носил вместе с ключами от своей квартиры, и с дрожью в руках принялся взламывать замок.
Внутри было темно хоть глаз выколи. Сначала он дополз до дивана, рухнул на него и немного перевёл дух. Затем заметил, что Се Цзяхуа, уходя, забыл закрыть окно. Квартира у этого молодого господина была сквозной — ветер гулял свободно, и Лу Гуанмина пробирал холод до костей! Пришлось снова сползти с дивана, мысленно проклиная Се Цзяхуа, и, держась за стены, как маленькая старушка, добраться до спальни, после чего он просто рухнул лицом в кровать Се Цзяхуа.
Он глубоко вдохнул запах Се Цзяхуа с подушки, забрался под одеяло, свернулся калачиком и мгновенно провалился в глубокий сон.
Глава 157 Дополнительная глава 2: История Сяо Лу (17) Бип-бип —
Ночью Се Цзяхуа вернулся домой и, увидев его, всего в крови, «трупом» лежащим на своей кровати, естественно, поднялся переполох. Он, в полуобморочном состоянии, не имел сил обращать внимание на Се Цзяхуа и, уткнувшись головой в подушку, просто продолжал спать. Проспал он до обеда следующего дня — проснулся около одиннадцати-двенадцати часов, обнаружив, что плотно закутан в одеяло, весь в поту, жарко и в голове туман.
Он потрогал лоб — похоже, у него жар. Кто бы не заболел, проведя целую ночь в море?
С трудом переставляя ноги, он сходил в туалет по-маленькому, вернулся в кровать и заметил, что Се Цзяхуа поставил на тумбочку стакан воды и коробку с жаропонижающим. Проглотил таблетку, снова залез под одеяло и, довольно улыбнувшись, подумал: «Всё-таки большой сладкий батат — самый милый». Закрыл глаза и опять уснул.
В полусне он проспал до вечера, пока не проснулся от голода. Укутавшись в одеяло, он принялся шарить по дому Се Цзяхуа — из еды нашёл только доширак, зато обнаружил кое-что совершенно неожиданное. Довольный, он уселся на диван, жуя сухую лапшу, и по привычке включил телевизор.
В новостях сообщали о его исчезновении. Накануне он специально взял в Независимой комиссии по борьбе с коррупцией машину, сказав, что выполняет задание, а сегодня утром автомобиль нашли на пустынном пляже. На водительском сиденье лежало предсмертное письмо, написанное его почерком. Его начальник, сэр Сюй, давал интервью у входа в комиссию и заявил, что дело расследуется, подробности пока разглашать нельзя.
В кадре было видно, как сэр Сюй с трудом сдерживает скорбь. Казалось, он совсем не верит в то, что Лу Гуанмин покончил с собой, и полон решимости докопаться до правды и восстановить справедливость. Лу Гуанмин прикинул: через пять минут сэр Сюй войдёт в кабинет и обнаружит оставленную там его «записку об имитации смерти». Оставалось надеяться, что на этот раз болван А Сань постарается и добудет настоящие улики, иначе, когда он вернётся, разъярённый сэр Сюй прибьёт его папкой для бумаг.
Он уже надкусил лапшу, как вдруг входная дверь скрипнула — вернулся Се Цзяхуа. Лу Гуанмин обрадовался, но сделал вид, что целиком поглощён телевизором, и продолжал жевать лапшу.
— Скорее, обрадуй меня, скорее! — кричал он про себя.
Се Цзяхуа действительно оправдал его ожидания: подошёл, потрогал лоб, проверяя температуру.
— М-м, — ответил он равнодушно, хотя на душе было тепло.
— Что случилось прошлой ночью? Зачем ты прячешься у меня, вместо того чтобы идти домой?
— … — Се Цзяхуа начал закатывать рукава.
Лу Гуанмин мгновенно, с лапшой в зубах, перемахнул за подушки дивана.
— Эй, я же болею! У тебя совесть есть? Больных бить нельзя!
— Как температура спала — выметайся! — рявкнул Се Цзяхуа с такой силой, что стены задрожали.
Лу Гуанмин и сам не знал, откуда у него взялась такая уверенность. С трудом проглотив остатки лапши, он набрался смелости и, изображая невинный взгляд большими хлопающими глазами, как у Хэ Чусаня, пропищал:
— Цзяхуа-гэ, я так голоден! Может, закажем доставку? Я хочу жареного гуся!
В итоге его всё равно уложили на диван и отшлёпали.
— Помогите! Полицейский избивает человека! — завопил он.
Но жареного гуся он всё-таки получил.
Они сидели на диване рядом и ели. Лу Гуанмин, закутанный в одеяло, чувствовал, как горит задница (а точнее, просто было жарко), и, высунув одну руку, с радостью накладывал себе кусочки гуся.
— Ты ещё будешь есть? — не выдержал Се Цзяхуа. — Чего ты всё улыбаешься? У тебя что, жар совсем мозг расплавил?
Лу Гуанмин отложил палочки и вытащил из-под журнального столика большую коробку — ту самую, которую нашёл, когда искал лапшу. Это был дешёвый пластиковый контейнер, явно старый, почти выцветший, но чистый-пречистый.
Как же он не заметил эту штуку, когда жил здесь в прошлый раз? Хе-хе-хе.
— А это что у нас, инспектор Се? И зачем вы его храните?
Лицо инспектора Се слегка позеленело, но он сохранял невозмутимый вид
— Хотел тебе вернуть, да забыл.
— Как там яичница с молоком в том кафе — вкусная?
Лу Гуанмин тут же бросил есть, откинул одеяло и навалился на Се Цзяхуа. Они, закутанные в одно одеяло, скатались в один длинный батон.
— Ты что, с ума сошёл?! — Се Цзяхуа торчал наружу головой и рукой, в которой всё ещё держал палочки!
— Если съел завтрак, который принёс любовник, — надо отблагодарить его сексом.
— Инспектор, давайте развлечёмся, для народа же стараемся! Столько времени не было секса — вам что, не хочется? Ну хотя бы сегодня снова уступите первую очередь, потом мне всё вернёте.
Се Цзяхуа всё ещё пытался вырваться из одеяла, лицо у него было зелёным.
Лу Гуанмин юркнул головой под одеяло и взял его «пушку» в рот.
Жареного гуся сбросили на пол, на журнальном столике воцарился хаос. Свисающий край одеяла пропитался соусом. Се Цзяхуа тяжело дышал, хмуро глядя на это пятно, и думал: «Маленький гадёныш! Всё, он будет стирать простыни! Сам наелся, а я за весь день почти ничего не ел!»
Внезапно он запрокинул голову и издал сдавленный, прерывистый стон — это Лу Гуанмин кончиком языка легонько коснулся чувствительной головки. Многодневное воздержание дало о себе знать: тело горело, требуя разрядки. Он откинул одеяло, схватил Лу Гуанмина за голову и одним движением перевернул его на диване.
Лу Гуанмин всё ещё ухмылялся и кривлялся, но его штаны уже были спущены до щиколоток, как вдруг «пушка» инспектора вошла в него. Сначала грубо потыкалась у входа, потом с усилием проникла наполовину.
— Твою мать! — простонал Лу Гуанмин. Его ноги напряжённо обвились вокруг талии Се Цзяхуа, пальцы вцепились в его плечи. — Ты что, собрался меня убить, инспектор Се?! Где презерватив?!
— А крем, которым мы в прошлый раз пользовались? Быстро давай, Цзяхуа-гэ, мне больно.
От этого «Цзяхуа-гэ» у инспектора по коже побежали мурашки. Он разозлился и рявкнул:
— Заткнись! Не строй из себя недотрогу!
Они всё ещё были соединены, и он, чуть отстранившись, потянулся за кремом в ящик столика. Лу Гуанмин смотрел на его талию, всё ещё плотно обтянутую рубашкой, и сердце его бешено колотилось. Се Цзяхуа достал крем, наклонился и, зачерпнув немного пальцами, смазал место соединения. Лу Гуанмин увидел в распахнутом вороте его крепкую гладкую грудь и снова почувствовал, как всё внутри замирает. Се Цзяхуа не выдержал и легонько щёлкнул по его возбуждённому «дружку».
Лу Гуанмин сладко вздрогнул, притворно надул губки и обвил руками его шею.
— Кто кого хочет? — нахмурившись, спросил Се Цзяхуа, уже погрузившись в него до конца.
— Да какая разница! Шевелись быстрее… А-а… а-а-а…
Се Цзяхуа небрежно швырнул лосьон, прижал его к дивану, задрал обе ноги и принялся яростно трахать. Выносливость чемпиона ежегодных соревнований по рукопашному бою в полицейском участке была не шуточной — всего через несколько минут бешеного, ураганного ритма Лу Гуанмин уже жалобно всхлипывал, и из его головки сочились первые капли предсеменной жидкости.
— Вот здесь, вот здесь, — прошептал он, и в голосе его послышались даже слёзы. — Сдохну, как же быстро, сдохну…
— Не ной! — Се Цзяхуа шлёпнул его по ягодицам.
— Не бей, больно, — жалобно протянул Лу Гуанмин. — Погладь меня, погладь, давай же.
Се Цзяхуа, нахмурившись, начал гладить его уже влажный орган, и Лу Гуанмин тут же издал блаженный выдох, подавая бёдрами вперёд, подставляя свою горячую твёрдость в его ладонь. Его член был не намного меньше, чем у Се Цзяхуа, набухший и тугой, заполнивший собой всю ладонь, жёстко скользивший между пальцев. В то же время его задница горячо и трепетно сжималась вокруг вторгшегося внутрь. Се Цзяхуа нахмурился от этой сжатости и невольно снова глубоко вонзился внутрь. Лу Гуанмин начал вскрикивать, а затем, словно застеснявшись, уткнулся лицом в его плечо и принялся мычать.
Се Цзяхуа видел, как тот наслаждается — даже корни ушей покраснели, — и, усердно работая бёдрами, чувствовал странную горечь: возникло ощущение, будто его используют как автоматический массажёр. Лу Гуанмин укусил его за плечо — острая боль вернула Се Цзяхуа в реальность.
Он перевернулся, усаживаясь на диван, и усадил Лу Гуанмина сверху, на колени, лицом к себе. Лу Гуанмин, опершись руками о спинку дивана, тяжело дыша и ритмично двигаясь, сам опускался и поднимался. Рубашка на нём была Се Цзяхуа, на размер больше, свободно свисала, прикрывая место их соединения, и уже вся испачкалась липкой мутной жидкостью; нижняя же часть тела была полностью обнажена — бёдра белые и стройные, а у корней ног виднелось несколько старых шрамов от окурков, отчего он выглядел жалко и одновременно с оттенком жестокой красоты. Се Цзяхуа не выдержал и сжал ладонями его талию, с силой притягивая его глубже на свою твёрдость.
От такой глубокой позы Лу Гуанмин, дрожа, запрокинул голову и закричал, но не только от боли — чем громче он кричал, тем более томно и сладострастно звучал его голос. Се Цзяхуа снова шлёпнул его по ягодицам:
— Пусть слушают, а-а, взрослые люди трахаются — что в этом такого, а-а… Сейчас кончу… сейчас кончу… Какой же ты большой…
У Се Цзяхуа от его наглости щёки горели огнём, и он не выдержал, протянул руку и зажал ему рот. Лу Гуанмин высунул язык и лизнул его ладонь, Се Цзяхуа отдёрнул руку, словно прикоснулся к яду. Лу Гуанмин, тяжело дыша, потянулся следом, сначала поцеловал его в плечо, а потом в лоб. Губы мягкие, чуть прохладные, как первые робкие поцелуи незнакомого котёнка.
У Се Цзяхуа внутри всё зачесалось, он мотнул головой, уклоняясь от него, а затем, прежде чем тот успел снова прильнуть, повалил его обратно на диван и яростно задвигался. Лу Гуанмин задыхался, дыхание сбивалось, ему было не до того, чтобы приставать к нему, он потянулся рукой вниз, чтобы удовлетворить себя сам, но Се Цзяхуа схватил его за оба запястья и прижал к изголовью. Лу Гуанмина почти мгновенно довели до пика, но Се Цзяхуа в самый неподходящий момент злонамеренно зажал ему пульсирующую головку.
— Ах, от-пусти, ах, отпусти, я сейчас умру… ах… отпусти…
— Умру от пошлости, отпусти же…
«Ишь, я тебе ещё удовольствие доставлю?» — подумал Се Цзяхуа, глядя на его влажное, раскрасневшееся лицо. В нём впервые поднялась такая подлая мысль, он протянул руку, схватил полиэтиленовый пакет из-под доставки, скрутил его в жгут и перевязал им член Лу Гуанмина. Тот вытаращился, попытался встать и вырваться, но Се Цзяхуа с силой толкнул бёдрами, тот взвизгнул и опрокинулся назад.
— А-Сир, ты что, садист… — жалобно всхлипнул он.
А-Сиру Се было наплевать. Шлёп-шлёп-шлёп-шлёп-шлёп-шлёп!
— Я умираю, а-а-а, я правда умираю… — всхлипнул Лу Гуанмин.
— Ещё будешь трахаться? — спросил Се Цзяхуа.
— Я тебя, ха, всю ночь не давал спать, сегодня целый день замотался, даже не поел, а ты опять лезешь? Сам скажи, ха, ты что, смерти ищешь?
— Да-да… как же приятно… ах! Ах! Нет, ах-у… нет-нет, я виноват, виноват… сейчас проткнёшь насквозь…
«Нет, пошлость, у-у-у, меня сейчас просто проткнут насквозь…»
Лу Гуанмин плакал, лицо его было залито слезами и соплями, а он видел, что у Се Цзесы всё ещё достаточно сил в пояснице, и тот, похоже, не собирался останавливаться, пока не доведёт его до конца. Он правда умирал от этой пошлости, каждая клетка его тела кричала о желании кончить, а твёрдый, горячий член Се Цзехуа пульсирующим жаром покоился внутри него, каждый раз проходясь по его чувствительным местам и вскрывая его самые глубины. В тупой боли перемешивались бурные волны наслаждения, он словно тонул в ослепительном солнечном свете, всё тело горело, почти обжигая.
«У-у… у-у…» — он плакал, потеряв рассудок, обнял Се Цзехуа за шею и бесстыдно начал капризничать: — «Поцелуй… у-у… я сейчас умру… поцелуй…»
Се Цзехуа отвернул голову, уклоняясь от поцелуя, но он настойчиво лез к его подбородку, вымаливая поцелуй: «Даже друзья по перепиху целуются, у-у… поцелуй…»
С трудом поймав губы Се Цзехуа, они обменялись коротким, влажным и тёплым дыханием. Его быстро откинуло назад из-за толчка глубоко внутри, и он жалобно вцепился в спинку дивана. Всё, конец, подумал он, перед глазами уже появился белый свет.
В этом белом свете его снова накрыло тёплым поцелуем, их языки сплелись, а тем временем узы, сковывающие его орган, развязались. Его жалобный крик проглотило горло партнёра. Он всхлипывающе излился раз за разом, замочив рубашку Се Цзехуа на себе. Горячий член Се Цзехуа вышел из него, и крупные капли белой жидкости пролились ему на живот.
Лу Гуанмин обессиленно развалился на диване и долго не мог прийти в себя. Всего двадцать минут — а его так отымели, будто прошла целая вечность. Теперь он лежал с голым низом, между ног всё было в липких, недвусмысленных следах, на ягодицах краснели несколько отпечатков ладоней, отверстие было мокрым и опухшим, рубашка грязной и измятой, даже губы Се Цзехуа покусал!
А Се Цзехуа за всё это время лишь расстегнул молнию на брюках, даже пиджак не снял. Невозмутимо застегнув молнию, он вытер салфеткой пот со лба, взял тарелку и продолжил есть оставшиеся два блюда, которые ещё уцелели на журнальном столике.
Лу Гуанмин медленно дрыгнул ногой и закричал сквозь слёзы: «Ты что, зверь, а?! Ещё и жрёшь!»
«Я весь день не ел, не лезь. Отдыхай пять минут, потом сам постирай простыни, на балконе есть сушилка».
— Не хочешь — ночью без одеяла останешься.
— Я буду с тобой под одним одеялом!
В итоге ночью они всё равно укрылись одним одеялом. Лу Гуанмин окончательно раскусил Се Цзяхуа — тот был мягкотелым и уступчивым, только делал вид, что сопротивляется. Он прилип к нему, шарил руками и ещё нарывался на неприятности.
— Ты дашь мне поспать?! — заорал Се Цзяхуа. — Ты проспал целый день, а я нет!
— Но ты мне должен ещё три раза…
— Должен я тебе! Ещё раз — и вышвырну тебя на улицу!
— Не злись, Цзяхуа-гэ, от злости стареешь. Ладно, завтра встану пораньше и куплю молока, сделаю яичницу по-гонконгски.
— Красавчик-братец, спеть тебе «Песню о красавчике»?
Глава 158 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (18)
Лу Гуанмин уже две недели жил у Се Цзяхуа. За это время у Се Цзяхуа выдался один выходной, и он заметил, что этот парень дома либо спит, либо смотрит телевизор — как ленивец, с сонными глазами, даже с места не сдвинется. Хорошо ещё, что у него сохранилось немного инстинкта самосохранения — иногда он всё же соизволял встать, подмести пол или постирать вещи, чтобы задобрить хозяина, иначе совсем бы раскис, как жидкая грязь.
Се Цзяхуа не выдержал этого безобразия и на следующее утро в шесть часов поднял его и потащил на пробежку. Лу Гуанмин вцепился в столбик у кровати, отчаянно сопротивляясь, и завыл:
— В такую рань наденешь маску — кто тебя узнает!
— Какой ещё жар! Ты же позавчера уже поправился!
— Я хочу спать! Ты вчера долбил меня до трёх ночи, ты, чудовище-картофелина! У меня задница болит!
В итоге его всё равно вытащили, хнычущего. Они вышли из квартала и побежали по дорожке вдоль дренажного канала — по направлению к морю. Лу Гуанмин бежал как новорождённый оленёнок, который ещё не научился твёрдо стоять на ногах: его шатало, и уже через несколько шагов он отстал, держась за поясницу:
— У меня правда задница болит, я хочу вернуться…
Се Цзяхуа бежал впереди уверенной походкой, но тут нахмурился и вернулся:
— А мы же вчера пользовались презервативом, разве нет?
— Даже с ним больно! Ты сам попробуй, когда тебя отбойным молотком до трёх ночи долбят!
В душе Се Цзяхуа шевельнулось что-то похожее на чувство вины, но он всё равно подозревал, что тот просто притворяется, чтобы избежать тренировки — за это время он уже успел в полной мере насладиться его искусством канючить и прикидываться бедненьким. Нахмурившись, он потрогал его задницу через ткань — похоже, был не прочь прямо на месте стащить с него штаны и проверить. Лу Гуанмин краем глаза заметил нескольких таких же ранних пташек, вышедших на утреннюю пробежку, и поспешно прикрыл задницу руками:
— Сэр Се, не надо быть бесстыднее меня.
— Ты ещё про бесстыдство заговорил? — Се Цзяхуа уставился на него.
— Я с тобой не спорю, я сам пойду домой. — Лу Гуанмин попытался улизнуть по-тихому.
Но Се Цзяхуа схватил его за шкирку, как цыплёнка, и притянул обратно:
— Нет, ещё побегаем. Ты слишком слабый, вечно болеешь и температуришь. С завтрашнего дня будешь бегать со мной каждое утро. А у вас в Бюро по борьбе с коррупцией разве нет физподготовки?
— Есть? Нет? Я не знаю. Я на них не хожу.
— Как это ты такой непослушный, а начальник тебя до сих пор не выгнал?
— Не бей, не бей, мне и так больно, ты просто маньяк-насильник…
Лу Гуанмин, хныча, позволил Се Цзяхуа тащить себя за руку ещё немного. Се Цзяхуа усердно волок его вперёд, и незаметно их хватка превратилась в то, что они просто держались за руки. Лу Гуанмин, идя сзади, чувствовал тепло его ладони и не сводил глаз с его упругих, напряжённых ягодиц, ритмично вздымавшихся при беге. Он невольно сглотнул слюну — ему всё ещё хотелось его.
Солнце поднималось над линией горизонта вдалеке, заливая лазурную гладь моря тёплым багрянцем. Над их головами с пронзительным криком проскользнул морской орёл. Се Цзяхуа остановился, вытер пот со лба, обернулся к Лу Гуанмину и озадаченно потрогал его лоб:
— А почему тогда лицо такое красное? Правда устал? Трудно дышать? Сердце не болит?
Он сжал запястье Лу Гуанмина, проверяя пульс, и сосредоточенно уставился на часы, отсчитывая время. Лу Гуанмин смотрел на его лоб, покрытый капельками пота, и думал: «Он вообще осознаёт, что так обо мне заботится? Как он это сам себе объясняет?»
— 180? Почему у тебя пульс такой частый? — Се Цзяхуа поднял на него глаза, и в его взгляде читалась неподдельная тревога.
— А? Я? Я… — Лу Гуанмин замялся. Не мог же он сказать, что это от созерцания его задницы. Пришлось снова прикидываться больным и несчастным: — Мне… тяжело дышать, так устал…
Се Цзяхуа вытер ему пот своим же рукавом, снял с пояса фляжку и протянул ему:
— Попей, но немного. Вон там скамейка, дойдём до неё, отдохнём.
Лу Гуанмин, красный как рак и с бешено колотящимся сердцем, дал увести себя к скамейке и сел. Место, где он соприкасался с Се Цзяхуа, казалось, горело огнём. В голове, как кинопроектор, прокручивались кадры прошлой ночи — они оба, мокрые от пота, крепко прижатые друг к другу. Он ёрзал, никак не мог усидеть на месте.
— Правда болит? — Се Цзяхуа неправильно истолковал его беспокойство, снял свою спортивную куртку, скомкал её: — Вставай, подложи.
На самом деле у Лу Гуанмина задница не особо болела — просто немного распухла, и ощущения были странными. Он осторожно уселся на куртку Се Цзяхуа и боялся даже взглянуть на него — его охватил жар, который становился невыносимым.
— Что с тобой? — Се Цзяхуа вдруг схватил его за запястье. Лу Гуанмин от неожиданности чуть не подскочил, инстинктивно пытаясь увернуться, но Се Цзяхуа взял его за подбородок и принудительно повернул его голову к себе. Провёл пальцем под носом Лу Гуанмина — и по пальцу потекла капля крови.
— У тебя кровь из носа! — нахмурился Се Цзяхуа и, машинально зажав ему нос, оглянулся по сторонам. Увидев неподалёку медленно бегущую пару — парня и девушку, — сказал: — Подержи сам пока, я спрошу у них, нет ли салфеток.
Через минуту Се Цзяхуа уже бежал обратно с пачкой салфеток. Когда кровь кое-как остановили, он развернулся спиной, слегка присел и показал Лу Гуанмину жестом, чтобы тот забирался ему на спину:
— Пойдём лучше домой отдыхать, не надо тебе дышать морским ветром. Надень мою куртку.
Лу Гуанмин накинул его куртку, молча забрался ему на спину. Се Цзяхуа, приложив усилие, уверенно приподнял его, придерживая, и зашагал крупными шагами обратно. По дороге он корил себя:
— Не надо было заставлять тебя бежать. Я опять не поверил твоим словам, это моя старая привычка. Прости.
Лу Гуанмин с большим тампоном из салфеток, торчащим из носа, не решался признаться, что на самом деле он не болен, а просто переел жареного гуся и у него случился перегрев — плюс он любовался на задницу Се Цзяхуа. Он, как никогда раньше, тихо и послушно лежал на плече Се Цзяхуа, не издавая ни звука.
Се Цзяхуа остановился, с беспокойством оглянулся на него, убедился, что с ним всё в порядке, и снова зашагал вперёд быстрее.
— Вернёшься — ещё поспишь. Если к обеду всё ещё будешь плохо себя чувствовать, позвони мне…
Лу Гуанмин наконец подал голос — тихонько:
— Только не вызывай «скорую», я сейчас типа «при смерти». И не зови того санитара — он вечно жуёт бетель и не чистит зубы, у него жуткий запах изо рта.
— Знаю. Звони мне, если что серьёзное — возьму отгул и приеду.
Лу Гуанмин снова замолчал и уткнулся лицом в его влажное от пота плечо. Спустя мгновение он тихонько шмыгнул носом.
«Господи, — прошептал он про себя. — Папа, мама, брат Цзяци, я правда очень сильно его люблю».
Он вспомнил о том, чем сейчас занимался вместе с Хэ Чусанем, и его сердце вдруг сжалось от боли. У этого дела было только два исхода: либо они провалятся, и их убьют люди отца Се Цзяхуа, либо они преуспеют — и он собственноручно арестует отца Се Цзяхуа. В любом случае, у них с Се Цзяхуа больше никогда не будет таких близких моментов, как сейчас.
Он знал, что должен дорожить этими мгновениями, поэтому тихонько приподнял голову и осторожно поцеловал Се Цзяхуа в волосы.
В тот момент зарево восходящего солнца окрасило алым цветом огромную часть неба за их спинами. Он не знал, что их фигуры отражались в прозрачной воде канала рядом с ними, освещённые этим прорывающим ночь светом. Се Цзяхуа видел это.
Момент расставания наступил быстро. На следующее утро Хэ Чусань прислал курьера, переодетого разносчиком еды, с условным сигналом. Это означало, что материалы, необходимые ему для возбуждения дела, уже спрятаны в заранее оговорённом тайнике. Ему нужно было «воскреснуть».
Он забрал материалы. А затем потратил большую часть дня, вычищая каждую щёлочку в доме Се Цзяхуа — до блеска, каждую вещь аккуратно сложил или отгладил и развесил, прибрался так, что в доме стало чисто и опрятно. Он не знал, чем ещё мог бы отплатить Се Цзяхуа.
Когда он стирал одну из курток Се Цзяхуа, на которой осталось немного крови, в кармане он нашёл плетёную из травы маленькую акулу — с оскаленной пастью, удивительно милую, явно чью-то детскую игрушку. Он точно знал, что у Се Цзяхуа нет никаких родственников с маленькими детьми. Акулка была чуть помятой, а на хвосте виднелось что-то, похожее на пятна крови и грязи. Ему стало любопытно, и он подумал: «Вернётся Се Цзяхуа — спрошу его. Такие мелочи он ведь не станет от меня скрывать?»
Сейчас Се Цзяхуа и правда почти ничего от него не скрывал. И каждый раз, когда Лу Гуанмин говорил ему что-то — даже если это была очевидная выдумка, — Се Цзяхуа всё равно относился к этому с позиции «ладно, поверю пока, а то этот мелкий опять температуру поднимет и кровь из носу пойдёт» и весьма заметно ему потакал.
«Он ведь немного меня любит? — думал он. — Но не как „младшего брата“? Кто же ложится с „братом“ в постель? И целует при этом так серьёзно и нежно. Даже если мы просто любовники, он ведь немного меня любит, правда?»
Но сейчас об этом думать уже не имело смысла.
Думать об этом — тоже бессмысленно.
Он взял специально сделанную копию документов, вложил в папку и спрятал глубоко в шкафу Се Цзяхуа — на случай, если они с Хэ Чусанем оба погибнут, хотя бы последний человек в этом мире, который всё ещё ищет правду для Тан Цзяци, сможет эту правду узнать. Вместе с документами он спрятал и записку, адресованную Се Цзяхуа. На её написание у него ушёл почти час.
Он рвал и переписывал, рвал и переписывал, но в конце концов оставил всего несколько коротких строк с извинениями.
Глава 159 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (19)
В тот вечер, когда Се Цзяхуа вернулся домой, Лу Гуанмин спросил его про маленькую акулу. К его удивлению, Се Цзяхуа ответил, что купил её для него.
Лу Гуанмин был поражён. Оказывается, ещё до того, как он во второй раз нагло влез в дом Се Цзяхуа, тот уже купил эту маленькую акулу — как подарок для него. В то время Се Цзяхуа всё ещё разговаривал с ним холодно и резко, их отношения были напряжёнными и враждебными, — но он уже тогда съел принесённый Лу Гуанмином завтрак и оставил себе контейнер, вымыв его.
Может быть, всего лишь может быть. Может быть, Се Цзяхуа, ещё сам того не осознавая, уже испытывал к нему хоть каплю нежности. Он не смел надеяться, что эта капля — любовь. Возможно, это была жалость, возможно — сочувствие. Но этого было достаточно. Он был доволен.
Сжимая в руках маленькую акулу, он, сияя от счастья, отправился соблазнять Се Цзяхуа, который всё ещё принимал душ. Се Цзяхуа сказал, что эта акула — «для маленьких детей», но под его провокациями в конце концов не выдержал и прижал его к стене в ванной.
В тёплых струях воды его окутывали тёплые объятия, проникая в него медленно и нежно. Он обернулся за поцелуем, и Се Цзяхуа нежно ответил ему. Они ласкали друг друга, как пылкие влюблённые. Тёплая волна желания внутри него пульсировала в том же ритме, медленно накрывая его, словно морской прилив, словно маленькая акула, выброшенная на берег, наконец возвращалась в море. Шум воды смешивался с прерывистым дыханием. Он крепко сжимал маленькую акулу, и её острые зубки чуть покалывали ладонь. Другой рукой он нетерпеливо скрёб по стене, и ладонь Се Цзяхуа накрыла его руку сверху, переплетая пальцы.
Они дурачились всю ночь. Выносливость и страстность Се Цзяхуа всегда создавали у него иллюзию, что его любят. Он позволил себе утонуть в этой иллюзии, крепко цепляясь за Се Цзяхуа и не желая отпускать, даже когда от толчков перехватывало дыхание.
Когда они наконец легли спать, он обхватил Се Цзяхуа руками и ногами, чуть ли не верхом на него взгромоздившись.
— Ты меня раздавишь? — нахмурился Се Цзяхуа.
Он мгновенно отпустил его, жалобно отвернулся и свернулся калачиком. Се Цзяхуа шлёпнул его по ягодице:
Он снова забрался в объятия Се Цзяхуа. Тот обнял его, похлопал по пояснице:
— Быстро спи, не балуйся, мне завтра на работу.
«Я больше никогда тебя не потревожу», — подумал он про себя и тихонько поцеловал Се Цзяхуа в плечо.
На следующее утро он хотел улизнуть с акулой, но Се Цзяхуа застал его на месте. Он догадался, что Лу Гуанмин собирается на опасное задание, и повесил ему на шею табличку с духом умершего Тан Цзяци, которую всегда носил с собой. Лу Гуанмин схватил табличку и быстро выбежал — он боялся, что не сдержится и поцелует Се Цзяхуа.
Они никогда не целовались вне постели, и он не смел и не мог сделать этот шаг.
А дальше всё случилось так быстро, будто во сне, — но это был кровавый кошмар: они с Хэ Чусанем выложились до предела, добыли компромат на Се Инцзе, собрали неопровержимые улики и с помощью хитроумной операции выманили огромные суммы, которые Се Инцзе годами накопил казнокрадством. Сэр Сюй со всем личным составом своего отдела — сорок с лишним человек, разделившись на шесть машин, — выдвинулись по разным направлениям, чтобы одновременно арестовать Се Инцзе, его подручных из криминального мира и одного из его главных взяткодателей — Цяо Чуньаня. Но никто не предполагал, что Се Инцзе, загнанный в угол, обезумеет и перебьёт всех оперативников, чтобы уничтожить все следы и свидетелей. Эта подлая, коварная тварь на глазах у Лу Гуанмина убила сэра Сюя, сожгла тела его сослуживцев, а их с Хэ Чусанем оставил в живых — только для того, чтобы избить, а затем запереть в морозильной камере и заморозить заживо.
Хэ Чусань был тяжело ранен, к тому же ему зверски обожгли горло, и сознание покидало его быстрее, чем у Лу Гуанмина. Лу Гуанмин сунул ему в руку свою маленькую акулу — ведь она «для маленьких детей» — и попытался пошутить, чтобы подбодрить Хэ Чусаня и заставить его держаться. Он успокаивал товарища, а сам из последних сил цеплялся за сознание, надеясь, что Се Цзяхуа найдёт оставленные им улики и тогда, возможно, у них ещё будет шанс.
К тому же Тан Цзяци тоже погиб в морозильной камере. Он боялся представить, каким будет лицо Се Цзяхуа, когда тот увидит его мёртвое тело. Он знал, что Се Цзяхуа любит его — любит Цзяци, но и он ему небезразличен, — и не хотел умирать, как Цзяци, заживо замёрзнув. Как же больно было бы Се Цзяхуа.
В этом ледяном холоде он странным образом ощутил обжигающий жар. Он слышал, что у замерзающих перед смертью возникает иллюзия жара. Сквозь туман он подумал: «О ком думал Цзяци в свой последний миг? О Се Цзяхуа? Он ведь рисковал жизнью, чтобы помочь моему отцу найти правду, он заботился обо мне. Знал ли он, что моё „проваливай“ было сказано не со зла? Думал ли он обо мне? Смог ли он простить мою глупость и гнев? Как же я хочу сказать ему „прости“».
Как же он хотел бы вместо него любить того.
Когда последняя искра сознания и надежды почти угасла, он услышал грохот, донёсшийся откуда-то издалека. Ослепительный свет разогнал тьму. Он, дрожа, приоткрыл покрытые инеем ресницы и в этом тёплом сиянии увидел Се Цзяхуа.
Се Цзяхуа бросился к нему, крепко обнял, а затем быстро снял с себя одежду, укутал его, подхватил на руки и вынес из морозильной камеры. Лу Гуанмин, трясясь, обхватил его за шею и, с трудом шевеля посиневшими губами, издал хриплый стон, который постепенно перешёл в сдавленные, хриплые рыдания.
Из последних сил он вцепился зубами в плечо Се Цзяхуа. К нему начало возвращаться обоняние, и он вдохнул запах пота и крови на его плече — это был самый прекрасный запах на свете.
Се Цзяхуа перенёс его на носилки, и медики тут же окружили Лу Гуанмина. Он вцепился в руку Се Цзяхуа и не отпускал. Се Цзяхуа шёл рядом с носилками, сжимая его ладонь в ответ, гладил его по лицу, целовал в лоб и тихо говорил:
— Всё кончено, всё кончено, ты в безопасности, я здесь.
— Что ты сказал? Говори медленнее.
— Хэ Чусань? Он в соседней машине «скорой», он жив, не волнуйся.
— Его арестовали. Это я его взял. Я видел улики, которые ты оставил. Ты всё сделал правильно.
— Ты… не винишь… меня?.. Он ведь твой… отец…
Взгляд Се Цзяхуа стал горьким, но бесконечно нежным. Не обращая внимания на присутствующих медиков, он наклонился и поцеловал Лу Гуанмина в губы:
— Глупый, отдохни как следует. Я буду с тобой.
Как только они попали в больницу, их сразу разлучили: каждого отправили на свои процедуры и обследования. Лу Гуанмин послушно выполнял все назначения и под действием лекарств быстро уснул. Проснувшись, он узнал, что обычно уравновешенный Хэ Чусань, наоборот, устроил в больнице скандал: он отказывался ложиться на операционный стол, пока не увидит Ся Люи. Се Цзяхуа пришлось подать запрос начальству, и уже арестованного Ся Люи временно перевели в больницу для сопровождения.
Через три дня Лу Гуанмина перевели из стерильной палаты в обычную. Се Цзяхуа, прижимая руку к груди и медленно ступая, вошёл в палату, поддерживаемый санитаром.
Лу Гуанмин, у которого одна нога была забинтована, как мумия, и свисала поверх одеяла, сидел, прислонившись к изголовью кровати, и рассеянно смотрел в окно. Услышав, что вошёл Се Цзяхуа, он обернулся и улыбнулся — улыбка была доброй, но взгляд каким-то отсутствующим, прежние лукавство и озорство будто исчезли.
— Ты сильно ранен? — спросил одновременно Се Цзяхуа.
Лу Гуанмин слегка смущённо улыбнулся снова:
*[1] А-сань — уменьшительное обращение к Хэ Чусаню по имени.*
— Не за что извиняться, — сказал Се Цзяхуа. — Два ребра треснуло, ерунда.
— Спасибо, что пришёл тогда нас спасти, — снова сказал Лу Гуанмин.
Се Цзяхуа сел на стул у его кровати, жестом отослал санитара прогуляться, а затем мягко спросил:
— Ты ничего больше не хочешь мне сказать?
— Я… — Лу Гуанмин опустил глаза и помолчал. — Можно тебя спросить? Мне никто не говорит, даже телевизор не дают смотреть. Я знаю, они хотят, как лучше.
— В Бюро… сколько человек погибло?
Се Цзяхуа посмотрел ему в глаза:
Се Цзяхуа колебался мгновение, глядя в его тёмные, бездонные зрачки, полные тревоги и мольбы. В конце концов он вздохнул:
— Сорок шесть. Люди Се Инцзе напали на все шесть машин, а также на ваш отдел. Они сожгли весь офис, чтобы уничтожить документы.
Лу Гуанмин резко вцепился в одеяло, и на тыльной стороне ладони мгновенно вздулись вены. Се Цзяхуа взял его руку и нежно, но настойчиво разжал пальцы один за другим.
Лу Гуанмин низко опустил голову:
— Такую крупную операцию нужно было докладывать Комиссару по борьбе с коррупцией, получать его одобрение, чтобы он назначал и командовал. Это я торопил, это я уговаривал сэра Сюя действовать быстрее… — в голосе его послышались слёзы. — Это всё я…
— Послушай меня, — перебил его Се Цзяхуа. — Их убил Се Инцзе, а не ты. Если бы вы тогда не начали действовать, он уже на следующий день вывез бы деньги за границу, в страну без экстрадиции, и их бы уже не вернуть. Ваша операция была необходима. Просто никто не ожидал, что Се Инцзе окажется настолько безумным!
Лу Гуанмин сдержал рвущиеся наружу рыдания, с трудом выдохнул — долгий, дрожащий вздох. Но слёзы всё равно беззвучно падали на одеяло — капля за каплей.
— Лу Гуанмин… — с болью в голосе произнёс Се Цзяхуа.
— Я в порядке, — сказал Лу Гуанмин, не поднимая головы. — Я в порядке. Спасибо, что сказал мне. Спасибо. Я… я хочу немного отдохнуть. Ты не мог бы оставить меня одного?
Се Цзяхуа нерешительно замер на месте.
Лу Гуанмин шмыгнул носом и добавил:
— Не волнуйся, я не стану делать глупостей и причинять себе вред. Все погибли, многие детали дел в отделе знаю только я. Мне ещё нужно докладывать и отчитываться перед начальством.
Се Цзяхуа никогда не видел его таким сдержанным и рассудительным. Эти слова ранили его не меньше. Но раз Лу Гуанмин попросил его уйти, у Се Цзяхуа не было причин оставаться. Он опёрся руками о кровать и с трудом поднялся. Сделал всего шаг, как Лу Гуамин вдруг спросил у него из-за спины:
— В преступлениях Се Инцзе за все эти годы. Они тебя допрашивали? Подозревали, что ты причастен?
— Допрашивали. Но всё нормально — я же сам его арестовал.
— Хорошо. Если кто-то будет тебя подозревать — скажи мне. У меня хранятся все материалы, которые я собирал о тебе раньше. Ты хороший полицейский, ты никогда не оступался. Я могу подтвердить это за тебя.
Се Цзяхуа кивнул и, придерживая грудь, медленно вышел. Бесшумно прикрыв за собой дверь, он прямо у входа в палату тихо опустился на пол и сел по-турецки. Вернувшийся с прогулки санитар очень удивился. Се Цзяхуа приложил палец к губам — «тихо» — и беззвучно прошептал губами: «Я побуду с ним».
А внутри палаты Лу Гуанмин лежал на кровати, глядя в потолок, и не знал об этом. Он натянул одеяло выше головы и в темноте медленно свернулся калачиком, сжавшись в комок.