Расплата • (PAYBACK) • Возмездие
Направляясь к указанному заведению, я подумал, что сегодняшняя встреча, наверное, не такая уж важная. Насколько я знал, он обычно назначал встречи в «Элис» — потому что там при необходимости можно было вести запись, да и вообще место удобное. А ещё он работал допоздна, и если у него были какие-то встречи, то заканчивались они под утро, и домой он возвращался только тогда. Но сейчас ещё и полуночи не прошло, а он уже закончил, и встреча назначена не в «Элис».
Раз это отличалось от обычного, я подумал, что, наверное, это какая-то ерунда, и ждал его у входа в заведение. Но не прошло и пары минут, как он вышел в сопровождении сотрудника. Сотрудник провожал его, чуть ли не кланяясь под прямым углом — я уже собрался оторваться от стены, к которой прислонился, и подойти к нему, но кто-то окликнул его раньше меня.
С топотом из дверей выбежал какой-то мужчина и помчался к тому месту, где стоял придурок.
— Я ещё не договорил, гадёныш!
Он грубо выкрикнул что-то и преградил путь психованному, который только что спустился на тротуар. Благодаря этому он смог разглядеть его лицо. Внешность была красивой, но казалась какой-то легкомысленной. Это чувствовалось даже по его раскрасневшемуся лицу, выдавшему лёгкую возбуждённость.
— И что ты собрался делать? Ты меня не слышал? Отец упал в обморок! Ты вдруг появляешься спустя несколько десятков лет и нагло забираешь всё наследство, разнося семью в пух и прах…
Голос психованного прозвучал негромко, но странным образом оказался чётче, чем голос мужчины. Мужчина, сверля его взглядом, стиснул зубы и спросил:
— Да. А то чьим же? Отцом, который уже староват для таких дел и падает в обморок из-за ерунды? Или, может, твоим?
— А следующим должен получить ты?
Мужчина на мгновение сжал губы и почти выкрикнул шёпотом:
— Ты хочешь сказать, что тебя бесит, что наследство переходит ко мне?
— Следи за словами, урод. У меня тоже есть права. Я — настоящий сын, который всё это время был рядом с отцом!
— А, ты считаешь это основанием для прав?
Мужчина нахмурился и переспросил тихо, а медленный голос психованного продолжал:
— Ты называешь правами то, что ты, не имея способностей, сидишь в кресле директора только потому, что ты сын босса, и заваливаешь всё, за что ни возьмёшься? В прошлом году, говорят, ты сам отказался от импортной зарубежной технологии, и она ушла к конкурентам. Теперь показатели компании в этой области упали больше чем наполовину по сравнению с прошлым годом. А кроме того…
— …говорят, ты потратил кучу денег на лоббирование, чтобы ввести эту бесполезную технологию как национальный стандарт. И даже не знаешь, что этот стандарт уже исключён в Америке.
— Твоих глупых поступков так много, что и не перечислить. Радуйся уже тому, что получаешь наследство, которого хватит, чтобы прокормить себя до конца жизни. Если ты уйдёшь из этой компании, тебя никуда больше не возьмут на работу.
— Ты это… что ты такое говоришь?
— Что говорю? Как хозяин компании, я, естественно, уволю такого мусора, как ты.
Мужчина сжал кулаки так, что побелели суставы, и начал дрожать.
— Ты… ты хочешь выгнать меня? Ты?! Меня?! Не смеши! Думаешь, я так просто это оставлю?!
В конце концов он бросился на психованного, словно пытаясь схватить его за горло. Но его руку перехватили и вывернули так легко, будто он был ребёнком, напавшим на взрослого.
Мужчина вскрикнул и с позором рухнул на землю. Психованный, когда преграждавший ему путь исчез, просто перешагнул через него, как через препятствие, и пошёл дальше. Но мужчина, всё ещё не успокоившись, приподнялся на локтях и крикнул ему вслед:
— Ты и твоя мать 21 год назад сами ушли из этого дома! И теперь ты что, явился мстить?!
Вдруг. Психованный, сделавший уже несколько шагов, резко развернулся. На его лице не было привычной лёгкой улыбки, с которой он всегда смотрел на людей, — только бесстрастное выражение, когда он взглянул на мужчину сверху вниз. Но в его глазах было столько холода, что казалось, он готов убить прямо сейчас — даже мне, наблюдавшей со стороны, стало нечем дышать. Мужчина, видимо, тоже это почувствовал: он вздрогнул и попятился задом.
— И где ты в моих действиях видишь месть?
— Что? Ты… ты сейчас всё это с нами делаешь…?
— Если бы я хотел мстить, я бы вообще не принимал наследства.
Мужчина посмотрел на него непонимающим взглядом, переспрашивая, что это значит. Губы психованного впервые искривились. Но это была лишь привычная усмешка уголком рта.
— Зачем мне принимать то, что я мог бы просто уничтожить?
— Да. Если бы не прощальный наказ моей матери.
«Какой наказ?» — ошеломлённо спросил мужчина, и губы психованного широко растянулись в улыбке. Как зверь, оскаливший клыки, он сверкнул жестокими глазами.
— Она сказала: не убивай своими руками.
Психованный обогнул здание, где находился магазин, и направился к тёмной парковке. Я держалась на расстоянии и следовал за ним, когда заметил, что он на ходу достал телефон. И почти сразу же в моём кармане завибрировал вызов. Я остановился и ответил.
Я оглянулась по сторонам и ответила:
[Опиши, что бросается в глаза вокруг. Я найду.]
— Метрах в десяти впереди ты бросаешься в глаза.
Вдруг. Он резко остановился и медленно повернул голову. Честно говоря, у этого типа было какое-то звериное чутьё, так что я думал, он давно заметил, что я иду за ним. Но сейчас, похоже, он на мгновение отвлёкся. Увидев меня, он развернулся и пошёл обратно по своим же следам.
С непривычно громким звуком шагов он приблизился. И сразу же спросил:
Это первое, что пришло ему в голову, когда он меня увидел? Если бы я пришёл пораньше, он бы сначала обрадовался, нет? Почувствовав себя женой, которую муж застаёт на месте преступления, я коротко ответил:
Скользящим движением — одна его бровь приподнялась — я прошла мимо него и направилась к парковке.
— Раз хочешь спать, рассказывай по дороге.
Только тогда он двинулся за мной, но внезапно резко дёрнул меня к себе. В мгновение ока он оказался впереди меня. Проблема была в том, что он схватил меня за руку. От неожиданности я замер, упёрся ногой и спросил:
Я процедил сквозь зубы и кивнул на его руку, сжимающую мою. Он нагло поднял мою руку, словно демонстрируя:
Почему не хочешь? Я поднял на него взгляд, будто сверля глазами, а он мягко улыбнулся.
— Потому что мне приятно. Настроение было паршивое после встречи с мусором, а теперь, глядя на тебя, всё прошло.
Я знал, кого он называет мусором, поэтому перестал сопротивляться и расслабился. Его лицо не выражало ничего особенного, казалось, ему всё равно, но со стороны этого не понять. Его мать была чужим человеком, но он сам, по сути, был отвергнут собственным отцом и дедом — теми, с кем связан кровью. «Настроение хорошее» — подумал я, может, на этот раз стоит проявить снисходительность. Но следующие его слова мгновенно стёрли эту мысль.
— А ещё потому, что ты мило смущаешься.
Услышав слово «мило», я сразу нахмурился.
— А почему тогда лицо покраснело?
Я замер на мгновение. Я? Покраснел?
Он фыркнул и открыто надо мной посмеялся. Ну и псих этот тип.
— Отпусти! Чёрт возьми, мы что, маленькие девочки? Зачем хватать за руку без всякой причины?
— Значит, если причина будет, то можно?
Что? Да откуда там взяться причине.
— Вдруг ты упадёшь? Беспокоюсь.
Это была самая нелепая причина на свете. Я уже собрался показать ему, насколько крепки мои ноги, и замахнулся, чтобы пнуть его, как вдруг он дёрнул меня за руку, которую всё ещё держал. От неожиданности я сделал шаг вперёд, чуть не потеряв равновесие под его силой. Он воспользовался этим, притянул меня ближе к себе и произнёс с усмешкой в голосе:
Этот тип точно из тех, кто убьёт человека, а потом будет делать вид, что оказал услугу, устроив похороны. И тут мне внезапно стал уважать его мать. Меня тащили за руку, и я рассеянно пробормотал:
— Твоя мать, кажется, была мудрой женщиной. Раз оставила такое завещание.
Он, должно быть, слышал, но не ответил, пока не довёл меня до машины. И только отпустив мою руку, произнёс:
— Да, мудрой. Она дала мне понять, что не обязательно пачкать руки, чтобы убить.
Прошло немного времени с тех пор, как мы тронулись, и он захотел услышать ответ. Где я был, что пришёл раньше, чем он ожидал. Если бы я стал объяснять подробно, это, скорее всего, создало бы лишние проблемы, поэтому я ограничился сутью:
— Я ходил к тому фотографу. У меня перед ним долг за помощь с местью Мёнсину, так что я согласился помочь с его личным проектом. Пришёл сказать об этом.
Разумеется, я опустил главные детали того дела. Он ведь директор «Дрима», так что говорить ему о том, как я разбирался с артистом из его компании, было бы примерно, как ябедничать учителю на одноклассника. Мне казалось, что ответ вполне безобидный, но он неожиданно проявил интерес.
— Тот фотограф, который делал твоё портфолио? Говорят, он снимает только тех, кто ему нравится?
Откуда он знает? Это было неожиданно. Но он спросил мягким, с лёгкой усмешкой голосом:
— Я видел твои фото. Они хорошо получились. Похоже, ты ему пришёлся по душе.
Ответил я рассеянно и откинул голову на спинку сиденья. Привычная вибрация двигателя начала убаюкивать, тело становилось тяжёлым, и меня действительно клонило в сон. Поэтому я не заметил, как в его голосе начала прорезаться острота.
— Впечатляет. Раз ты ему понравился, он даже привлекает тебя к личному проекту. Если всё получится хорошо, это будет плюсом в твоём резюме.
Наверное. Он вдруг начал давать советы — с чего бы это? Я уже думал об этом, когда прозвучал лёгкий, почти небрежный вопрос:
— И что за тема у этого личного проекта?
Машина резко затормозила и остановилась. К счастью, ночь была поздняя, и сзади никого не было, так что аварии удалось избежать, но я чуть не врезался головой вперёд. Хорошо, что ремень безопасности удержал меня от столкновения с лобовым стеклом. Я мгновенно проснулся и пришёл в себя.
— Ты что творишь… — начал я громко, но голос сам собой сорвался.
Лицо парня, когда он уставился прямо перед собой, было пугающе холодным. Но это продлилось лишь мгновение — наверное, мне показалось. Он повернулся ко мне и сказал так, будто ничего не случилось:
Перебежало? Я вытянул шею, пытаясь разглядеть что-то в тёмной пустоте перед машиной, но видел только пустую дорогу. Наверное, кошка. Я снова откинулся на сиденье.
Он завёл машину и молча улыбнулся. А спустя мгновение пробормотал, словно отвечая сам себе:
— Вот именно. Чуют запах и лезут лишние бездомные кошки.
Я мельком оглядел салон и подумал: неужели у него в багажнике рыба?
До моих прослушиваний оставалось два дня, когда должны были состояться прослушивания Хансу. Роль, которую ему предстояло сыграть, — младший брат главной героини, старшеклассник. По экранному времени его появлялось меньше, чем у меня, но позже его персонаж играл важную роль, когда главный герой оказывался в критической ситуации, так что даже при небольшом весе роли он должен был пройти прослушивание. В то утро мы с менеджером поехали на место вместе с этим нервным парнем. Я пошёл в основном чтобы оценить атмосферу, но и Хансу я был нужен.
Прослушивание ещё даже не началось, а Хансу, номер 17, уже трясся как осиновый лист. Я пришёл с заданием поддержать его за руку, но каждый раз, когда кто-то заходил, он так дрожал, что мне казалось, он вот-вот попросит меня подержать его за руку. Поэтому вместо этого я отвесил ему подзатыльник.
Звук вышел довольно громким — остальные, кто готовился, обернулись на нас. Конечно, Хансу, который протянул руку и получил по голове, тоже уставился на меня. Взглядом, полным благоговения.
— Ох! После удара и правда проясняется в голове!
…Да он что, совсем дурак? Я смотрел на него с серьёзным видом, а менеджер похлопал меня по плечу.
— Молодец, Тхэмин. Благодаря тебе Хансу пришёл в себя!
Оба идиота. Я уже начала жалеть, что пошёл с ними. От досады я огляделся вокруг — зал ожидания был полон народу. В этот день проводили прослушивания не только на роль Хансу, но и на другие женские роли второго плана, поэтому помещение гудело. Женское прослушивание должно было начаться через час, но некоторые уже заняли места и сидели.
Однако прослушивание на роль Хансу не началось в назначенное время, и женские пробы тоже задерживались. Но никто не вставал с мест и не жаловался. Представитель вышел, коротко сказал, что возникла проблема и время сдвигается — и всё. Без каких-либо объяснений. Все эти люди наверняка отчаянно хотят получить эту роль, подумал я.
Среди них было несколько человек, дрожавших, как и Хансу. Рядом с некоторыми сидели те, кто, судя по всему, был их менеджером, и постоянно что-то шептали. Прошло 20, 30 минут сверх положенного, но напряжение не спадало. Наоборот, мне стало почти неловко от того, что я сижу так расслабленно. И единственный, кто не нервничал, я задавался вопросом, почему же прослушивание задерживается.
Дверь открылась, и из зала вышел тот самый представитель. Все взгляды мгновенно устремились на него. Но он, не глядя по сторонам, быстро зашагал по коридору, говоря по телефону. Я тихо встал и пошёл за ним. Не для того, чтобы подслушать разговор — просто хотел спросить, в чём дело, когда он закончит. Но ещё не дойдя до лестницы, куда он свернул, я невольно остановился.
— Что? Ещё 30 минут?! Хах, судьи уже все собрались и ждут. …Да, я понимаю. Кроме режиссёра, все поддерживают ту сторону, так что я не волнуюсь, но для съёмок нужно поддерживать хорошие отношения с режиссёром. Вы же знаете, режиссёр Чон славится тем, что судит по человеческим качествам.
Дальше он продолжал в том же духе, но я не стал слушать и развернулся, чтобы уйти. Значит, задержка из-за одного из участников? И все, кроме режиссёра, поддерживают этого человека. Я вспомнил систему оценок, о которой говорил Хёнджун. Тогда я прикинул, что даже если режиссёр Чон поставит мне первую оценку, а все остальные судьи — вторые, я всё равно смогу получить роль. Конечно, Хансу, который играет хорошо, проблем быть не должно. Но всё равно мне казалось, что я что-то упускаю. Что же?
30 минут спустя — щёлк. Дверь открылась, и в зал ожидания вошёл кто-то. От ожидания, длившегося больше часа, все уже устали, и никто не обратил на вошедшего особого внимания. Даже если кто-то и взглянул, то лишь мельком и тут же отворачивался. Но один человек отличался от всех. Молодой парень с номерком на груди с ходу плюхнулся на первое попавшееся место и с скучающим видом начал играть в телефон.
И это опоздание, и его поведение. Если бы не номерок на груди, его ни за что не приняли бы за того, кто пришёл на прослушивание. Я сразу понял — это и есть тот самый парень, с которым говорил по телефону представитель. И я услышал, как менеджер, тоже заметивший его, тихо пробормотал:
— А, это наш артист из компании…
— Очень талантливый новичок. Лицо красивое, семья богатая. Ему всего 19, и выглядит молодо, так что роли ограничены, но, когда подрастёт — быстро станет знаменитым.
Однако в его голосе чувствовалось неприятие.
— Но какая-то проблема есть, да?
Он мельком взглянул на меня, замялся и почесал затылок:
— Да нет, не то чтобы проблема…
Хотя он так и сказал, но всё же указал на одно:
С этими словами он перевёл взгляд на Хансу, сидевшего рядом. Тот, уставившись в сценарий, бормотал реплики себе под нос, не обращая внимания на наш разговор.
«Наверное, это потому, что у неё есть талант, и она без труда справляется с чем угодно, даже не прилагая особых усилий, но всё равно нужно стараться. Только так можно стать лучше и сохранить свой талант. Впрочем, она говорит, что хочет получать удовольствие, а если тяжело работать, то радость пропадает».
Менеджер на мгновение замолчал и посмотрел прямо на меня.
«Я считаю, что, если человек вообще не прилагает усилий к тому, что любит делать, значит, он не очень-то этого и хочет. Для удовольствия вполне достаточно хобби».
Я согласился со словами менеджера, но спросил:
«Но этот парень, похоже, легко побеждает тех, кто относится к делу как к хобби и отчаянно старается?»
Менеджер не нашёлся с ответом и замолчал, проверяя, прав ли я. Вскоре из его уст вырвалось беспокойство:
«Я правда не знал, что этот парень придёт. И при этом он терпеть не может проигрывать».
Менеджер удивлённо обернулся, и я указал глазами на Хансу.
«Тогда всё в порядке. Будь этот тип здесь или нет».
— Правда ведь? — ответил менеджер с лёгкой улыбкой и хлопнул Хансу по голове, которая усердно бормотала реплики.
Испуганный Хансу поднял голову, а менеджер схватил его за щёки и с силой потянул, подбадривая:
«У тебя всё получится! Правда, всё получится! Не переживай!»
От поддержки менеджера Хансу чуть ли не кровавые слёзы не пролил. Из-за их возни внимание на мгновение привлеклось к этой стороне, и тот парень, что играл в игру, мельком глянул на Хансу. Но увидев Хансу, уголки его губ искривились. Правда, он тут же опустил глаза в телефон, но было ясно — он насмехался над Хансу. Словно тот был чем-то незначительным. Почему?
На самом деле менеджеру я сказал, что неважно, есть этот любящий развлекаться парень или нет, но в глубине души я так не считал. Этот тип обладал и талантом, и деньгами, и внешностью. Зная, что он уже переманил на свою сторону троих судей, единственным шансом Хансу было сыграть настолько превосходно, что это перекрыло бы всё. К счастью, у Хансу был такой талант.
А этот игрок, скорее всего, получит низкие баллы от режиссёра Чона из-за того, что опоздал на целый час… Но тут, дойдя в мыслях до этого момента, я понял, что упустил кое-что. Стойте, а что, если Хансу вдруг сыграет ужасно? А если добавить к этому ту усмешку парня — тревога стала ещё более отчётливой.
— Менеджер-ним, — тихо позвал я его, когда он наконец отпустил Хансу.
Он обернулся ко мне с улыбкой в глазах:
— А тот парень, — я указал на того, кто уткнулся в телефон, и спросил: — Он случайно знает Хансу?
Я задал вопрос на всякий случай, и, к моей тревоге, менеджер кивнул.
— Ага, должен знать. Этот парень заключил контракт примерно в то же время, когда я приводил Хансу на «Дрим». Когда только приходишь, первые несколько недель обязательно нужно проходить актёрские занятия, так что они, наверное, ходили на одни уроки вместе. А что?
Менеджер с любопытством переспросил, но я не мог ответить — я думал о другом. Чёрт, вот оно что. Вот почему этот тип был таким невозмутимым. Даже если он не перетянул на свою сторону режиссёра Чона, он знал, как сделать так, чтобы Хансу, при всём его актёрском мастерстве, получил низкие баллы. Я уставился на дверь, ведущую в зал для прослушивания. Проклятье, там внутри камера. В этот момент — *щёлк* — дверь открылась, и оттуда вышел сотрудник, назвав номера:
Если бы камера была условием прослушивания, режиссёр Чон обязательно сказал бы нам об этом. Но мы ничего не слышали, а значит, если камера там есть, то этот игрок воспользовался своим влиянием и втихую добавил камеру перед началом прослушивания, без предупреждения…
Я посмотрел на окаменевшего от напряжения 17-го номера. Хансу в какой-то степени уже привык к камере, но всё ещё чувствовалась неловкость. Однако он настолько хорошо играл, что эта неловкость означала лишь то, что он хуже, чем в своей обычной игре, — но по сравнению с другими он всё равно был хорош.
Но одного лишь «хорошо» недостаточно, чтобы победить того парня. Те, кто прошёл прослушивание, выходили через другую дверь в зале, поэтому не могли рассказать о содержании или атмосфере. Так что Хансу и менеджер, похоже, даже не догадывались, что там есть камера.
Хансу, дрожа, так и не выпускал сценарий из рук и бормотал себе под нос, снова и снова повторяя реплики. Он уже выучил их до тошноты, но, видимо, чувствовал, что этого всё ещё недостаточно. Теперь я, кажется, начинал понимать это чувство.
Именно поэтому мне не нравился тот парень-игрок, который не прилагал ни малейших усилий. Как и говорил менеджер, полагаться только на врождённый талант и не стараться — это неуважительно. Такой человек, по-моему, не заслуживает права соревноваться с теми, кто отдаёт всего себя делу. По крайней мере, если речь идёт о профессии, на которую ты тратишь всю свою жизнь.
С окликом сотрудника двое встали и проследовали за ним внутрь. Я взглянул на номер того парня. 20-й. Неужели он взял последний номер, считая себя чуть ли не главным героем? Этот малец, наверное, никогда не знал поражений. С рождения ему всё давалось само собой — врождённые способности и сила семьи приносили всё, чего он хотел, так что, возможно, он слегка расслабился.
Поэтому он и не знает, что поражение — это не всегда плохо. Люди, как ни странно, становятся сильнее не от того, что постоянно побеждают. По моему опыту, сильнее становятся те, кто испытал поражение. Потому что, проиграв, они понимают, что было не так, и готовятся лучше, чтобы снова броситься в бой. Как Хансу, который, даже не имея возможности встать перед камерой во время съёмок фильма, всё равно выучивал весь сценарий до конца. Такой парень, если бы оказался перед камерой, наверняка тренировался бы до изнеможения, верно?
Я легонько стукнул Хансу по руке, пока его менеджер, нервничая, отошёл в туалет. Хансу, сжимавший сценарий так, что побелели костяшки пальцев, вздрогнул от неожиданности и обернулся ко мне.
— Ты в последнее время много тренируешься перед камерой?
Как и следовало ожидать, он тренировался до изнеможения. Хансу неловко улыбнулся и ответил: «А, да. Немного». Я спросил конкретнее:
— Насколько у тебя сейчас получается? Естественно?
В ответ он покачал головой и мрачно пробормотал:
— Не очень естественно. Всё ещё неловко… Я могу копировать чужую игру, но как только пытаюсь сыграть по-своему… А? Почему вы смеётесь?
Да потому что я только что услышал, что ты можешь победить. Но вместо ответа я попросил у Хансу его номерной значок, который был приколот к груди, поднялся с места и подошёл к 19-му номеру, который дрожал не меньше Хансу, и сел рядом с ним. Когда я сел рядом, 19-й и его менеджер, мужчина, обернулись ко мне. Я сделал вид, что ничего особенного не происходит, уставился прямо перед собой и негромко сказал:
— А вы знаете, почему прослушивание отложили на целый час?
Когда я задал вопрос и слегка повернул голову, двое моргнули, словно переспрашивая: «Это нам?». Я кончиком подбородка указал на того парня с игрой. Он, довольно ухмыляясь, смотрел в телефон.
— Это из-за того, что он опоздал.
Послышались удивлённые возгласы: «А?», «Правда?», и я понизил голос, словно делясь секретом:
— Разве вы не заметили? Как только он появился, сразу же начали прослушивание.
Тогда двое согласно кивнули. Я ещё больше понизил голос, и они наклонились ко мне.
— И, говорят, причина в том, что этот парень из «Дрима» уже назначен на эту роль.
На этот раз от них не последовало ни слова. Вместо этого они оба широко раскрыли глаза от потрясения. Затем долго смотрели на того парня с игрой и в конце концов тихо простонали:
Их напряжённые плечи тут же опустились. Мне было жаль заранее убивать их энтузиазм, но для меня на первом месте был энтузиазм моей команды. Я предложил им:
— Кстати, вы будете проходить прослушивание вместе с тем парнем. Не хотите поменяться номерами?
Когда я появился с номерком 19-го, Хансу и вернувшийся из туалета менеджер с недоумением уставились на меня.
Я приложил палец к губам, словно призывая говорить тише, и молча передал Хансу номерок. Тот моргнул, но всё же прикрепил его на грудь. Убедившись, что он полностью прикрепил его, я наконец спокойно открыл рот:
— Слушай внимательно, что я сейчас скажу.
Я посмотрел на Хансу, и он напряжённо кивнул.
— Ты знаешь, кто тот 20-й номер, с которым ты войдёшь?
Похоже, он видел его, когда тот пришёл, потому что Хансу ответил, что знает.
— Мы раньше вместе ходили на актёрские занятия. Он… очень хорошо играет.
— Верно. Говорят, он хорошо играет. И ещё: этот парень переманил на свою сторону всех судей, кроме режиссёра Чона.
Хансу и менеджер одновременно вскрикнули, но под моим взглядом быстро прикрыли рты руками. Затем Хансу, не убирая руки ото рта, спросил:
По моей команде Хансу с выражением «А!» поспешно отдёрнул руку. На мгновение я задумался. И зачем я вообще даю советы этому дурачку?
Произнесено было чётко, но вопрос был неважным, поэтому я просто проигнорировал его и продолжил говорить своё:
— Этот парень переманил троих на свою сторону, но режиссёра Чона ему подчинить не удалось, так что он наверняка придумал какой-то ход. Чтобы выбить тебя, самого сильного кандидата.
В мгновение ока лицо Хансу окаменело. При словах «выбить тебя», видимо, он сразу вспомнил о своей слабости. Я намеренно подтвердил его догадку:
— Да, он специально включил в прослушивание тест перед камерой.
Тогда менеджер вмешался растерянным голосом:
— Тхэмин, нет. Я такого не слышал. Режиссёр Чон говорил, что хочет дать Хансу преимущество и что теста перед камерой не будет…
— Режиссёр Чон, наверное, и сам не знал.
Я посмотрел на них обоих, утративших дар речи, и легко продолжил:
— Худший вариант — если с самого начала будет только тест перед камерой. Но если это не так, а будут и обычная игра, и тест перед камерой по очереди — то Хансу победит.
Глаза Хансу широко раскрылись, словно он не верил своим ушам. Он будто спрашивал: «Как я могу победить?». Я холодно усмехнулся, глядя на него.
— Ты победишь. Слушай внимательно. Если бы не было камеры, никто бы не сыграл лучше тебя. А когда камера включится…
Я перевёл взгляд на того парня-игрока, который, увлечённый игрой, энергично шевелил пальцами.
— Сделай так, чтобы этот парень сыграл первым, любым способом. А ты запомни это и…
Я снова посмотрел на Хансу, понизил голос и объяснил ему способ.
— Сыграй так же, как он. Ты ведь говорил, что умеешь подражать?
Когда все ожидающие разошлись и остался только последний вызов сотрудника, я протянул руку Хансу.
Бросил я коротко. Парень, который с момента разговора о камере сидел остолбеневший, поднял глаза и переспросил: «Что?» Я молча схватил его за руку и сжал изо всех сил, так что чуть не раздавил.
Хансу вскрикнул, изогнувшись всем телом, и тот парень-игрок вместе со своим менеджером нахмурились и посмотрели в нашу сторону. Затем они начали что-то перешёптываться между собой.
Хансу вытер выступившие слёзы и надулся. Но другой рукой массируя пострадавшую, тихо произнёс:
— Спасибо. Меня отпустило. Хе-хе.
Он глупо улыбнулся и, услышав слова сотрудника: «Двое последних, заходите», поднялся с места. Я посмотрел на Хансу, который спокойно, более ровно, чем я ожидал, направился внутрь, а затем перевёл взгляд на парня-игрока. Заметил ли он мой взгляд? Он мельком покосился в мою сторону, и я вернул ему ту самую усмешку, которую он посылал Хансу. Хмык. Когда я скривил губы, его, ещё совсем молодые, глаза резко сузились. Так-то. Запоминай это выражение — оно будет у тебя, когда прослушивание закончится.
В итоге Хансу получил эту роль. Разрыв в баллах составил всего одно очко. Я сразу отправился в театральную труппу на репетицию, так что не видел этого, но позже слышал, что парень-игрок, узнав о своём провале, устроил скандал и осыпал судей ругательствами. Проблема была в том, что камера, которую всё ещё не выключили, засняла это целиком.
Говорят, из-за нового контракта компания наложила на него взыскание, и теперь он ещё долго не сможет выйти из статуса стажёра. Чтобы расторгнуть контракт, пришлось бы выплатить огромную неустойку, но никто не хотел забирать новичка, платя при этом штраф. Так этот парень получил великий урок через одно-единственное поражение.
Но если бы он усвоил этот урок глубоко, стиснул зубы и вытерпел жизнь стажёра, было бы хорошо. Однако он не привык терпеть и сдерживаться — и в итоге просто бросил актёрство. Такова цена того, что он не прилагал усилий к любимому делу: когда становится трудно, легко сдаться. Он упустил из рук одно своё блестящее будущее.
Я, называя его чудаком и стыдясь, что приходится быть ему старшим братом, до самого прослушивания получил свободу. Но каждый раз, глядя на него, который каждый день задерживался допоздна из-за работы и встреч с выпивкой, я частенько думал: «Не обманули ли меня?». Обычно я ложусь почти в два ночи, репетируя со сценарием, а он к тому времени ещё не возвращался. Однако, когда я открывал глаза на рассвете, он всегда оказывался рядом, прижимавшись ко мне и мирно посапывая во сне.
В первый день, когда я получил свободу, я спал не в его комнате, а в другой. Но когда открыл глаза — оказался на кровати в его комнате. С тех пор я сплю на его кровати, но никак не могу привыкнуть к его привычке сжимать меня, как куклу, во сне. То, что он меня не трогает — ещё ладно, но зачем ему обхватывать рукой именно мой живот, где у меня рана?
Там до сих пор, если резко двинуться, чувствуется ноющая боль, так что каждый раз, просыпаясь на рассвете, я ощущаю эту боль. Накануне прослушивания, на рассвете, было то же самое — я открыл глаза. Хотя прошло всего несколько дней, я уже привык и просыпался сам, даже раньше того времени, когда вставал на протяжении пяти лет.
Тихая комната, где не пахнет дезинфекцией, широкая кровать, тусклый утренний свет. Прошло немного времени, но я уже легко ко всему этому привык. И к тому, что я не один. Ещё совсем недавно, открывая глаза, я всегда лежал в прямоугольной камере. Запертый в маленькой комнате без окон, я начинал свой день с того, что проверял — дышу ли я ещё.
Тогда казалось, что само существование было преступлением, но я также должен был искупить свои долги в реальности. Поэтому в те дни каждый новый день, когда я открывал глаза, был для меня бессмысленным. Восторга от нового начала не было. Но теперь, по крайней мере, просыпаясь, я жду чего-то. Потому что могу услышать голос тепла, касающийся меня. И странное успокоение от того, что я не один.
Сонный, хрипловатый голос прозвучал от губ, коснувшихся моей шеи. Я повернул голову, чтобы посмотреть на парня за спиной, и понял одну вещь: единственное время, когда мы разговариваем — это утро, поэтому, даже если я сонный, я всегда просыпаюсь именно в этот час.
Рука, обхватывавшая мою талию, скользнула вниз, и я смог свободно пошевелиться. Но как только я перевернулся на бок, рука снова обвила мою талию. В отличие от меня, спящего в футболке, он всегда спал наверху без одежды, так что его движения были хорошо видны. Как двигаются мышцы, как меняются линии тела — я никогда не мог отвести взгляд.
— Нужно спуститься в провинцию.
Объяснение было коротким, но я, кажется, понял, что это значит. Похоже, сегодня вечером он не вернётся. Завтра утром рану не будут давить — успокоение должно было прийти первым, но разочарование от того, что рядом никого не будет, оказалось сильнее, и я сам удивился себе. Чтобы скрыть растерянность, я сам не заметил, как выпалил:
Мне показалось, он улыбнулся. Смех, вырвавшийся из губ, прижатых к моей шее, пощекотал кожу.
В его голосе было что-то приятное, поэтому я поддержал разговор. У меня не было ничего, чего бы я хотел, поэтому — что угодно.
Он, лежавший полуприкрыв меня сверху, приподнял голову. Было ещё не слишком светло, но я видел его смеющиеся глаза. Вроде бы обычный ответ, ничем не примечательное утро, но в его взгляде, устремлённом на меня, чувствовалась эмоция. Это было так же неловко, как осознание того, что я не один, когда открываю глаза, но в то же время почему-то волновало.
Зная, какие у него бывают глаза, я понимал: улыбка в глазах, означающая хорошее настроение, должна быть особенной. Не тогда, когда он слышит ответ вроде «ореховое печенье», а в более ценные и значимые моменты. Однако сейчас, и в последнее время постоянно, я вижу этот взгляд. Он показывает его мне так легко, словно это ничего не значит. Я знаю, что эти глаза когда-нибудь превратятся в пугающие, но в момент, когда я их вижу, у меня внутри, под грудью, возникает щекотливое чувство. И небольшое волнение.
От его слов я вернулся в реальность и вспомнил свой ответ. Ореховое печенье я назвал просто потому, что вспомнил придорожную станцию на трассе. Его легко купить, да и просто. Но он говорит, что я люблю сладкое. Я приподнял брови, словно спрашивая «с чего ты взял?», и он пальцами легонько погладил мои нахмуренные брови.
— В отеле в городе Хх ты ведь взял с собой много тортов.
Это было для того, чтобы досадить тебе.
— И орехового печенья я куплю тебе столько же.
Этот гадёныш, что, тоже хочет мне досадить? Хотя он сказал это мягким голосом, я чуть было не выпалил это в ответ. Я понял, что он не шутит, и проглотил слова, но то, что он серьёзен, пугало меня ещё больше. Вдруг он и правда привезёт полную машину орехового печенья? Я поспешил уточнить:
Когда я даже размер указал, он слегка нахмурился, будто ему что-то не понравилось. Тогда я добавил, словно оказывая милость:
— Можешь и себе несколько штук взять.
— Ты ведь не думаешь, что я так просто отделаюсь?
От его голоса, ставшего чуть холоднее, я задумался, почему этот парень вдруг переменился в настроении, и открыл рот:
— Чёрт, даже три пачки я не смогу съесть, сладкое слишком приторное.
Только после того, как я грубо бросил эти слова, он наконец вытащил свою истинную цель:
— Что-нибудь кроме орехового печенья?
Я понял, что «закончить» означало не одну пачку, и хотел ответить «не нужно». Но, увидев, как его глаза угрожающе сужаются, я прикусил язык. Чёрт, да. Он может сколько угодно улыбаться мне просто так, но в любой момент снова показывает свою истинную жестокость. Пока я не мог ответить, он опёрся рукой на матрас и приподнял верхнюю часть тела. Сверху он смотрел на меня, наклонив голову набок.
— Ты впервые попросил меня что-то купить, так что я в очень хорошем настроении. Поэтому…
Он скривил только губы, и в его глазах блеснул холод.
— Скажи мне подарок, который удовлетворит меня по-настоящему.
— А что не так с ореховым печеньем, чтобы оно тебя не устраивало?
Я не сдавался и парировал. Мысль о том, что мы ссоримся из-за орехового печенья, куда-то улетучилась, и я грубо добавил:
— Почему ты пренебрегаешь ореховым печеньем?
Я произнёс это с такой обидой, словно посвятил всю свою жизнь производству орехового печенья. Благодаря этому холодный гнев исчез из его глаз. Вместо этого он с бесстрастным лицом сухо спросил:
— Я тебе нравлюсь или ореховое печенье?
Я потерял дар речи и с недоумением уставился на него снизу-вверх. Этот придурок. Разве это сейчас тот вопрос, который стоит задавать так серьёзно? Забыв о своём собственном вопросе, в котором я только что с искренней обидой изливал горечь за ореховое печенье, я нахмурился. И сам не заметил, как пробормотал:
— Ореховое печенье хотя бы вкусное.
Шуршание одеяла — и он внезапно забрался на меня сверху. Из-за обещания не трогать меня до прослушивания он всю эту неделю только обнимал меня и не прикасался. Но теперь твёрдый член, ощутимый сквозь прижавшееся тело, как оружие упёрся мне в низ живота. Я вздрогнул, и он сильно прижал мои плечи руками. От такой силы, будто лопатки выворачивали, у меня невольно вырвался стон:
Я нахмурился и пытался сдержать следующий стон внутри рта, но тут раздался сладкий голос:
— Ты, похоже, забыл, как несколько раз с удовольствием проглатывал моё?
Его бёдра уже раздвинули мои ноги, и между ними скользнула его рука. Ладонь, проникшая между ног, тёрла меня сзади поверх одежды. Чёрт, что ты… Я попытался извернуться и уклониться от его руки, но прижатое тело было несвободно. Наоборот, от моих движений он ещё сильнее сжал мои плечи.
Я беззвучно закричал и уставился на него. Он скривил губы и пальцами через одежду насильно вдавливался в заднее отверстие.
На мой выдавившийся ответ он мягко пояснил:
— Я хочу, чтобы ты вспомнил. Ты ведь присасывался к моему члену сюда и так хорошо покачивал бёдрами, получая удовольствие. Не помнишь? Если не помнишь, я сейчас же заставлю тебя вспомнить.
С последними словами, пропитанными смехом, он переложил руку и сунул её мне в штаны. Схватив мой член, который уже наполовину встал из-за утра, он облизнул губы языком.
— Сразу вспомнишь. Как твоя задница вкусно принимала и проглатывала меня.
Хихикая, он искривил губы в улыбке, и его лицо, приближающееся ко мне, вызывало дрожь. Но из-за того, что он больно сжал мой член, мне оставалось только напрячься и едва сдерживать стоны. Чёрт, этот гад совсем с ума сошёл. В голове вместе с этим предупреждением всплыла пугающая картина — как он будет вбиваться, не кончая. Я схватил его запястье, массировавшее мой член, и с трудом открыл рот:
— Ух… Вкусно или нет — какая разница.
Когда он сжал мой член, дыхание перехватило. Я крепко зажмурился, извиваясь, и в гневе выкрикнул:
— Блядь, лучшее — это ты, так какая разница, если подарок — что угодно?!
В тот же миг боль, сжимавшая мой член, исчезла, словно по волшебству. Дыхание наконец освободилось, и я, даже не осознавая, что только что ляпнул, просто тяжело дышал. В голове всплыло лишь одно: этот ублюдок, я тебе устрою то же самое. Я мысленно повторил эту клятву несколько раз, пытаясь успокоить дыхание, и тут заметил, что стало слишком тихо.
Он всё ещё прижимал меня сверху, его рука по-прежнему сжимала мой член в штанах, но движений больше не было. Когда дыхание немного утихомирилось, я с трудом открыл глаза и увидел его, молча разглядывающего меня. В его взгляде было что-то странное, но сейчас я мог сказать только одно:
— Твою мать, я тебя убью. Ещё раз попробуешь так сделать…
Однако моё грозное предупреждение бессильно затихло. Глаза парня, смотревшие на меня, медленно изгибались. Губы тоже начали мягко вырисовывать дугу, и вскоре всё его лицо растянулось в улыбку.
Беззвучный смех, выражающий лишь чистое удовольствие. Сам не заметив, как заворожённо смотрю на его лицо, я тихо пробормотал незаконченное предупреждение:
— …Если будешь трогать… я тебя по-настоящему убью…
Моё бессмысленное предупреждение уже потеряло силу, но он кивнул. С улыбкой, ставшей ещё ярче, так что даже ямочки проступили.
Он ответил ещё раз и поднял руку, откинув мою чёлку. И добавил с улыбкой, которая, казалось, не собиралась сходить с его губ:
— И ореховое печенье тоже куплю.
По идее, я должен был провести день перед прослушиванием в напряжении и ждать завтрашнего дня. Тем более после неожиданного звонка от режиссёра Чона.
«Тхэмин-сси, извините, но я не могу с уверенностью обещать, что вы точно получите эту роль. Я приехал в Корею только позавчера из-за кинофестиваля… Но случайно слышал, что на роль, на которую претендуете вы, может прийти неожиданный человек. Я не уверен, но если это так… ну, вы понимаете, что я имею в виду?»
С этими нерешительными, извиняющимися словами я ответил, что всё в порядке. Я и так был настроен пройти только благодаря своим способностям, так что без его обещаний мне было всё равно. Поэтому я специально не стал спрашивать, кто этот «неожиданный человек».
Хансу, у которого была боязнь камеры, ведь столкнулся с парнем, у которого было всё — и деньги, и талант, — и всё же вышел против него. Подумать только, как тот трусливый парень, дрожа как осиновый лист, стиснув зубы, прошёл прослушивание, — так что мои переживания о сопернике были просто роскошью. Особенно для меня, чей уровень пока даже не дотягивает до Хансу.
Но это не значит, что я совсем не волновался перед завтрашним прослушиванием. Причина была в том утреннем инциденте с этим чокнутым. Чёрт возьми. От одной мысли ругательства сами срывались с языка. После того случая он вдруг превратился в настоящего джентльмена, и пока я был настороже и в растерянности от его поведения, только позже до меня дошло, что я тогда ляпнул.
Это было то самое признание, которого так жаждал наш босс. Я должен был радоваться, что этот унизительный момент, когда мне словно снова вонзили нож в живот, прошёл мимо моего сознания. Но стыд, нахлынувший с опозданием, не давал мне этого покоя. Блядь, сказать такое этому придурку.
К тому же меня бесило, что он воспринял это с лёгкостью, откровенно наслаждаясь и показывая, как ему приятно. Внезапно став снисходительным ко всему, он пообещал обязательно привезти ту самую пачку орехового печенья, и не раз, а несколько раз повторил, что съест один-два кусочка, как я и сказал. Словно я был тем, кто без ума от орехового печенья.
И неважно, застыло ли моё лицо в напряжении — он обнимал меня, валялся со мной на кровати, и только после десятков звонков от начальника Пак он наконец поднялся и ушёл на работу. Из-за этого и я вышел позже, а из-за неожиданной встречи путь в театральную труппу затянулся ещё больше.
Я сидел в пустом кафе из-за раннего утра, глядя в окно. Глава «Элис», который насильно назначил встречу на сейчас, выбрал местом кофейню прямо перед домом Джея — будто заранее решил. Я подумал, что уже хорошо, что не в офисе, но вскоре меня охватило нехорошее предчувствие.
Когда я не мог точно понять, что именно меня тревожит, раздался звонок — дверь кофейни открылась. Вошедший оказался главой «Элис»: несмотря на невысокий рост, его верхняя часть тела была настолько массивной, что он словно шёл вразвалочку. Я встал, чтобы поприветствовать его с чем-то в руках, но владелец кофейни опередил меня и поприветствовал его первым:
Глава тоже, словно привыкший, радостно поднял руку в ответ, поздоровался и направился к моему столику. Я слегка склонил голову, ощущая, как нехорошее предчувствие становилось всё более отчётливым. Причина, по которой глава «Элис» часто бывает в кафе прямо перед домом этого придурка, может быть только одна. Я следил за ним подозрительным взглядом, пока он делал заказ. Его заказ был простым — видно, он приходил так часто, что даже успел подружиться с бариста.
— Ага. Только не слишком горячий.
Пока бариста пошла готовить не слишком горячий карамельный макиато, глава прямо спросил меня:
— Джей ведь уехал в командировку, верно?
А, вот почему он сегодня не пришёл в офис. Я сразу раскусил его замысел. Зная, что я живу с тем самым старшим братом Юн Джеем, он явно хотел заглянуть к нему домой. Придурок ни за что не впустил бы его, так что он решил использовать меня, чтобы посмотреть.
Потому что не хочу отвечать. Когда я нехотя кивнул, его лицо странно исказилось. Было очевидно, что он с трудом сдерживает улыбку, улучив момент.
— Хм-хм, понятно. Но у Пэк Вон-и нет никаких неудобств в доме Джея? Если есть, я посмотрю и выявлю проблемы…
— …Правда? Но, всё же, может быть, есть что-то, чего Пэк Вон-и не заметил?
— …Подумай хорошенько. Наверняка есть хоть какой-то маленький недостаток.
С его лица исчезло возбуждение. Мне было жаль портить ему настроение, но показывать дом Юн Джея, который теперь стал и моим жильём, мне совсем не хотелось. Было ясно, что глава будет бродить по дому с тяжёлым взглядом и бормотать что-то вроде «Так вот где ты стал Самвоном?» — и я готов был поставить сто вон на то, что это не моя паранойя. Глава, похоже, обиделся, что я отшил его предлог осмотреть дом, и, отведя взгляд, пробормотал:
— Раз нет неудобств, это хорошо.
Хотя по его лицу было видно, что он вовсе не считает это «хорошо», я всё же поблагодарил и, чтобы сменить тему, указал на лекарство, которое он принёс:
Он ответил унылым, подавленным голосом и протянул мне пакет.
— Передай Джею. Скажи, чтобы принимал утром и вечером, по два раза.
Он уже собрался встать, но бессильно перевёл на меня взгляд. И я, сам не зная зачем, произнёс слова, о которых потом пожалею.
— А может, подниметесь и сами оставите?
В тот же миг лицо главы расцвело, словно цветок.
— А-а! Правда?! Ухахаха— Хоть это и хлопотно, я обязательно поднимусь и сам оставлю! Кхахаха— Я вовсе не хочу посмотреть, где живёт Джей, и уж точно не собираюсь проверять, нет ли у Самвона неудобств! Ухахаха—
Чёрт, И Хан. Я сам на себя выругался.
После тщательного осмотра дома, занявшего больше часа, настроение главы заметно улучшилось. Моё же, разумеется, испортилось. Особенно когда я ловил его похотливый взгляд, блуждающий по дивану в гостиной и кроватям в каждой комнате, — мне хотелось отрезать себе язык за то, что я его пригласил. На самом деле я слышал, что он бормотал, глядя на кровать в комнате:
«Хе-хе, наверное, уже тысяч на тридцать потянуло?»
А затем он начал носиться с идеей поменять матрас, потому что «прогнулся», — и я едва его остановил. Когда я наконец сказал, что мне пора ехать на репетицию, и выпроводил его, он всё ещё был в отличном настроении и настоял подвезти меня на своей машине.
Он даже не спросил, куда я направляюсь, а сразу вспылил. Я сел в его машину и вынужден был терпеть неудобную поездку, но внутри авто моё внимание привлекло кое-что. Это была фотография: пожилая женщина, которая, видимо, была красавицей в молодости, и мальчик лет 11–12, вылитая копия главы. Судя по всему, это были его семья. А сам глава, едва сев за руль, уже читал мне лекцию о стеснении:
— Стесняться признаться в чувствах — это, понимаешь, я прекрасно понимаю. Даже такой мужественный и сильный человек, как я, может это понять! А? Вот это был взгляд «не верю», да? Ха-ха — да, конечно, не веришь. Но, даже я, хоть и редко, иногда могу смущаться. Конечно, этого никто не замечает, и виду я не подаю.
Мне стало стыдно из-за его лжи. Если бы таких бессовестных людей, как наш директор, стало больше, в мире бы исчезли войны. Но он, свято веря, что его ложь действительно никто не замечает, продолжил свои наставления.
— Всё же ты мужчина. Соберись с духом. А? Стоит тебе признаться, и Джей тоже зальётся своей красивой улыбкой и смутится вместе с тобой. Ну и что?
«Залился бы улыбкой»... До того, что аж неловко.
— Просто скажи это на одном дыхании. Если что, я помогу тебе рядом...
Чтобы меня больше не допрашивали о признании, пусть даже будет стыдно, я просто сказал:
— Признание. Я сказал, что сделал его.
Машина внезапно резко развернулась и остановилась. К счастью, я был пристёгнут, так что не вылетел вперёд, но ударился головой о боковое стекло — этого избежать не удалось. Блин. Ударившись с глухим стуком, я потёр ушибленное место и злобно посмотрел на него. Чёрт, неужели такое вождение передаётся по наследству? Однако он, напугавший меня резкой остановкой, сам с удивлённым лицом обернулся ко мне.
Я потирал больную голову и тихо окликнул его. Но он, не в силах сдержать смех, даже не услышал моего голоса.
— Ха-ха-ха-ха! Признался, признался! Ха-ха-ха, Пэк Вон оказался куда смелее, чем я думал. И правда смог сделать такое постыдное дело. Кха-ха!
Я уже хотел было упрекнуть его в том, что он чуть не сделал из меня кретина своей ездой, но запнулся. Конечно, мне было стыдно, но, когда кто-то другой сказал, что это «ужасно стыдно», почему-то меня это разозлило.
— Ничего особенного в этом не было, — бросил я небрежно.
Директор восхищённо протянул «Ооо!» и поднял вверх большой палец.
— Вот это по-мужски! И что же ты сказал?
Что сказал? Ну, признание или что-то вроде. Обычное слово, но почему его так трудно выговорить вслух? Я отвёл взгляд и, стараясь сделать вид, что мне всё равно, пробормотал:
— Просто сказал, что она мне нравится.
Директор тут же скривил лицо, выражая разочарование.
«И всё»?! Я обиженно уставился на него, но он ответил мне твёрдым взглядом.
— Разве это признание? К тому же ты даже не сказал «люблю», а всего лишь бросил одно «нравится»?
— А что, нужно было что-то ещё?
Когда я растерянно спросил, его брови взлетели вверх.
— Признание — это как минимум встать на колени, вручить букет, заливаться слезами, хватать за штанину и клясться, что не сможешь жить без неё.
С ума сошёл? С чего бы мне такое вытворять. Я открыто выразил отвращение и возразил:
— Кто вообще так признаётся? А вы сами так делали?
…А. Воцарилось короткое молчание, затем директор тронул машину с места. И спустя долгое время пробормотал:
— Плакать — не плакал, — пробормотал он.
Значит, за штанину всё-таки хватал. Чтобы забыть эту бес полезнейшую информацию на свете, я перевёл тему на фотографию.
— Это, наверное, ваша супруга и сын?
К счастью, он проявил интерес и мельком взглянул на снимок.
— А? А, да, моя жена и этот паршивец.
В его глазах на мгновение мелькнул тёплый свет.
— Вышла за меня, за ночного работника, и много натерпелась. Но знаешь, ни разу не пожаловалась. Правда хороший человек. Вот только если бы сын хоть немного учился хорошо, но, в кого он такой, не пойму — этот Дон Мин как экзамен, так половину баллов только на авось набирает! Говорит, всё наугад отмечает! Ну скажи, в кого он такой уродился?
В вас. Я чуть было не ткнул пальцем, забыв о разнице в возрасте. Вместо этого я прищурившись уставился на ворчащего мужчину — не шутит ли он так, что я не понимаю? Но он и правда искренне злился на то, что сын сдаёт экзамены наугад. Хотя, если честно, если наугад угадываешь половину — разве это не неплохо? Я даже когда всё наугад ставил, никогда и тридцати не набирал... Чёрт, да ладно. Я уже собрался было снова сменить тему, которую и так с трудом сменил, как услышал его бормотание.
— Кстати, надо бы как следует поздороваться с Джей.
С кем ему нужно поздороваться? Наверное, с семьёй? Мне было любопытно, почему он до сих пор как следует не поздоровался, но я решил, что это не мой вопрос, и промолчал. Он, продолжая вести машину, мельком взглянул на меня и прочистил горло.
— С женой я, конечно, встретился пять лет назад. А вот в этом году, ну, до того, как Джей возьмёт компанию под свой контроль, нельзя было раскрывать своё истинное положение, так что мы не могли встречаться. Так что не думай ничего странного.
Скорее всего, он просто отказался из-за того, что этот придурок надоел, но я ничего не сказал. Однако он снова прочистил горло. Что это он так тянет? Я прищурился, но из его уст вышли обычные слова:
— Кхм-кхм, тут неподалёку есть один ресторанчик, которым владеет мой знакомый, там вкусно кормят. Как насчёт того, чтобы перекусить по-быстрому?
Было ещё рановато для обеда, но он слишком уж часто косился на меня — это показалось странным, поэтому я кивнул. Тогда он прочистил горло ещё громче:
— Кхм-кхм! И кстати, раз уж Пэк Вон теперь мне как племянница, я хочу сказать...
От слов «как племянница» я положил руку на дверную ручку. Слышу это уже второй раз, но ощущение всё равно мерзкое. Если он продолжит нести чушь, я лучше выпрыгну из машины — с такой решимостью я слушал его дальше.
— Можешь называть меня просто, кхм-кхм, «дядя».
— И мне тоже будет удобнее, если я буду представлять тебя людям как свою племянника, ну, понимаешь, в этом смысле.
Снова взгляд. Он говорил, а сам то и дело поглядывал на меня — так и авария недолго. Значит, разговор про ресторан знакомого был ради этого? Вместо ответа я посмотрел на его семейное фото. Судя по всему, снимок сделали во время поездки — на заднем плане был холм с видом на море. Обычное фото, какое есть в любой семье, но почему-то я не мог отвести от него взгляд. Он, видимо, расстроился из-за моего молчания и нахмурился.
— Но, знаешь, я не для того это говорю, чтобы ты обязательно так делала, так что не пойми неправильно...
Я посмотрел прямо перед собой и добавил:
— Если вы будете представлять меня как племянника, я буду только благодарен.
Ресторан знакомого оказался большим корейским рестораном. Он уверенно вошёл внутрь, ведя меня за собой, и направился в отдельный зал, словно бывал здесь сотни раз. Похоже, он действительно был близок с хозяином — официанты, едва завидев директора, приветствовали его как старого знакомого. Едва мы сели, он сразу заказал дорогой сет-меню, назвав это «лёгким обедом». Я даже не успел остановить его, как заказ был сделан, и вскоре в комнату вошёл сам хозяин ресторана.
Мужчина средних лет, примерно одного возраста с директором, радостно поприветствовал его и плюхнулся рядом. Они обменялись парой фраз, и тут хозяин с лёгким удивлением указал на меня:
— Но ты привёл с собой кого-то — это редкость. Кто это?
В тот же миг плечи директора распрямились.
— А, это мой племянник. Тхэмин, поздоровайся.
Я вежливо поклонился и сказал: «Здравствуйте». И тут хозяин ресторана, будто удивлённый, широко раскрыл глаза и ахнул:
— Племянник? Ого! Неужели тот самый знаменитый племянник?!
— А? Нет, Джей сейчас на работе. Ты же знаешь, как он занят!
Тогда хозяин ресторана, моргая, переводил взгляд с меня на директора и обратно:
— Но, насколько я знаю, у тебя был только один племянник — тот самый, выдающийся.
— Раньше да. А это новый племянник.
Новый племянник? Я поспешил открыть рот, чтобы ответить на вопрос — показалось, что из уст директора вот-вот вылетит слово «племянник-невестка».
— Я дальний родственник. Мы почти не общались, но в этот раз я решил нанести визит.
Моё объяснение, к счастью, удовлетворило его — он кивнул: «А, вот оно что». Затем он легонько хлопнул директора по руке.
— Ну ты даёшь! Скрывал такого красивого племянника?
— Кхм-кхм, какая там красота. В нашей семье это просто стандарт.
Хотя слова были скромными, рот директора уже растянулся до ушей. И он принялся, указывая на меня, взахлёб рассказывать:
— Я, конечно, не считаю его особо красивым, но, видно, со стороны он кажется привлекательный. Его прямо на улице заметили и пригласили, так что теперь он актёр под управлением агентства Dream. А играет-то как здорово — всего через несколько месяцев после дебюта уже снялся в фильме. Ты, может, слышал? Это фильм режиссёра Чон Хо Ёна, который на недавнем престижном кинофестивале получил награду.
— А, этот. Кажется, читал в газете. Что-то о каком-то операторе?
— Да, точно. Так вот, режиссёр Чон обычно снимал коммерческие фильмы, а в этот раз решил сделать более авторское кино. И как увидел нашего Тхэмин — сразу взял его на роль. Он там почти на ведущих ролях второго плана, играет символический персонаж, который олицетворяет тень главного героя...
После этого директор, воодушевившись, вывалил на меня кучу подробностей о фильме, о которых я и сам не знал. Откуда он так хорошо всё это знает? Я даже удивился, как он так старательно расхваливал меня, но его прервал телефонный звонок. С явным сожалением, что не может похвастаться ещё больше, он сказал, что скоро вернётся, и вышел. Тогда в зале наконец воцарилась тишина. Но едва директор вышел, хозяин ресторана, словно только этого и ждал, окликнул меня:
Он мельком глянул на дверь, в которую вышел директор, и тихо спросил:
— Значит, вы тоже знаете ту родственника по имени Джей?
Я медленно кивнул и внимательно посмотрела на него. В отличие от недавнего, в его взгляде читалось подозрение. Причина этого прояснилась почти сразу.
— Он правда настолько выдающийся человек? Директор Эллис говорит, что он чуть ли не самый умный, самый успешный и самый богатый в мире, но мы-то его в лицо ни разу не видели. Вы, наверное, тоже знаете, но у директора Эллиса, кроме нынешней жены и сына, вообще нет других родственников. Так что с давних пор, когда речь заходит о семье, он всё время только про своего племянника и рассказывает. Ох, я уж больше десяти лет только это имя и слышу — Джей да Джей. Что там десять — уже лет двадцать, наверное. То Джей в Америке занял первое место на каком-то экзамене, то получила стипендию. А ещё, да, основала какую-то инвестиционную компанию. Родного сына бросил, а про племянника без умолку рассказывает.
Ну конечно, потому что сын экзамены на авось сдаёт и едва половину набирает. Я предположил, что и взбучку он, видимо, получает по тому же принципу, но тут услышал в голосе хозяина нотки сочувствия.
— Короче, я это слушаю уже лет двадцать. И мы между собой думали: может, этот человек просто сирота, и ему некуда деться на праздники, так стыдно становится, что он придумал себе племянницу, чтобы не отставать от других, когда те рассказывают о своих семьях...
— И он действительно такой выдающийся, это правда.
— Но теперь, говорят, он в Корее. Однако после того как племянник приехала в Корею, он наоборот замкнулся и ни слова не говорит о том, чем он занимается... Ну, он вообще нормально работает?
Я знал, что усмехаться в присутствии старших невежливо, но уголки моих губ сами собой дрогнули. Где ещё найдётся человек, который работает больше, чем этот придурок? В этот момент дверь со скрипом отворилась, и вошёл директор, закончив разговор. Усевшись на место, он, видимо, собирался снова приняться за мои похвалы, и сразу открыл рот:
— Ах да, и Тхэмин, кстати, скоро появится в том знаменитом сериале, который будет транслировать телеканал M. Так что советую заранее запастись автографом. Хе-хе-хе.
— А, да, давай, дай ей автограф поскорее... А? Ой, т-ты, я, я сейчас, я что, назвался «дядей»?
Он сам предложил называть его «дядя», но, когда я это сделала, он вдруг испугался. Проигнорировав его слишком заметное удивление, я сухо произнёс:
— Дядя, я не успел вам сказать, но вам лучше заранее подготовить одежду для тёти и Тон Мина.
Я пожала плечами, словно это было, само собой разумеется.
— К юбилейному мероприятию компании. Я сам не люблю наряжаться, но в этот раз, говорят, придёт много важных людей из-за дорамы. Придут сами рекламодатели, директор телеканала, известные режиссёры. Неплохо было бы воспользоваться случаем и подарить тёте хороший наряд.
И, ухмыльнувшись, я нарочно, обращаясь к хозяину ресторана, добавил:
— Всё-таки он же теперь дядя владельцы Dream Entertainment.
Когда я замолчала, оба застыли как вкопанные. Но вскоре хозяин ресторана открыл рот:
— Ого! То есть та самая знаменитый племянник — и есть владелец Dream Entertainment?! Почему же ты сразу не сказал?!
Пока директор, всё ещё не придя в себя, заикался, я спокойно ответил:
— Сразу после того, как Джей вернулась в Корею, у него началась борьба за власть с теми, кто пытался его сдерживать. Противники даже пытались найти его семью и угрожать, поэтому, вероятно, он не хотел ничего рассказывать, пока всё окончательно не уладится.
— А, вот оно что? Ну надо же, прямо как в кино!
Хозяин ресторана, всё ещё удивлённый, захлопал глазами.
— Но, чтобы владелец Dream Entertainment... Значит, племянник и правда невероятный человек. Ох, теперь мне даже стыдно, что я всё это время сомневался, не врёт ли он.
Директор так и не мог вымолвить ни слова — с отсутствующим видом он лишь кивал головой. Затем он беспокойно посмотрел на меня и, чуть повысив тон, спросил:
— Но если Джей настаивает, чтобы я пришёл...?
«Я ведь правда могу прийти?» — говорил его взгляд, и я кивнула в ответ.
— Конечно. Вы же для него на первом месте. Если вы не придёте, он очень расстроится. И тётя, и Тон Мин тоже. Вы ведь придёте?
Директор закивал так сильно, что голова чуть не оторвалась.
— Да, да. Приду. Обязательно приду. Что бы ни случилось — приду. Обязательно приду!
Накануне прослушивания, после окончания спектакля, я остался на пустой сцене, чтобы ещё немного позаниматься. К счастью, Хён Джун остался со мной до конца и наблюдал за моей игрой. Мы примерно уловили характер, манеру речи и движения роли, и он дотошно указывал на каждую деталь — так что время пролетело незаметно, и уже приближалась полночь. Для меня это была всего лишь пара десятков минут практики, а на самом деле прошло несколько часов. И я бы этого даже не заметила, если бы Хён Джун не остановил меня.
— Хватит, иди отдыхай. Завтра прослушивание, будет смешно, если ты свалишься от переутомления.
Я хотел ответить, что совсем не устал, но, увидев его твёрдый взгляд, кивнул. Тогда он достал из кармана мятый салфетку и протянул мне, указав пальцем на лицо:
Только тогда я заметил, что мой лоб мокрый от пота, который уже стекал по шее. Я вытирал лицо салфеткой, которую он мне дал, и услышала вопрос, полный беспокойства:
— Ты из-за этого так переживаешь?
Я поднял на него недоумённый взгляд, и он, помедлив, заговорил:
— Подумал, может, ты боишься, что не получишь роль.
Это был тот же вопрос, который он задавал, когда я впервые получил роль в труппе. Я ответил так же, как и тогда:
— Нет. Меня беспокоит только то, что я могу сделать недостаточно хорошо.
Но тогда он просто отмахнулся смехом, а сейчас в его глазах всё ещё читалась тревога.
— Прости, я не сомневаюсь в тебе, просто... я слышал от режиссёра Чона, что на завтрашнем прослушивании, возможно, появится сильный кандидат на эту роль. И подумал, может, ты переживаешь из-за этого.
— К тому же в последние дни ты казалась слишком уж зацикленной на этом. До такой степени, что выглядишь почти отчаянным.
Отчаянный. Может, он и прав. Если подумать, это был единственный шанс, который дал мне тот придурок. Но даже если я провалюсь, возможно, я смогу найти что-то другое, если действительно захочу. Может быть, даже удастся уговорить его поставить меня на спектакле на этой маленькой сцене.
Но теперь я хочу большего. Места, где больше, где суетливо крутятся камеры и оборудование. Я хотел оказаться в центре съёмочной площадки — места, которое для меня привычнее сцены. И вместе с желанием просто играть во мне поселилось желание признания. Возможно, я и упражнялась до изнеможения именно из-за этого чувства страха.
Я сделал всё, что мог, как главный герой фильма режиссёра Чона. Но боялся, что в итоге услышу приговор: «у тебя нет таланта». Боялся, что, провалив прослушивание, подтвержу слова того придурка — что я не создан для больших успехов. А ещё с одной стороны меня мучило сомнение: а вдруг я просто недостаточно старался? Но я не стал произносить вслух то, что поднималось у меня внутри.
— Кто-то уже ходит и хвастается, что я скоро появлюсь в этой дораме. Так что я просто обязан пройти.
Когда я небрежно ответил, он фыркнул и спросил, кто же это.
Я легко выговорила это обращение, подобрал с пола пьесу, истрёпанную, как тряпка, и помог ему прибраться на сцене. Когда мы вышли из театра, было уже за полночь — дата сменилась. Но чёрное небо, в отличие от цифр на календаре, всегда оставалось одним и тем же. Я на мгновение закрыл глаза под прохладным ветром, остужая пот, и сзади раздался голос вышедшего следом Хён Джуна — он запер дверь и пожелал мне удачи на завтрашнем прослушивании. Я поклонился и, когда он уже собрался уходить, окликнул его:
Он обернулся, и я легко спросил:
— Вам не было страшно проживать жизнь того героя, пусть даже понарошку? Столкнуться с реальностью, где, сколько бы ты ни старался, в итоге осознаёшь, что таланта у тебя нет?
— Было страшно, — ответил он так же легко, как и я, и усмехнулся. — Мне тоже хотелось умереть.
— Но знаешь, что бы ни случилось, как бы ни было велико отчаяние — оно никогда не пересилит желание делать то, что любишь. Даже если со временем отчаяние уйдёт, и ты привыкнешь к реальности, желание, стремление останутся с тобой навсегда.
Он на мгновение задержал взгляд в пустоте, будто подбирая слова, и смущённо улыбнулся.
— Наверное, это можно назвать страстью? Даже когда реальность разочаровывает и кажется, что ты всё бросил, по-настоящему любимое дело никуда не уходит. Оно остаётся как привычка, о которой ты продолжаешь думать. И когда боль немного утихает, ты думаешь: «А что же ещё я буду делать?» — и снова берёшься за него. На самом деле у меня нет никакой великой веры.
Слова звучали забавно, но я не засмеялся — возможно, потому что улыбка на его лице стала горьковатой.
— Но все говорят, что в жизни нет правильного ответа. Выберешь ли ты самоудовлетворение или реальность — сожаления и боль останутся в любом случае. Остаётся только упрямо двигаться вперёд по выбранному пути.
Он снова повернулся ко мне и легонько хлопнул по плечу:
— И, судя по тому, что я видел, ты сделал всё, что мог, и сделал это упрямо до конца. Если получишь роль — потом угостишь.
Он свернул в переулок и скрылся из виду, а я ещё некоторое время стояла на месте. Наверное, его последние слова означали, что я выложился по полной, но я не был в этом уверен. Чем сильнее росло во мне желание, тем сильнее становилось нетерпение от осознания собственного несовершенства. Наконец я шагнул вперёд и смутно осознал что-то: стандарты, которые я предъявлял к самому себе, выросли. Желать чего-то — это вызывало тревогу и беспокойство, но в то же время это было удивительное ощущение, и оно точно не было плохим.
Место прослушивания находилось так же легко, как у Хансу, и заблудиться было невозможно. Поэтому я специально не поехал на машине менеджера. Я сказал, что знаю дорогу, но на самом деле я просто не хотел видеть двух человек, которые сидели бы рядом и дрожали сильнее меня. Я сообщил им, что время прослушивания изменилось, и сказал, что они могут приехать к тому времени, когда результат уже будет известен.
И вот я отправился на прослушивание один, без менеджера, и передо мной предстала картина, чем-то похожая на ту, что была с Хансу. Люди, уже получившие номерки, сидели в ожидании, а в дальнем конце длинного коридора виднелись те, кто пришёл заранее на другие прослушивания, запланированные на вторую половину дня. Но в отличие от Хансу, таких пришедших заранее было всего два-три человека.
Конечно, приходить слишком рано — смешно, но если учесть, что чем важнее роль, тем позже назначают прослушивание, то сегодняшний день был важнее того, когда я был с Хансу. Однако готовящихся заранее было мало. Я остановился у двери, разглядывая объявление о порядке прослушиваний.
Следующей после моей роли шла роль друга главного героя. Это была та самая роль, на которую претендовал «напиточный парень», который смеялся надо мной в кабинете начальника Пак. А значит, на неё придут актёры не менее известные, чем он. Возможно, они сейчас сидят в своих машинах и злятся на то, что им приходится проходить прослушивание, как вон тому парню с напитком.
Может быть, поэтому на моё собственное прослушивание тоже ещё не пришло много людей. Я подумал, не страдают ли они все тем же звёздным синдромом, что и тот парень, взял номерок и сел на любое свободное место. Но атмосфера была странной. У большинства были мрачные лица. «Что такое?» — я огляделся повнимательнее.
И правда — почти все были не просто напряжены, а скорее мрачны: хмурились или вздыхали. За исключением одного человека. Он единственный внимательно читал сценарий — не до такой степени, чтобы он превратился в тряпку, как у меня, но явно успел изучить его довольно основательно. И сейчас он тоже был полностью сосредоточен на тексте, поэтому его лицо выглядело вполне спокойным. Только вот почему-то казалось, что я уже где-то видела это лицо. Я пристально смотрела на него, когда чьё-то тихое ворчание рядом отвлекло моё внимание.
— А, чёрт. Он и правда пришёл. Говорили же, что он, может, и не явится...
Кто-то спросил у мужчины лет тридцати с небольшим, похожего на менеджера, и тот в ответ вздохнул:
— Хах, я слышал, что он может не прийти. Чёрт, зря только деньги на угощения потратили...
Оба с досадой указали на того самого парня, который усердно читал сценарий. И тут я наконец понял — это тот человек, о котором говорили режиссёр Чон и «напиточный парень». Тот, из-за которого режиссёр Чон извинялся, что я, возможно, не получу роль, и тот, из-за кого «напиточный» смеялся над тем, что я вообще претендую на эту роль. Мне стало любопытно. Я повернул голову и спросил у соседа, который всё ещё вздыхал о потраченных на угощения деньгах.
— Кто этот человек? — спросил я.
Оба одновременно посмотрели туда, куда я указывал, а затем уставились на меня с одинаково недоумённым видом.
— Кто? Ты что, не знаешь Ким Джи Хона?... — сказали они.
— Его зовут Ким Джи Хон? Он известный актёр?
Они на мгновение оглядели меня с ног до головы, а затем спросили с подозрением:
Что за ерунда. Когда я просто молча на них посмотрел, они, решив, что я не шучу, переглянулись и, всё ещё не веря, принялись объяснять:
— Он же очень известный киноактёр. Конечно, в основном снимался в ролях второго плана, но играет блестяще, и в последнее время стал получать и главные роли.
А, ну да, известный. Не зря же лицо показалось знакомым. Я мысленно согласилась, и тут раздался тяжёлый вздох — стало ясно, почему все пришедшие на прослушивание были в отчаянии.
— К тому же, когда этот роман экранизировали в фильм, именно он исполнял эту роль.
На уроках актёрского мастерства мы как-то смотрели два фильма с одинаковым названием. И не только названием — сюжет тоже совпадал. Это были оригинал и ремейк, снятые с разницей в несколько десятков лет. Преподаватель показал их, чтобы объяснить, как по-разному можно сыграть одну и ту же роль.
Забавно, но говорят, что даже когда режиссура в ремейке фильма была лучше, люди всё равно отдавали предпочтение оригиналу. Причина в том, что актёр в оригинале сыграл настолько хорошо, что зрители олицетворили его с этим персонажем. То есть роль настолько прочно ассоциировалась с этим актёром, что в ремейке его воспринимали всего лишь как дублёра.
Конечно, бывало и наоборот. Иногда актёр в ремейке играл лучше, и он заново закреплялся в сознании людей как тот самый персонаж. Но такие случаи, говорили, редки. Я подумал, что это правда. Если образ предыдущего актёра уже глубоко укоренился, изменить это непросто. Тем более если он ещё и играл блестяще.
Для меня такой человек был худшим противником, чем тот, кто за деньги перетягивает всех судей на свою сторону, но были и свои плюсы. Из-за того, что треть пришедших на прослушивание не являлась, а ещё треть просто уходила, время ожидания заметно сократилось. Поэтому, хотя наши номера не должны были идти вместе, в итоге остались только он и я. Удивительно, но он тоже пришёл один, без менеджера, и, увидев меня, первым заговорил с лёгкой, располагающей улыбкой:
— Похоже, вы тоже пришли один?
Я кивнул, и он, будто только этого и ждал, присел рядом со мной. Затем, пристально глядя на моё лицо, спросил:
— Я не очень разбираюсь в телевидении, так что можно спросить, в каком сериале вы снимались?
Он, казалось, был старше меня на 3–4 года и выглядел довольно прямолинейным. Раз уж спрашивает так открыто...
— Просто мне показалось, что я вас совсем не узнаю.
— Всё верно, вы меня и не могли узнать. Я ни разу не появлялся на ТВ.
Услышав это, он слегка удивлённо распахнул глаза.
— Ого, видно, у вас огромный талант.
Честно говоря, если говорить только о таланте, он вроде неплох, но... вряд ли это можно назвать чем-то выдающимся.
— Не такой уж я и выдающийся. Просто более-менее неплохо.
Услышав это, он с забавным любопытством чуть подался корпусом в мою сторону.
— Тогда, может, у вас есть среди судей кто-то свой, кому вы доверяете?
— Сколько человек? А, кстати, у меня тоже один есть.
Он поспешно заговорил о себе, почесав затылок.
— Я недавно сменил агентство, и наш директор рвётся продвинуть меня на телевидение. Плюс у меня были контракты с телекомпанией М... В общем, играть ту же роль по новой — не самое интересное, но раз велено, придётся подчиняться. А у вас?
Только вот мой директор, наоборот, изо всех сил пытается не дать мне пробиться. Не зная моих обстоятельств, он, обрадовавшись, первым протянул мне руку для рукопожатия.
Он энергично пожал мою ладонь и рассмеялся довольным смехом.
— Как же приятно познакомиться. Я ещё когда заходил сюда, все на меня так волками смотрели, прямо ненавидели, что ли, я сидел один сценарий читал и немного побаивался. Ха-ха, а вот вы, Тхэмин, на меня хоть не зыркал.
— А, не знал, кто... Ого? Правда?
Он снова удивлённо вскинулся и ещё больше обрадовался. В его суетливой манере было что-то от старой версии Хансу. Неужели у всех гениев актёрского мастерства такой характер? Пока я размышлял об этом, он заговорил уже более спокойным, без смеха, голосом:
— Кстати, ты ведь новичок, но пришёл сюда не просто из-за таланта, правда? Я не люблю тех, кто плохо играет.
Он усмехнулся уголками губ, но по глазам было видно — он говорит серьёзно. «Ага, значит он из тех, кто улыбается, но говорит напрямик», — подумал я и равнодушно ответил:
— Я тоже не люблю. Особенно тех, кто долго играет, а приходит сюда только благодаря связям.
В тот же миг его глаза блеснули, и он хлопнул меня по плечу так, что раздался звонкий звук.
— Ха-ха! Ты мне нравишься! Давай после всего выпьем...
Он, уже забыв, что мы соперники, собрался было назначить ненужную встречу за выпивкой, но, к счастью, ведущий вызвал нас двоих — последних оставшихся.
Судей было четверо. Прослушивание заключалось в том, чтобы сыграть одну из восьми сцен из заранее выданного сценария — ту, которую укажут. Можно было читать по сценарию, но, если только ты нарочно не хотел показать, что не подготовился, само собой разумелось, что нужно учить наизусть.
Первым начал Ким Джихон. Честно говоря, я бы солгал, если бы сказал, что не был удивлён. Постановка голоса, мимика, движения — всё было безупречно: он полностью перевоплотился в сотрудника Национальной разведки, став совсем другим человеком, не похожим на себя настоящего. Реплики партнёра зачитывал ведущий монотонно, как учебник, но даже это не мешало Джихону сохранять полную погружённость в роль.
По сравнению с этим я мог отыграть только персонажа, похожего на меня по характеру, — разница была как между небом и землёй. Поэтому, когда его выступление закончилось и настала моя очередь, настроение немного упало. Не то чтобы я испугался его игры, просто трактовка характера и атмосфера роли, которую я задумал, почти полностью совпали с его. Похоже, он тоже понял роль так же, как и я. «Чёрт, надо было выступать первым.» — пробормотал я про себя и начал играть свою сцену.
После того как оба выступили, четверо судей, которые ставили оценки скрыто друг от друга, начали перешёптываться и о чём-то совещаться. Кто-то выглядел раздражённым, будто ему было лень, но, казалось, режиссёр Чон взял инициативу на себя и активно кого-то в чём-то убеждал. По идее, прослушивание должно было закончиться после одного тура, и я уже стоял в недоумении, что происходит, как вдруг Ким Джихон шепнул сбоку:
Я мельком взглянул на него, и он сделал полшага ко мне, повторив вопрос:
— Серьёзно, новичок? Ты же отлично играешь.
И даже подчеркнул: «Честно-честно». Но мне это прозвучало как насмешка. *Ты шутишь? Ты же играл лучше. Я хотел было огрызнуться, но, поняв, что он сказал это без злого умысла, просто коротко ответил:
Мне показалось, что он на мгновение застыл, а затем я перевёл взгляд вперёд. Совещание, видимо, закончилось, и режиссёр Чон заговорил первым:
— Оба вы хорошо подходите под образ, который я ищу для этой роли. Считайте, что в финале остались вы двое... Поэтому я хотел бы посмотреть на вашу игру ещё раз.
Он говорил с лёгкой улыбкой, но мне почему-то показалось, что он насильно создал дополнительную возможность ради меня. Ведь если оба показывают один и тот же образ, то игра у актёра рядом со мной явно лучше. Наверное, ему просто неудобно отсеивать меня вот так сразу, вот он и даёт ещё один шанс. С этой мыслью я принял предложение с благодарностью. Однако на этот раз условия изменились.
— Ах да, чтобы получше оценить ваше актёрское мастерство... кхм-кхм, на этот раз сыграйте друг для друга роли партнёров.
Услышав это, я понял замысел режиссёра Чона. Похоже, он подумал, что если у меня будет достойный партнёр, то я либо сыграю лучше, либо хотя бы буду выглядеть убедительнее. Прямо так и старается ради меня. Чувствует ответственность, что ли?
— «В прошлый раз первым выступал Ким Джихон, так что теперь пусть начнёт Ли Тхэмин», — сказал один из судей, слегка нахмурившись с недовольным видом. Ему, видимо, не нравилось, что приходится смотреть ещё один тур, и, скорее всего, он был из тех, кто проталкивал Ким Джихона. И он объявил, какую именно сцену нужно сыграть.
Мне было всё равно — я пришёл на прослушивание, так что это нормально. Но проблема была в Ким Джихоне. В сцене, которую я должен был играть, партнёром выступал друг главного героя. Он попросил минуту, пристально вчитался в сценарий, а затем просто бросил его на пол. Тот недовольный судья спросил: «Вам не нужен сценарий?», на что Джихон усмехнулся и ответил:
И он действительно не только выучил всё наизусть, но и продемонстрировал блестящую игру, серьёзно и правдоподобно реагируя, как настоящий партнёр по сцене. Замысел режиссёра Чона, наверное, был в том, чтобы выставить меня в выгодном свете, но вышло ровно наоборот. Однако на душе у меня было спокойно.
До прослушивания меня мучило беспокойство: а не было ли моих стараний недостаточно? Может, нужно было сделать что-то ещё? Но когда я на самом деле прошёл через это прослушивание, я словно смутно понял. И реальный уровень моего актёрского мастерства, и тот факт, что я сделал всё, что мог.
Поэтому, закончив сцену, я впервые улыбнулся открытой улыбкой. Режиссёр Чон, увидев меня таким, опустил взгляд с каким-то странным выражением лица. Он задумчиво постучал пальцами по столу, и только когда его окликнули сбоку, словно очнувшись, поднял голову.
— А, хорошо, я всё посмотрел. Тогда теперь наоборот... хм, какую сцену взять... — пробормотал он, перелистывая сценарий, но судья, который поддерживал Ким Джихона, перебил его:
Услышав это, режиссёр Чон быстро перелистнул сценарий и тут же нахмурился.
— А что такое? Часть для Ли Тхэмина вы выбрали, режиссёр Чон, так что теперь моя очередь выбирать, разве нет?
Когда тот резко возразил, режиссёр Чон замолчал, но его лицо всё ещё было искажено недовольством. Причина была проста: в третьей сцене партнёром, которого мне предстояло играть, была женщина. Воздушная, хрупкая, как стекло, женская роль. Судья, поддерживающий Ким Джихона, видимо, верил, что если я сыграю эту роль, моя плохая игра сразу станет очевидной, и он обратился ко мне:
— Ну что ж, Ли Тхэмин, я дам тебе время посмотреть сценарий. Читай быстрее. Конечно, сразу выучить наизусть не получится, так что можешь просто читать по бумаге...
Он вопросительно приподнял брови. Все — включая Ким Джихона — с удивлением уставились на меня. Я мельком взглянул на сценарий на полу и ответил:
— Я уже выучил всё перед прослушиванием.
Конечно, я выучил. Потому что это был тот самый метод, который я услышал, когда впервые пришёл к Хёнджуну.
— Хорошо. Сейчас я научу тебя одному методу. Хорошему способу найти правильный ответ. Но методу очень грубому.
«Ты смотришь на роль с точки зрения оппонента. Как чтобы увидеть себя, нужно смотреться в зеркало, так и чтобы объективно взглянуть на эту роль, ты должен посмотреть на неё как на роль своего партнёра. Но для этого тебе нужно в совершенстве освоить и роль партнёра тоже. Справишься? Это окольный путь, так что времени уйдёт много, и сил понадобится в несколько раз больше».
Я, разумеется, кивнул. Если есть способ, то какая разница, что времени уйдёт много и сил потребуется в несколько раз больше?
Это было на третьем дубле, когда я играл роль партнёра Хёнджона. Как он и говорил, когда я встал на место своего персонажа-оппонента, мне стало многое видно, чего раньше я не замечал. Но это было возможно только потому, что Хёнджон, который ради меня играл роль сотрудника Национальной разведывательной службы, относился к этому серьёзно. Особенно он каждый раз, когда мы репетировали этот третий дубль, трясся плечами, едва сдерживая смех. А когда наконец договаривал реплики до конца, то валился на пол и катался.
«Кха-ха-ха, это просто умора! За всю свою жизнь впервые вижу человека, который так плохо играет, но при этом держится до самого конца с серьёзным лицом! Ы-ха-ха-ха!»
Он хохотал, колотя кулаками по полу, а потом, вытирая слёзы, поднял вверх большие пальцы обеих рук.
«Это просто невероятно. Правда, круто. Играть с такой наглостью, без капли стеснения — вау, аж слёзы текут. И при этом невероятно старательно... Кх-кхык, под конец мне даже начало казаться, что твоя игра звучит совершенно естественно!»
Я никогда не учился играть женские роли и понятия не имел, как это делать, но я старался как мог — а реакция была вот такой, и в тот день я чуть было не убил человека. Я и сам знаю, что мой голос звучал смешно. Но я же играл женщину. Как ни крути, даже у женщины с самым низким голосом он вряд ли был бы таким, как у меня. Поэтому я повышал его, и единственное, в чём я был виноват, — это в том, что представлял себя женщиной и старался соответствовать в выражении лица и движениях. Как ни крути, стыдно было по-человечески.
Но, как и хвалил меня Хёнджон, я наглый тип. Поэтому, исполняя женскую роль в паре с Ким Джихоном, я, естественно, играл с той же наглостью, что и на репетициях. Раз я выучил все реплики наизусть и к тому же всерьёз взялся за женскую игру, все поначалу выглядели удивлёнными. Правда, вскоре они превратились в статуи — застыли на месте.
Трое судей так и не смогли закрыть рты, приоткрыв их в изумлении, а режиссёр Чон хотя бы рот закрыл, но зато, казалось, перестал дышать. Проблема была в Ким Джихоне.
— Вы должны мне верить. Да ведь?
Я вложил в голос всю искренность, пытаясь развеять недопонимание сотрудника Национальной разведывательной службы. Но я же хрупкая женщина. Я приложил руку к груди и с мольбой посмотрел на партнёра. А Ким Джихон, который должен был произносить реплику следом, с самого начала странно скривил лицо и никак не мог вымолвить ни слова вовремя. Даже когда слова вырывались, голос звучал сдавленно, будто что-то мешало, и выходили какие-то хрипы. И в этот раз, как обычно, он открыл рот лишь спустя долгое время. С лицом, которое постепенно краснело всё сильнее.
Сказать всего одну фразу — и столько времени. Я, разумеется, сразу выдал свою реплику:
— Правда? Ах, вы ведь не просто так, по-дурацки это говорите, да?
В конце вопроса я чуть повысил голос. Лицо Ким Джихона уже не просто странно перекосилось — оно исказилось до неузнаваемости. В таком состоянии он снова долго тряс плечами, еле сдерживаясь, и наконец раскрыл рот:
— Не по-дурацк... Пфт, ык... Не, не дурацки...
Почему он такой? Словно его заразила фальшивая нота от директрисы Элис. Дальше он уже забыл про всякую игру — только и делал, что кое-как выдавливал из себя реплики, и его прослушивание закончилось только через десять минут. А ведь текст был всего на три минуты.
Наше прослушивание под последним номером наконец завершилось. Судьям нужно было выставить оценки и провести совещание, а нам, ожидающим, полагалось бы смотреть на них с напряжением. Но ситуация была совсем иной. Один из актёров, который должен был нервничать, сидел на полу и вздрагивал плечами. От смеха.
«Кх-кхык, с серьёзным лицом делать вид, будто всё нормально, — это так смешно... Кх-кхык, а то, что ты делаешь это так усердно, — ещё смешнее... Ы-ххы-ххык».
Под конец он издавал звуки, непонятно было — смеётся он или плачет, и, забыв, что находится на прослушивании, буквально рыдал. Но и состояние судей, которым следовало бы его отчитать, было не лучше. Двое, которые изначально не имели к нам никакого отношения, отворачивались и пытались успокоиться, а режиссёр Чон, глядя на моё лицо, изо всех сил сжимал губы и с трудом сдерживал смех.
Можно было подумать, что я специально так погрузился в женскую роль, чтобы помешать игре партнёра, — до такой степени это могло показаться преднамеренным. И действительно, нашёлся тот, кто так и думал. Единственный, кроме меня, кто не смеялся. Только тот судья, который проталкивал Ким Джихона, застыл с потрясённым лицом. Видимо, для него было шоком, что Ким Джихон провалил прослушивание так безнадёжно. Среди приглушённого смеха присутствующих он резко уставился на меня.
— Эй, ты, как тебя зовут? А, Ли Тэмин. Ты случайно не специально так сыграл?
— Вряд ли я стал бы делать это специально.
Режиссёр Чон перебил его, вмешавшись в разговор. Выражение его лица всё ещё было странным от сдерживаемого смеха, но он обратился к оппоненту совершенно чётко:
— Вы ведь знаете, что второй этюд был импровизацией, решённой на месте. И к тому же для Тэмина.
Он повернулся ко мне, но тут же отвернулся, будто боясь, что снова рассмеётся. Однако только прочистив горло несколько раз, он наконец смог продолжить:
— А указание сыграть третий этюд дали вы сами, не так ли?
Тот, кому нечего было возразить, плотно сжал губы, но затем ткнул в меня пальцем и разразился недовольством:
— Но если он играет так смешно, что тогда прикажете делать? По-моему, это выглядит только как попытка помешать Ким Джихону.
Режиссёр Чон кивнул и добавил:
— Но в моих глазах это выглядит не как попытка помешать кому-то, а как желание выложиться по полной. И кто стал бы специально учить наизусть чужие реплики и заранее репетировать? Да ещё ради теста, о котором даже не объявляли?
— Я согласен с режиссёром Чоном.
Того, кто поддержал режиссёра Чона, оказался Ким Джихон, который как раз вытирал слёзы, набежавшие от смеха. Он поднялся с места и, всё ещё улыбаясь, указал на меня:
— Я тоже не вижу здесь умысла помешать мне. Я играл с ним в паре, и могу сказать точно — Ли Тэмин просто погрузился в свою роль и старался изо всех сил. Единственная его вина в том, что это было слишком смешно… Кх-кхык…
Снова разразившись смехом, он с трудом подавил его и повернулся к режиссёру Чону:
— Если эта роль ещё не утверждена, я бы рекомендовал Ли Тэмина — настолько он выложился на все сто.
Фыркнув. Режиссёр Чон, услышав слова «женская главная роль», в конце концов скривил губы в улыбке и отвернулся. А судья, который протежировал Ким Джихона, от того, что тот же самый Джихон высказался против него, лишь растерянно вздохнул — похоже, от возмущения.
— Ха, если бы Ким Джихон сам высказал недовольство, тогда появился бы повод для повторного прослушивания.
Сказав это с полусдачей, он созвал всех судей в одно место. Похоже, они собирались принимать окончательное решение, и ведущий вывел нас из зала. Однако все, видимо, хотели высказаться, и ещё до того, как мы вышли, они уже собрались в кружок и начали обсуждать.
Я сел на стул в комнате ожидания и уставился на дверь, которая должна была снова открыться. То, что в конце игры Ким Джихона сбил смех и он не смог показать себя в полную силу, — это все понимали. Значит, баллы, конечно же, будут выше у Ким Джихона. Выходит, я провалил прослушивание, но, наверное, потому что ещё до начала я уже был к этому равнодушен, сердце не болело и обиды не было.
Наверное, потом, когда меня уволят из компании, я почувствую некоторую досаду. Так я сидел без особых мыслей, но вдруг почувствовал на коже щекочущий взгляд и повернул голову. Ким Джихон, сидевший через одно место от меня, пристально смотрел на меня. Даже если я не особенно расстроен из-за провала на прослушивании, я ведь тоже человек и не могу смотреть на человека, который меня провалил, с добрыми глазами.
Холодно бросил я, и он, пристально разглядывая меня, открыл рот:
Я же говорил, что новичок. Мне лень было отвечать, и я уже хотел отвернуться, сказав просто «да», как его голос, понизившись до бормотания, продолжил:
— Когда ты произносил реплики женской роли, была заметна неловкость и свойственная новичку неумелость, но в роли сотрудника Национальной разведывательной службы этого совсем не было.
Он поднял глаза и улыбнулся с любопытством:
— Наверное, если бы ты не показывал женскую роль, я бы так до конца и не поверил, что ты новичок. Роль в разведке выглядела очень привычно и естественно — будто играл человек с многолетним стажем.
Мне показалось странным, что он говорит об очевидных вещах с таким удивлением, и я ответил:
Но он, напротив, посмотрел на меня ещё более странным взглядом. И тихо пробормотал:
— Не всё можно натренировать репетициями.
Что ты имеешь в виду? Я хотел спросить, но вдруг из-за двери послышались громкие голоса. Слов было не разобрать, но казалось, будто внутри кто-то ссорился — слышались выкрики. Я не мог точно понять, но было ясно одно: кричит не режиссёр Чон. Значит, кто-то из других судей повысил голос. Неужели режиссёр Чон настаивает на моей кандидатуре? Мне пришло в голову подозрение, но я тут же подумал, что это вряд ли. Даже если бы он чувствовал себя передо мной виноватым, это ведь его дорама, и вряд ли он станет отдавать роль просто по доброте душевной.
— Ты говорил, что не снимался в телевизионных проектах, а что-нибудь другое снимал? Это твой первый опыт?
Внутри голоса становились всё громче, но Ким Джихон, будто не замечая этого, продолжал сыпать вопросами, сосредоточив внимание только на мне.
— И сколько точно ты уже учишься актёрскому мастерству? Год?
На этот раз он замолчал, и я наконец повернул голову, прислушиваясь к звукам, доносившимся изнутри.
«Это немыслимо! Зачем же он подавал заявку на...»
«Всё возможно! Если хорошо получится, можно и поменять...»
Я навострил уши, пытаясь разобрать обрывки громких фраз, долетавших оттуда. Из-за чего они так спорят? К тому же голос, доносившийся сзади, похоже, принадлежал тому самому судье, который проталкивал Ким Джихона. Голоса режиссёра Чона по-прежнему не было слышно, что лишь усиливало моё любопытство, как вдруг сбоку снова раздался вопрос:
— Всего лишь меньше полугода... Значит, у тебя действительно нет ни одной работы в активе?
Я повернулся на его посерьёзневший голос и ответил:
— Один фильм я снял. Как раз тот, что делал режиссёр Чон.
— А, вот оно что, режиссёр Чон. И какую роль ты там играл? Не главную же... Эй? Неужели?
Похоже, его осенило, и он широко раскрыл глаза от удивления. Меня больше волновали переговоры за дверью, и его вопросы уже начали раздражать, но на этот раз я не мог пропустить его слова мимо ушей.
— Роль персонажа, который кончает с собой? Это ведь та самая?
Откуда он знает? Фильм ведь ещё не вышел. По моему молчанию он понял, что угадал, и криво усмехнулся.
— Один из моих друзей — журналист в киножурнале. Я слышал от него про этот фильм. Говорил, что там есть актёр, который вроде бы играет неловко, но в некоторых сценах, особенно в сцене самоубийства, выдаёт игру, от которой мурашки по коже, — так реалистично.
Мы же уже представлялись раньше. Я уже хотел сказать, что он, наверное, забыл, но он помнил.
— То, что было раньше, — это было знакомство на прослушивании, а это — настоящее знакомство. Давай поддерживать связь, даже если один из нас провалится.
В его голосе слышалась искренность, и я отказался от мысли ответить, что если я провалюсь, то не собираюсь с ним встречаться. Вместо этого я протянул ему руку, как он и хотел. Он крепко сжал мою ладонь, энергично встряхнул и улыбнулся:
— У меня широкие связи в киноиндустрии, так что если будешь со мной дружить, это обязательно пригодится.
Прости, но если я провалюсь, я не планирую с тобой дружить...
Звук открывающейся двери прервал мои мысли, и я повернул голову. Ведущий жестом пригласил нас войти.
Я встал на то же место, где выступал, и посмотрел на судей. Никаких ожиданий не было. Я уже знал, кто показал себя лучше, и обиды не чувствовал. Наоборот, больше всего меня беспокоило, как потом успокоить нытьё моего менеджера и Хансу.
«Как я уже говорил, вы оба идеально подходите под тот образ, который я себе представлял, и сыграли лучше всех».
Режиссёр Чон первым открыл рот и начал с похвалы в наш адрес. Я подумал, не делает ли он это, чтобы смягчить удар для того, кого отвергнут, но гораздо сильнее было желание, чтобы он просто поскорее сказал результат. Потому что выражение лица судьи, сидевшего посередине, было странным.
Человек, который на протяжении всего совещания громче всех спорил, теперь сидел с плотно сжатыми губами, не скрывая недовольства. Зато судья, который продвигал Ким Джихона, наоборот, улыбался уголками губ. Судя по тому, как он радовался, казалось, что роль достанется Ким Джихону, так почему же эти двое недовольны? В этот момент режиссёр Чон , затянувший паузу, повернулся ко мне.
«Итак, мы приняли решение. Эту роль исполнит Ли Тхэмин».
Что? Он улыбнулся мне, но я настолько растерялся, что даже выдохнуть не мог — не ослышался ли я? Я? Меня выбрали? Словно подтверждая это, режиссёр Чон повернулся к Ким Джихону.
«А Ким Джихон… как жаль, но от этой роли вам придётся отказаться. Однако…»
Я перебил его и сделал шаг вперёд. И нахмурился, как те двое судей, что сидели с недовольными лицами.
«Он сыграл лучше меня. Так почему же выбрали меня?»
От моего холодного голоса Чон на мгновение опешил, но затем его губы изогнулись в усмешке — будто его что-то позабавило.
«Верно. Ким Джихон сыграл лучше. Именно поэтому мы и решили отдать эту роль вам, Ли Тхэмин».
Что за абсурд? Я едва не закричал вслух, сам того не заметив. Но тут кто-то схватил меня за руку. Я обернулся — это был Ким Джихон с невозмутимым лицом. Он потянул меня обратно, на место.
«Давайте дослушаем режиссёра Чона до конца».
Тот, кому следовало бы злиться больше меня, сам меня останавливал — пришлось закрыть рот. Чон , несмотря на то что я явно выглядел недовольным, напротив, улыбнулся ещё шире.
Спросил он шутливо, будто прося разрешения, и перевёл взгляд на Ким Джихона.
«Ким Джихон сыграл лучше. Но мы не могли выбрать его, потому что у него есть кое-что, что он сыграл ещё лучше, чем эту роль. А именно — роль друга главного героя, которую он исполнял как партнёр Ли Тхэмина. Не хотите попробовать сыграть эту роль?»
Ким Джихон, который всё ещё держал меня за руку, действительно удивлённо переспросил: «Что?» — громко, с явным изумлением. Только тогда я понял, почему лицо судьи, поддерживавшего Джихона, было таким радостным. Ведь роль друга главного героя — это вторая по значимости роль после самого главного героя. В этот момент голос Чон , который немного успокоился, продолжил:
«На самом деле прямо следом будет прослушивание на эту роль. Там есть люди, которые специально пришли на пробы, так что я должен посмотреть и их игру, но я уже мысленно остановился на Ким Джихоне. И, кажется, другой член жюри тоже так считает».
Кто этот «другой» — было ясно всем без слов.
«Он даже не репетировал заранее — просто прочитал один раз и запомнил, и уровень игры был настолько высоким… Думаю, кем бы ни были артисты за дверью, они вряд ли превзойдут Ким Джихона. Поэтому я хочу заранее уточнить: вы готовы взять на себя роль друга?»
Последовал твёрдый ответ, и Ким Джихон улыбнулся, сверкнув зубами.
«Мне это нравится, иначе я просто думал, что мне надоест играть одну и ту же роль снова и снова.
Участники прослушивания выходили через другой выход и сразу расходились, но Ким Джихону пришлось возвращаться в зал ожидания. Однако на его лице, несмотря на необходимость проходить ещё одно прослушивание, расплылась улыбка. И благодаря тому, что он упорно не отпускал мою руку, я тоже вместе с ним направился в зал ожидания.
Впрочем, у меня и самого была причина туда идти. Там меня должны были ждать мой менеджер и Хансу, которые опоздали из-за того, что я неправильно сказал им время. Как и следовало ожидать, они стояли у дверей зала ожидания с ошарашенными лицами — видимо, пришли пораньше, узнали, что прослушивание уже закончилось, и теперь ждали меня снаружи, не решаясь зайти внутрь. Увидев меня, они тут же подбежали.
— Тхэмин! Ты что, только сейчас пришёл?! Говорят, прослушивание уже кончилось!
— Ааа! Что же делать, говорят, всё закончилось. Охххх… Почему вы опоздали?
Глядя на них, я вдруг подумал, как же мне повезло, что я получил роль. Если бы я провалился, они бы рыдали в несколько раз громче, чем сейчас.
— Я только что с прослушивания.
— А, ну да, прослушивание… Что?!
— Вы уже прошли? Слава богу. А мы уж думали… Аай!
Хансу, который облегчённо выдохнул, вдруг заметил кого-то рядом со мной и застыл, напрягшись. Чуть поодаль стоял Ким Джихон, который наконец отпустил мою руку — ценой того, что мы обменялись номерами телефонов. Видимо, он отошёл в сторону, чтобы не мешать мне разговаривать со знакомыми. Хансу, не заметив этого, принялся тыкать менеджера локтем и громко шептать — так, что даже Ким Джихон мог услышать:
— Менеджер-ним! Это же Ким Джихон, Ким Джихон!
— Ха… Ну, раз ты уже прошёл прослушивание, это главное. А Ким Джихон, значит… Ох, чёрт!
Удивлённый менеджер тут же ткнул меня в бок.
— Ох, Тхэмин. Рядом с тобой стоит киноактёр Ким Джихон.
— Тхэмин-сси, что же делать? Идите сюда.
Они оба вцепились мне в руки. Я уже собирался стряхнуть их, но Ким Джихон, стоявший впереди, обратился ко мне:
Я сам не заметил, как сжал кулаки. Он смотрел так, будто ждал объяснений, но я лишь указал подбородком внутрь помещения.
— Вам ведь сначала нужно получить номер, разве нет?
Верно, номер. Пробормотав это, он развернулся и жестом изобразил, будто пьёт из рюмки.
— Мой номер ты знаешь? Позвони, когда выпьешь. Впрочем, когда начнутся съёмки, будем часто пить. А, и ещё — у меня есть много друзей, с которыми тебя познакомлю.
Он развернулся и зашёл в зал ожидания, а в тот же миг меня дёрнули за руки с обеих сторон.
— Т-Тхэмин, как так вышло? Ты з-знаком с Ким Джихоном?
— И правда. И он ещё с-сказал, что выпьем вместе?
Поняв, что они не отпустят, пока я не отвечу, я нехотя коротко объяснил:
— Мы просто вместе прошли прослушивание только что.
Тогда они наконец с пониманием кивнули. Но тут же снова пришли в ужас.
— А, познакомились на прослушивании… Ай!
Они не открывали рта, но по их лицам я без труда прочитал вопрос: «Неужели Ким Джихон проходил прослушивание на ту же роль, что и ты?» Я кивнул. Их лица побелели. «Значит, ты провалился?!» — словно говорили их вытянувшиеся физиономии. Мы столько месяцев проработали вместе, что уже могли общаться взглядами и цветом лиц. На этот раз я покачал головой.
Что это за реакция? Глядя на то, как они яростно отрицают, я почувствовал лёгкое раздражение. Я и сам говорил, что он сыграл лучше, но слышать это от других было обидно. Они тоже быстро считали моё настроение по лицу. Оба одновременно отшатнулись назад и понизили голос:
— Ну, мы не то чтобы говорим, что это невозможно…
С мрачным предчувствием, что когда-нибудь я ударю этих двоих и буду кормить их рисом с бобами¹, я взглядом указал на дверь, за которую вошёл Ким Джихон.
— Режиссёр захотел предложить ему другую роль.
¹ *кормить рисом с бобами* — корейское выражение, означающее примерно «посадить на диету из риса и бобов», т.е. дать понять, что провинился, или в шутку — «проучить».
«Какая роль?» — спросили они с недоумением, но вместо ответа я сам вошёл внутрь. В зале Ким Джихон как раз прикрепил свой номерной значок к груди — «хлоп!» — и уверенно прошёл между ожидающими актёрами. С каждым его шагом взгляды присутствующих устремлялись на него, и гул голосов нарастал. Номерной значок на груди и новая сценарий в его руке — всё было очевидно для любого. Он собирался пробоваться на эту роль.
Кто-то, поражённый, вскочил с места, отодвинув стул. Но Ким Джихон, как и в прошлый раз в зале ожидания, не обращая внимания на взгляды, сел и начал бегло просматривать сценарий. Гул постепенно стих, и люди в молчании уставились на него.
Но теперь, когда звуки стихли, в моих ушах стало ещё шумнее. Словно удивление и потрясение в глазах смотрящих на Ким Джихона громко кричали. И среди них был и менеджер. Я медленно двинулся вперёд. Несколько человек взглянули на меня, но, заметив, что у меня нет номера, тут же отвели взгляд.
Менеджер всё ещё смотрел на Ким Джихона и не заметил, что я приближаюсь. Рядом с ним сидел человек, похожий на его менеджера, который растерянно говорил по телефону и поднялся с места — только тогда менеджер отвёл взгляд от Ким Джихона. И тут же резко бросил своему менеджеру, который только что встал:
— Чёрт, узнай быстрее, в чём дело. Ким Джихон должен был быть на другой роли…
Менеджер повернулся с телефоном в руке, но от менеджера не последовало ни слова. Вместо этого он уставился на меня и плотно сжал губы. Менеджер, видимо, торопился с разговором, не стал больше ничего спрашивать и прошёл мимо меня. Я остановился перед менеджером и бесстрастно посмотрел на него сверху вниз. Его выражение лица постепенно менялось на гневное, и из его уст полился холодный голос.
— Пришёл поприветствовать старшего коллегу по агентству.
При слове «старший коллега» его бровь дёрнулась, словно в судороге. Я медленно обвёл взглядом помещение.
— Вы так сильно переживали за моё прослушивание, что я решил заодно и поддержать вас.
И я намеренно задержал взгляд на Ким Джихоне, который уже углубился в сценарий.
— Переживаю, конечно, что мой конкурент — настоящий актёр-драматик, но уверен, у вас всё получится.
— Блядь, ты сейчас надо мной издеваешься, что ли…?
— Нет. Я серьёзно, сукин ты сын.
Я тихо выплюнул эти слова и слегка наклонился к нему, прошептав:
— У тебя всё получится. У тебя такая рожа, что совсем не похожа на драматического актёра, значит, у тебя наверняка есть офигенный спонсор. Спонсор, который задавит любого драматика. Правда ведь?
Он стиснул зубы и встал с места. Но, видимо, не желая устраивать здесь скандал, он только сверлил меня взглядом и процедил предупреждение:
— Сука, ты где вообще, нахрен…?
Остальное я слушать не стал и просто развернулся. Похоже, он сделал шаг за мной, но, увидев, куда я направляюсь, остановился. Я подошёл к Ким Джихону, который с невероятной сосредоточенностью читал сценарий, и заговорил.
Негромко, но он услышал и поднял голову. Мне было немного неловко мешать его репетиции, но я должен был это сказать.
Ухмыльнувшись, он широко улыбнулся и шутливо ткнул меня кулаком в живот.
— Не переживай. Я никогда не упускал ту роль, которую по-настоящему хотел. И эта роль, кстати, очень интересная.
Я улыбнулся ему в ответ и мельком взглянул на менеджера, который стоял поблизости, словно статуя. И с наслаждением наблюдал, как его лицо, хмурившееся при моих следующих словах, побелело и окаменело.
— С нетерпением жду. Раз я уже получил свою роль, буду ждать вас.
Выйдя с прослушивания, первым делом я отправил сообщение тому придурку:
Рядом со мной менеджер и Хансу наконец начали радоваться тому, что я получил роль, и бурно ликовали.
— Уахахаха, я уж думал, конец — компанию разорим, но как же здорово, что настал такой счастливый день!
— Да, менеджер-ним! Тхэмин-сси получил эту роль, и я тоже… Оххх, я тоже прошёл, настроение просто супер!
— И это ещё не всё! Этот похотливый фотограф, который всё время пытался заполучить твои ню, теперь тоже завяжет с этим делом — так что радости вдвойне!
Этот фотограф завяжет? Я впервые слышал об этом и обернулся к взбудораженному менеджеру.
— Что вы сказали про фотографа?
— А? А, ты ещё не знаешь. Я сам получил сообщение незадолго до того, как мы сюда пришли. Представляешь, кто-то подал в суд на частную ню-сессию, которую проводил этот фотограф, обвинив его в порнографии! Кха-ха-ха!
Менеджер был вне себя от радости, но я не совсем понимал. Я не особо разбираюсь в искусстве, но разве обычно не бывает много таких вещей, как ню-фото? И картины с обнажённой натурой тоже есть.
— Разве работа этого фотографа — не художественная фотография?
Но тогда почему? — хотел спросить я, но, к сожалению, менеджер, похоже, и сам не знал подробностей. Он просто радовался.
— Но на него подали заявление! Уа-ха-ха — я тоже не знаю, но заявление подали! Этот фотограф звонил утром, плакал, говорил, что это чей-то заговор, но всё равно заявление подали! Кха-ха — он фотографировал только тех мужчин, которые ему нравились, и вот — заявление! Уа-ха-ха-ха!
Хансу рядом, хихикая, подливал масла в огонь.
— Снаружи он называет это искусством, но, по-моему, он просто хотел фотографировать мужчин, которые ему нравятся, и оставлять на память. Фух, хорошо, что так вышло.
— Конечно, хорошо! Тхэмин, можешь больше не волноваться. Нюд-сессия с этим фотографом отменяется, так что твоя невинность теперь в безопасности.
Менеджер хлопнул меня по плечу, поздравляя. Конечно, я потерял невинность уже давно… Чёрт.
— Кстати, нам нужно отметить! Куда пойдём? А? В мясной ресторан?
Пока я ненадолго скривил лицо, эти двое уже вовсю обсуждали место для банкета, распаляясь всё больше.
— Или может, рыбу? Сырую рыбу поедим? Хансу, ты что любишь?
— Ого — рыбу?! Рыба же дорогая!
— В такой счастливый день разве это важно! Я сегодня хоть в долги залезу, но всех накормлю! Тхэмин, ты куда хочешь?
Я как раз проверял сообщение от того придурка и коротко ответил:
Их воодушевление погасло мгновенно, словно в топку вылили ведро воды. Я сказал поражённому менеджеру, чтобы он побыстрее подавал машину, и объяснил, зачем еду в компанию:
— Репетировать? Нет, ты же только что прошёл, давай сегодня порадуемся и отдохнём…
«Тогда что?» — спросили их глаза, и я вслух повторил ответ того придурка:
— Мне просто повезло, как рыбе, попавшей в сети.
— Говоришь, повезло, как рыбе. Но как только удача кончится, заточение — не проблема.
В итоге мы заменили банкет обедом в самой дорогой столовой компании, а затем отправились в подвальную репетиционную комнату. Менеджер и Хансу, казалось, хотели кричать от радости, но, видя, что я молча ел, с трудом сдерживались. Слова того придурка были правдой. Мне просто повезло. И это была настолько большая удача, что я смог получить роль.
Если бы моим соперником был не Ким Джихон, а тот парень, с которым соревновался Хансу — что тогда? В этом мире я наконец понял, что люди, обладающие одновременно талантом и связями, встречаются нечасто. А вдобавок ещё и выдающейся внешностью. И осознал, что только тот, кто соответствует всем условиям, которых требует индустрия, может сразу вступить в борьбу.
Я снова начал с самого начала повторять реплики, которые до этого заучивал до смерти, и почувствовал лёгкое волнение. В этой войне, в которую я ввязался, моё мастерство было на уровне младенца, но при одной мысли об удовлетворении, которое я получу, когда наконец смогу взлететь, сердце наполнялось предвкушением. Знакомое лицо в зеркале, которое я видел во время репетиции, теперь чётко осознавалось мной. Это моё лицо.
Когда я занимался, время незаметно перевалило за 9 вечера. Но я специально задержался до этого часа. В душевой рядом с репетиционной комнатой я смыл с себя запах пота. Направляясь в кабинет начальника Пака на шестом этаже, я вспомнил, что среди репетиции отправил тому придурку сообщение, спросив, когда он приедет. Ответ был таким:
«Сегодня буду в Сеуле. Заеду в компанию».
Раз он сказал, что приедет сегодня, я подумал, что начальник Пак, скорее всего, ещё на месте, — и моя догадка подтвердилась. Начальник Пак, у которого из-за трудоголика-босса редко выпадал шанс уйти вовремя, говорил по телефону и чуть не плакал, обращаясь к своей второй половинке:
— Да, хнык… Дорогая, я тоже по тебе скучаю. Хнык… Сегодня же день, когда мы впервые взялись за руки… Ах!
Он лежал, наполовину распластавшись на столе, но узнал меня и резко втянул воздух.
— Л-Ли Тхэмин-сси… Дорогая, я перезвоню позже.
Поспешно сбросив звонок, он выпрямился и взглянул на меня с официальным выражением лица.
— Ли Тхэмин-сси, по какому делу вы пришли?
Голос был жёстким, но из-за покрасневших от слёз глаз это не производило особого впечатления.
— Я пришёл получить пропуск на этаж руководства.
— Мне нужно зайти в кабинет директора Юна.
Он посмотрел на меня с подозрением и насторожился. Я взглянул на часы и спросил в ответ:
— Если директор Юн задерживается, вы тоже задержитесь?
— Вы же говорили, что сегодня важный день с супругой. А если вы опоздаете в такой важный день, она разозлится и уйдёт из дома?
— Поэтому в такой день просто идите домой.
— Послушайте, я не потому не ухожу, что не хочу…
— Я беру на себя ответственность за всё, что будет потом.
Он долго молча смотрел на меня, а затем спросил с явным недоверием:
— Вы же знаете. Я настолько близок с младшим дядей директора Юна, что это можно принять за отношения спонсора.
Начальник Пак всё ещё выглядел недоверчиво, но, видимо, день их первой встречи с супругой был для него важнее — он взял с меня несколько обещаний и радостно выбежал прочь. Благодаря тому, что он оставил мне карту доступа, я смог попасть в кабинет того придурка, в котором уже бывал раньше.
Внутри горел свет, но никого не было — тишина стояла мёртвая. Тишина всё ещё напоминала мне о смерти, но только не здесь. Невидимый запах и присутствие этого парня заполняли пространство, и одно лишь нахождение в его кабинете заставляло сердце биться быстрее.
Я откинул ещё не совсем высохшие волосы назад, подошёл к дивану и тяжело рухнул на него. Во время репетиции я не замечал усталости, но как только тело коснулось мягкого места, меня накрыло. Он сказал, что приедет сегодня, — значит, возможно, я увижу его через несколько минут, а может, через несколько часов?
Его командировка длилась всего два дня, но из-за сегодняшнего прослушивания время тянулось невероятно долго. Я сразу после окончания отправил ему сообщение, чтобы удивить его. Но этот парень, как назло, уже знал и ответил. Впрочем, на этот раз он хотя бы удивится? — подумал я и закрыл глаза.
Сон накатывал, но мысль о том, что нужно быть бодрым, когда он придёт, не давала провалиться в глубокий сон. Поэтому, когда раздался щелчок двери, я тут же открыл глаза. Жаль, конечно, что я не смог вскочить и спрятаться за дверью, чтобы его напугать, но по крайней мере я встретил вошедшего с открытыми глазами.
Дверь распахнулась, и вошёл он, уже набирая кому-то номер. И в тот же миг мой телефон, лежавший на столике рядом, зазвонил. Он замер. Придурок остановился, не переступив порог. Я приподнял корпус, поднял всё ещё звенящий телефон и посмотрел на него снизу-вверх.
Но звонок продолжался ещё некоторое время, и только потом он выключил телефон и вошёл внутрь. Выражение его лица было обычным, но что-то в его молчании показалось странным, и я провёл рукой по волосам, которые наверняка выглядели ужасно.
Коротко извинившись за опухшее лицо, я отвёл взгляд. Часы на стене показывали 11. Мне казалось, я задремал всего на несколько минут, но, выходит, проспал целых два часа. Пробормотав это про себя, я снова посмотрел на него — он так и стоял неподвижно у двери. Внезапно я вспомнил, зачем вообще пришёл в эту комнату. Ах да, я ведь хотел его удивить. Впрочем, судя по его лицу, он вроде не удивился.
— Я тебя напугал своим присутствием?
Я бросил это скорее в шутку, но он впервые отреагировал.
Я тёр глаза и от удивления замер. Мне послышалось?
Кивок. Он слегка кивнул и сухо ответил:
— Я открывал дверь и думал: «Хорошо бы ты оказался прямо передо мной».
Уголки его губ чуть приподнялись.
— Если я услышу от тебя ещё одну фразу, усталость как рукой снимет.
Он опустил на меня взгляд, холодный и нечитаемый.
Внезапно я вспомнил, как он несколько раз шутливо спрашивал меня раньше — когда мы встречались через день или, когда он возвращался из командировки. Тогда, после встречи с председателем Кимом, вернувшись из Америки, он повторял это снова и снова:
Он не произнёс этого вслух, но для меня слово «зачем» прозвучало именно как тот вопрос. И ведь я ни разу не ответил ему по-настоящему. Я откинул чёлку, закрывавшую глаза, и открыл рот. Жёсткие волосы, которые менеджер каждый раз советовал завивать в салоне, скользнули между пальцами.
Он сдвинулся с места только после того, как услышал ответ. Шаг его был неторопливым, но руки действовали иначе. Он скинул пиджак и небрежно бросил его на пол, затем сорвал галстук и отшвырнул в сторону. Когда он оказался передо мной, пуговицы на рубашке уже были расстёгнуты, и сквозь распахнувшийся ворот открывалась его крепкая грудь.
Но когда он снял рубашку, я уже не мог наблюдать дальше — его обнажённый торс накрыл меня, придавив к дивану. От его веса я ещё глубже утонул в мягкой обивке, но неудобства не чувствовал — мысли были заняты лишь его губами, коснувшимися моих.
Втягивая, словно присасываясь, он медленно касался моих губ, мягко надавливая, и внутри уже разливался томный жар. Я поднял руку, обвил его шею и притянул к себе. Его тело и так прижимало меня к узкому дивану, но мне хотелось ещё больше близости — точнее, во время поцелуя, наоборот, ощущалась нехватка.
Я словно повис на нём, приоткрыл рот и принял его грубо ворвавшийся язык. Горячий, влажный язык метельным вихрем пронёсся по моему рту. Когда этот красный мускул коснулся нежной внутренней стороны губ, из меня невольно вырвался вздох. Казалось, что каждый уголок рта, который он дразнил языком, касался самого сердца. Пульс постепенно учащался, дыхание становилось прерывистым.
Он менял положение и втягивал мои блестящие от слюны губы. Между влажными звуками я выдыхал нарастающий жар, но он не мог вырваться наружу — только касался его губ и исчезал, отчего жар поднимался всё выше, словно на бегу.
Чтобы выпустить это тепло, я начал шарить по его телу. Ощупывал длинную линию плеч, касался спины, которая с каждым движением перекатывалась под рукой. Вокруг жёстких лопаток бугрились крепкие мышцы, источавшие тот же жар, что и я. Одно прикосновение к нему сбивало дыхание. А когда его рука скользнула по моему боку поверх одежды, я весь содрогнулся и выгнул поясницу.
Он резко прервал поцелуй, чуть отстранился и схватил мою рубашку, потянув вверх. Поняв, что он хочет снять с меня одежду, я убрал руки с его тела. Через мгновение рубашка выскользнула из-под моей головы, как у ребёнка, которому помогают раздеться. Как только тёмный тоннель исчез, его губы снова прильнули к моим.
Из меня невольно вырвался вздох сожаления. Моё тело знало, как унять эту щекочущую, томительную спешку, и послушно подчинилось его рукам, приподнимавшим меня. Не прерывая поцелуя, он приподнял мой корпус и усадил меня на свои колени.
Как только я раздвинул ноги и сел верхом на его бёдра, он резко притянул меня за талию и ягодицы. Моя уже затвердевшая плоть коснулась его члена через ткань. Это было лишь мимолётное прикосновение поверх одежды, но оно было настолько острым, что перехватило дыхание.
Я невольно изогнулся и сильно притянул его за шею и плечи. Мой порыв отразился и на нём — его руки, державшие меня, сжались сильнее. Он схватил мои ягодицы обеими ладонями, покачивая их, и прямо через одежду принялся тереться своим членом о мой.
От этой пронзительной, головокружительной остроты я, кажется, простонал прямо в поцелуй. Он, будто не в силах больше терпеть, приподнял меня за талию, поставив на колени. Всего на мгновение наши губы разомкнулись, но мне показалось, что меня отключили от кислорода — так не хватало воздуха. Он тоже, словно не выдерживая, одной рукой притянул мою голову вниз и снова припал к моим губам.
Он сильно втянул мою губу, и у меня чуть не подкосились ноги. В тот же миг его другая рука потянулась к пряжке моих брюк, и я помог ему, торопливо стягивая штаны. Всё, что я сейчас должен был делать, — избавляться от мешающей одежды.
Я даже не заметил, как снял их. Когда я снова сел на него верхом, раздвинув ноги, осталось только ощущение, что на мне ничего нет. Из его приоткрытых губ вырвался низкий выдох, когда он провёл рукой по моему обнажённому телу. Затем он насильно отстранил моё лицо и глубоко засунул два своих пальца мне в рот.
От неожиданно ворвавшихся пальцев я нахмурился, но его рычащий, почти прорычавший приказ захватил меня целиком:
Это короткое слово прозвучало как последняя пробка, сдерживающая его желание. Пальцы несколько раз прошлись у меня во рту, пропитываясь слюной, затем выскользнули, и его губы снова набросились на мои, словно пожирая. Одновременно он влажными пальцами начал тереть меня сзади.
Хотя я не так часто принимал в себя, возбуждённое до предела тело помнило наслаждение. Огромный, горячий член, проникавший сзади, — то удовольствие, что заставляло изгибаться вопреки боли, уже отдавалось дрожью в моём отверстии.
Он кончиками пальцев гладил складки входа, чувствуя эту реакцию, и ввёл один мокрый палец внутрь. Шу-у-ук — он легко вошёл глубоко, и меня сразу же наполнило ощущение полноты. Вся кожа, обострённая возбуждением, отодвигала боль и дискомфорт на задний план.
Я слишком хорошо знал, как принимать то, что входило в меня, поэтому легко расслабился. Он пошевелил пальцем внутри, а затем ввёл сразу три. Сначала из-за тесноты они плохо проходили, но он вводил их в несколько приёмов и, словно что-то выискивая, ощупывал внутреннюю стенку. Сквозь поцелуй я услышал его бормотание:
Это прозвучало как предупреждение, чтобы я приготовился, и я невольно открыл глаза. Наверное, потому что такая заботливость была на него не похожа. Я знал, как он сжимает зубы и сдерживается. Я чуть отстранил губы и на мгновение залюбовался его лицом.
Сам я задыхался, сердце готово было выпрыгнуть из груди, но откуда-то взялась эта странная невозмутимость. Однако мне хотелось видеть его лицо. Запечатлеть в памяти этот растерзанный вид, когда он едва сдерживает желание. Выражение, которое вижу только я.
Вожделение, которое он показывал только мне. И когда наши взгляды встретились, я понял, что он видит в моём лице то же самое. В этот короткий миг — одну-две секунды — вместе с движением словно остановилось и сердце. Но его пальцы, всё ещё внутри меня, нащупали точку чуть ниже пупка и надавили. В тот же миг от низа живота пробежал пронзительный электрический разряд.
Я закусил губу и задрожал бёдрами. Опустив голову ему на плечо, я кое-как удержал обмякший корпус, но приподнятые ягодицы не выдержали — они опустились. Вместе с судорогой внизу живота кончик моего члена, уже стоявшего колом, тоже дрожал.
Я несколько раз излился ему на живот белой жидкостью. Погружённый в послевкусие оргазма, я даже не заметил, как он вытащил пальцы. Только когда раздался слабый звук расстёгивающейся молнии — дзи-ик, — я понял, что он наконец достал свой член наружу.
Опираясь рукой на его плечо, я открыл глаза — и прямо перед собой увидел его огромный, вздыбленный член. Одно лишь зрелище его полностью возбуждённой плоти снова заставило промежность заныть. Он провёл рукой по своему животу, собрал мою сперму и смазал ею свой тёмно-багровый член.
Оставшейся рукой он снова перевёл пальцы на мою заднюю часть и погладил вход. Раньше при виде его возбуждённого члена я чувствовал только боль и смутный страх, но на этот раз, похоже, рассудок действительно куда-то спрятался. При мысли о том, как его член входил в меня и двигался внутри, о том ощущении полноты, у меня невольно потекли слюнки. Но прежде чем я успел пошевелиться, его рука взяла инициативу на себя.
Он схватил меня за бёдра, поставил на колени, притянул к себе и приставил свой член к моему отверстию. Круглая головка скользнула по складкам входа. Внутри меня само собой возникло нетерпение, и низ живота заныл. Хаа… я выдохнул, и тут прозвучал его приказ:
Мой разум уже давно отключился. Я повернул голову в сторону, и его губы прильнули к моим. А затем его руки на талии потянули моё тело вниз.
Вместе с толстой головкой внутрь вошла часть ствола, и от ощущения, что кожа вот-вот разорвётся, я затаил дыхание.
Я изо всех сил вцепился в его плечи и дышал ртом. Он успокаивающе целовал меня в загривок. Но тут же снова схватил мою дрожащую талию и принудительно опустил. Хлюп — и он вошёл до самого основания, перекрыв мне дыхание. Стиснув зубы и опустив голову, я пытался унять дрожь в нижней части тела. Он медленно поглаживал мою талию рукой, покусывая губами ухо.
Вопрос прозвучал вместе с тяжёлым дыханием — не таким сбитым, как у меня, но всё же заметным. Я лихорадочно кивнул, стараясь привыкнуть к тому, кто был внутри меня.
Звуки поцелуев и присасываний к моей шее доносились будто издалека, туманно. Я, кажется, несколько раз выдохнул. И как только я собрался с силами и хотел расслабить затёкшие ноги, внутри шевельнулся его член.
Он целовал мой подбородок и щёку, спрашивая, как ребёнка. Внутри его член снова шевельнулся, давая понять, что предел уже близок. Это ощущение было таким отчётливым, что я так и не ответил, но он, видимо, принял это за согласие и сразу перешёл к действию. Как только мою талию приподняли, в тот же миг — хлюп! — его член вонзился снизу.
В конце концов я выдавил стон, но он, уже не желая ждать, схватил меня за талию и начал толкаться снизу. Хлюп, хлюп — его толстый член вонзался так глубоко, что, казалось, вот-вот вылезет через горло. Ощущение инородного тела, заполнявшего меня до краёв, всё ещё было болезненным. Но после нескольких быстрых толчков он вдруг замедлился и вошёл внутрь медленно. И по всему телу, ещё дрожавшему от напряжения, снова разлилась острая, электрическая волна наслаждения.
На этот раз я задрожал не от боли, а от удовольствия, и он, медленно вбиваясь, потребовал:
И тут же — хлюп — сильно вошёл внутрь и снова надавил на ту точку. На этот раз искра прострелила так, что в глазах побелело. Я сам не заметил, как начал двигать бёдрами, сжимаясь внутри и пытаясь глубже втянуть его огромный член.
Тогда он, словно хваля, поддержал меня руками за талию, помогая двигаться. Моё тело, однажды познавшее наслаждение, теперь само искало его — втягивало его член, словно оружие, внутрь. Я специально изгибался, опускаясь так, чтобы он касался нужного места, а остальное он доделывал сам, сильно толкаясь снизу.
Каждый раз, когда я опускался, а он вонзался снизу, из моего рта вырывались неконтролируемые стоны. Всякий раз, когда его член давил точно в точку удовольствия, моё тело содрогалось. От этих сжимающих движений из его груди тоже вырвался низкий выдох.
И он, словно стиснув зубы, начал набирать темп.
Я сидел на нём и безумно двигал бёдрами. Его руки тянули мою талию вниз, но я и сам был в нетерпении — хотел, чтобы его член, вонзавшийся снизу, был внутри меня. От трения входящего и выходящего члена чувствительность внутри постепенно притуплялась, и я, желая более сильного раздражения, сжимался сзади. Тогда он со стоном сразу же реагировал.
Тихо выдохнув, он, видимо, остался недоволен темпом, схватил меня за талию и перевернул на бок. Мягко шлёпнувшись, я снова оказался на диване головой вниз, а бёдра были приподняты. Он раздвинул мои ноги, устроился между ними и начал двигаться по-настоящему.
От мощных толчков моя голова откидывалась назад, и я, чтобы удержаться, схватился рукой за подлокотник дивана.
Мой член теперь сочился прозрачной жидкостью, и каждый раз, когда он капал, я сжимался внутри, словно втягивая его член. Из его груди вырывалось всё более хриплое дыхание.
— Хх… хх… хх… Чёрт, Ли Юхан… хх… хх…
Кажется, моё имя прозвучало ещё несколько раз, но моё тело сотрясалось, а внутри непрерывно вспыхивало наслаждение, и я не мог собраться с мыслями. На последнем, невероятно быстром темпе он вколачивал в меня, добивая до предела, и из моего рта вырвался громкий, постыдный крик — я уже забыл, где нахожусь.
Он кончил глубоко внутрь меня и выдохнул горячим дыханием. А затем внутри разлилось ещё одно тепло — то, что он оставил во мне. В голове мелькнуло какое-то странное ощущение, но в тот же миг его губы коснулись моего лица. Его слова, прошёптанные, словно дыхание, щекотали кожу. На этот раз сердце остановилось по другой причине.
— Я говорил тебе, как сильно я тебя люблю?
12:50. Забыв, где нахожусь, мы смешались ещё раз, и только после этого ко мне вернулся рассудок. Когда он попытался наброситься на меня в третий раз, я оттолкнул его — точнее, сослался на то, что всё тело ломит, и благодаря этому мне удалось наконец выбраться домой хотя бы в этот час.
Ожидая машину, которую он должен был вызвать, в нескольких шагах от здания компании, я невольно поднял взгляд наверх. Мой взгляд остановился на седьмом этаже. Чёрт, может, лучше сейчас вернуться и всё убрать? Я так торопился вывести его из кабинета, что наспех натянул одежду и выбежал.
Но когда я уже сел в лифт, до меня дошло, что диван в его кабинете — полный разгром. Точнее, он был заляпан нашей с ним спермой. Кое-где я кое-как вытер, но явно остались белые пятна, да и подозрительная куча салфеток тоже была. Меня накрыла такая волна стыда, что я стал настаивать, чтобы мы вернулись, но он не понял.
— Для уборки есть отдельные люди, которым платят.
У него не было ни капли стыда. Но у меня — да. Конечно, уборщик вряд ли догадается, чья это сперма, но всё равно было как-то неловко. Я не мог отвести взгляд от этого неприятного ощущения, как вдруг откуда-то послышался цокот — цок, цок — шагов нескольких человек.
И они приближались ко мне. Я стоял на тротуаре недалеко от здания компании. Мы спустились в подземный паркинг, чтобы сесть в его машину, но как только я открыл дверь, по паркингу разнёсся чей-то голос.
Вероятно, это был менеджер, который, закончив съёмки, по каким-то делам задерживался и возвращался в офис — со стороны лифта послышались голоса нескольких человек. Я, не дав ему и слова сказать, нажал кнопку закрытия дверей, как только он вышел, и поднялся на первый этаж. В сообщении я написал, чтобы он вывел машину наружу, на что он предупредил:
— Если снова сбежишь, я сделаю это при всех.
И следом, словно припев, прозвучала его любимая фраза, которую он всегда произносил с улыбкой:
Да, похоже, что всерьёз. Я как раз бормотал это себе под нос, стоя на месте, когда обернулся на звук шагов. Этот район — сплошные офисные здания, и ночью здесь тихо, как в городе-призраке. В таком месте редко встретишь прохожих. Тем более четверых парней, с виду похожих на бандитов, идущих вместе. И они, судя по всему, не просто проходили мимо. Увидев меня, они скривили губы в усмешке и остановились неподалёку.
— Ты тот самый ублюдок Ли Тхэмин?
Услышав этот типичный задиристый тон, я обрадовался одному: можно не церемониться. Я переспросил у парня, который выступал вперёд:
— Ты что, в начальную школу не ходил?
Бандит №1 приподнял свои кустистые брови. Я любезно объяснил ему смысл своих слов:
— Прежде чем спрашивать чужое имя, представься сам.
Тут только он разразился недоверчивым смехом.
— Говорили, что ты забавный тип, а ты меня уже с самого начала смешишь. Мы, по-твоему, похожи на тех, кто будет любезно представляться друг другу? Вот же, псих долбанный.
Он выругался и подал знак глазами троим остальным.
— Эй, похоже, это тот самый ублюдок Ли Тхэмин. Проучите его.
По команде бандита №1 номера 2, 3 и 4 послушно выступили вперёд. Я уже занёс кулак, глядя на них, как они, окружая меня, приближались, но вдруг другой звук прервал нас.
Кто-то вышел из чёрной машины, которая, оказывается, уже стояла здесь — неизвестно, когда подъехав, — и хлопнул дверцей так, что звук разнёсся по ночному воздуху. От его внезапного появления лица бандитов окаменели. Увидев высокий рост и крепкое тело этого психа, на которого приходилось смотреть снизу-вверх, любой бы насторожился.
К тому же псих был без галстука, с расстёгнутыми на несколько пуговиц рубашке — совсем не похоже на офисного работника, засидевшегося допоздна. Скорее он сам напоминал бандита, от него исходила опасная аура. Добавлял эффекта и его безучастный голос, которым он, мельком оглядев настоящих бандитов, бросил:
— Если не хотите, чтобы вас растоптали, — проваливайте.
Я даже немного восхитился им. Разве такие фразы обычно не говорят после знакомства? Он даже не спросил, кто они. Вместо этого спросил бандит:
Но псих проигнорировал его вопрос и спросил у меня:
Я покачал головой, и он снова обратился к бандитам:
— Я сейчас в хорошем настроении, поэтому даю вам ещё один шанс. Проваливайте.
— Ха! А если не провалим — что, растопчешь?
Когда бандит №1 с усмешкой переспросил, псих тоже скривил губы в улыбке. Мне она показалась жутковатой, но бандиты, из-за тусклого освещения, видимо, приняли её за обычную вежливую улыбку. И его ответ они тоже восприняли легкомысленно.
— Тогда это будет твоя первая шутка, ублюдок.
Цель бандитов сместилась на психа. Я на мгновение задумался. Как ни крути, эти парни пришли явно за мной, так что разбираться с ними должен был я, и я не собирался ничьей помощи — даже от этого психа. Однако мне стало любопытно: хотелось посмотреть, как он дерётся. Мы уже сталкивались с ним на крыше офиса, но тогда я только защищался и по-настоящему его навыков не оценил.
А главное — мой роуд-менеджер, который входит в число лучших бойцов из всех, кого я знал, дрожал перед этим типом. Так что любопытство вдруг вспыхнуло с новой силой. Обычно я бы влез с каким-нибудь замечанием, но сейчас просто сделал полшага назад. Хотя из-за того, что псих обернулся на меня, я чуть было не передумал и не вышел вперёд.
— Ты же слабый телом, так что отойди.
Я невольно переспросил от этой абсурдной фразы, которую слышал впервые в жизни:
Но этот вопрос стал для меня смертельной ловушкой.
— Ты же говорил, что после всего двух раз со мной у тебя всё тело ломит.
От его ответа я онемел и застыл. Даже бандиты, готовившиеся к драке, замерли. Нормальным среди нас оказался только псих, который, видимо, считал, что заботится обо мне, и продолжал болтать:
— Сегодня я даже не смог долго входить из-за того, что ты слишком сжимался, а ты уже ныл, как тяжело тебе.
Я выплюнул это и отступил на несколько шагов назад. Затем, глядя на бандитов, чьё изумление постепенно сменялось другим выражением, я горячо молил про себя: пожалуйста, пусть они хотя бы раз хорошенько заедут этому психу. Нет, пусть хоть один удар по-настоящему попадёт в него. К счастью, бандит №1 оправдал мои ожидания и уже кипел от ярости:
— Ах вы, извращенцы! Эй, бейте их!
Когда я смотрел на драку роуд-менеджера, меня поразила его чёткость движений. Никакой бравады, только минимально необходимые движения. Это говорило о том, насколько он привык к дракам и сколько у него за плечами реальных столкновений. Хотя артрит у него всё же есть.
И в каком-то смысле драка психа была похожа на стиль роуд-менеджера. Из-за своего роста он двигался шире, но при этом без лишних движений. Более того, он даже не сбивал дыхание, выглядя на удивление спокойно — даже против четырёх противников.
Если бы я не видел этого своими глазами, ни за что бы не поверил — бандиты попадали так легко и быстро. Куда бы псих ни притронулся — отовсюду раздавался хруст, и следом — крик. Будто он досконально знал все болевые точки и суставы человеческого тела: стоило ему схватить или ударить — противник складывался, словно бумажный лист.
От удара ногой психа бандит №1, которому прилетело в колено, даже не вскрикнул — просто побелел лицом и рухнул. Когда зашатался и упал последний из них, узкий тротуар оказался завален четырьмя взрослыми мужиками, которые едва могли дышать.
Четверым понадобилось меньше минуты, чтобы оказаться на земле. Самое забавное, что псих всё это время даже не пользовался одной рукой. Но результат говорил сам за себя — на асфальте там и тут красовались кровавые пятна. Сейчас, в темноте, они казались чёрными, но, когда взойдёт солнце, они порядком напугают прохожих.
Этот монстр. Я смотрел на это с лёгким сердцем, но теперь по спине пробежал ледяной холод. Я с трудом выдохнул воздух, который задержал от напряжения. Псих подошёл к одному из лежавших и точно наступил ему на лицо подошвой ботинка.
Изо рта, раздавленного вырвался стон. За ним последовал всхлип, но его почти не было слышно — из-за крови, залившей нос и рот, кроме лба, всё лицо превратилось в месиво. Похоже, кровь текла и изнутри, потому что звуки тонули в ней. Псих отступил на шаг, с видом знатока оглядел свою работу и недовольно пробормотал:
— Что за фигня, тут же ещё один передний зуб остался.
И снова, как ни в чём не бывало, пнул бандита ногой в лицо. От удара, будто по мячу, голова бандита резко откинулась назад, и он потерял сознание, даже не вскрикнув. Только тогда псих довольно скривил губы, глядя на разбитое лицо:
— Ну вот, теперь можно сказать, что растоптал.
От его бесстрастного голоса, словно он давил жука, по мне снова пробежал холодок. Остальные трое, всё ещё валявшиеся на земле, должно быть, чувствовали то же самое — их лица, когда они с трудом приподнимали головы, стали бледными как мел. Никто не смел издать ни звука, но псих развернулся и направился к следующему. Тот в ужасе попытался отползти назад, волоча тело по асфальту.
Его лепет был заглушён очередным ударом ноги психа.
На этот раз, кажется, всё кончилось одним ударом. Когда псих отступил, я увидел голову, безвольно свесившуюся набок, и лицо, опять же залитое кровью. Я уже не впервые видел, как человека превращают в такое месиво, но тело моё оцепенело и не слушалось. Наверное, всё дело было в лице психа.
Он смотрел на свою жертву с улыбкой на губах, но глаза у него были пустые — будто он просто приминал консервную банку. Псих не воспринимал этих четверых как людей. В самом деле. Осознав это, я невольно почувствовал смутный страх. И только когда он уже взялся за следующего и превращал его в кровавое месиво, я наконец разлепил губы:
Голос вышел тихим, похоже, кроме меня, никто его не услышал. Псих уже направлялся к последнему, к бандиту №1. Тот даже крикнуть не мог — просто трясся мелкой дрожью, глядя на него снизу-вверх. Я поспешно шагнул вперёд и схватил психа за руку.
Но моя храбрость иссякла, стоило ему обернуться. Вместо того чтобы остановиться, он взял меня за руку и произнёс ледяным тоном:
Я молча стоял на месте. Он отцепил мою руку и шагнул вперёд. Я торопливо выпалил первое, что пришло в голову:
— Если оставишь хоть одного в живых, мы сможем выяснить, кто их послал.
Мне казалось, это веский довод, но, увидев его лицо, обернувшееся с усмешкой, я понял — это не сработает.
Лицо последнего из них превратилось в грязную тряпку. Псих нагнулся к телу бандита №1, достал что-то и разблокировал его пальцем. Это был телефон. Псих проверил историю звонков и набрал кому-то — видимо, тому, с кем бандит №1 разговаривал последним.
Вскоре, судя по всему, собеседник ответил, и сквозь тихий ночной воздух прозвучал приглушённый голос. Слов было не разобрать, но чувствовалось, что говорящий взволнован. Это было странное приветствие, и я уже начинал что-то подозревать, когда псих легко произнёс:
— Это ты послал этих отбросов к Ли Тхэмину. …Я? Тебе незачем знать.
С этими словами он повесил трубку. На мгновение задержал взгляд на экране, будто запоминая номер, а затем швырнул телефон на асфальт. Я проследил взглядом, как разбился экран и корпус разлетелся на части, как вдруг рука психа сжала моё запястье и мягко потянула за собой. Я обернулся — он вёл меня к машине и, как ни в чём не бывало, спросил:
Я еле сдержался, чтобы не оборачиваться, и с трудом покачал головой. В отличие от жестокого насилия, его взгляд, обращённый на меня, был таким тёплым, что по телу пробежали мурашки, и всё, что я смог выдавить из себя, — это:
Он усмехнулся, и я сел в машину следом за ним. Невольно я бросил взгляд на распростёртые тела. Заметив, как чья-то рука едва заметно шевельнулась, я с облегчением выдохнул уже в салоне машины, когда мы тронулись с места. Я вновь почувствовал благодарность к матери этого психа. Ну, по крайней мере, до убийства он не доходит. Едва успокоив дрожь в душе, я услышал с соседнего сиденья мягкий голос:
Почему он опять спрашивает? Я удивлённо обернулся, и он, будто только этого и ждал, повторил:
Голос его был обычным, но мне почему-то показалось, что он взволнован. Словно он надеялся, что я скажу, что голоден. Мне стало любопытно, и я слегка кивнул:
— Наверное, немного хочется есть.
Я ответил просто из желания понять, в чём дело, но его губы сразу же растянулись в улыбке. Такая наивная, совсем не похожая на того, кто всего минуту назад жестоко топтал бандитов. От этого контраста меня пробрала дрожь, и я не мог отвести от него взгляда. Он заговорил с воодушевлением, словно ждал похвалы:
— Я купил грецкие орешки в форме черепашек. Ешь.
Моя жизнь снова вошла в обычную колею. Теперь я репетировал новый сериал, и каждый день ездил в школу каскадёров, чтобы отрабатывать движения для драк. Из-за того, что дел было так много, дни казались короткими. Но, несмотря на тренировки, я всё ещё не чувствовал реальности происходящего. Казалось, только когда начнутся сами съёмки, я по-настоящему осознаю, что участвую в сериале. Вся моя жизнь была поглощена этим проектом, так что, когда до меня дошли новости о фильме, это прозвучало как рассказ о чём-то, что случилось много лет назад.
Новостей было две. Во-первых, определилась дата премьеры, и сначала состоится предпоказ. Во-вторых, фильм получил награду на кинофестивале. Не главный приз, а награда за лучший дебют, но об этом писали в газетах и даже делали специальные репортажи в кино-журналах.
Я сам, конечно, этого не читал — менеджер и Хансу сами собирали всё и показывали мне. Для меня эти статьи ничего особенного не значили, но было забавно наблюдать, как они так радуются. Даже в день премьеры, когда они пили успокоительное.
Хансу, чуть не плача, позвал менеджера, который с самого утра был напряжён. Тот с трудом повернул голову, и Хансу тихо спросил:
— Я ведь не вышел полным идиотом? А? — спросил Хансу.
— Конечно, нет! Раньше, стоило тебе оказаться перед камерой, ты был идиотом высшего класса, с которым никто не мог сравниться!
Вот это была беседа двух непревзойдённых дураков. Однако от подбадривания менеджера Хансу наконец успокоился и улыбнулся. На премьеру пришло необычно много телевизионных актёров. Наверное, потому что фильм получил награду, а ещё ходили слухи, что режиссёр Чон скоро будет снимать новый популярный сериал.
Менеджер и Хансу ворчали, что раньше все эти люди только и делали, что игнорировали режиссёра Чона, а теперь, когда он снова в фаворе, они сбегаются к нему, чтобы подружиться. Из-за того, что пришло много известных актёров, у входа в кинотеатр яблоку негде было упасть от журналистов. Именно поэтому менеджер и Хансу никак не решались войти внутрь.
Мне же, раз я уже видел фильм, было всё равно, не заходить — я бы даже предпочёл просто развернуться и уйти. Но они вдвоём вцепились в меня с обеих сторон и не отпускали, так что я всерьёз задумался, не ударить ли их. Проблема была в том, что они висели на мне с боков, а сзади прятались ещё двое, напряжённо озираясь.
— Хм, ка-кажется, здесь довольно много знаменитостей, — нервным голосом произнесла директор Элис.
Вслед за этим раздался напряжённый голос управляющего:
Учитывая, что управляющий обычно не терял самообладания ни при каких обстоятельствах, я удивлённо обернулся. Эти двое, прижавшись вплотную, вытягивали шеи и выглядывали из-за моих плеч, оба в тёмных очках. Я уже пожалел, что отдал им лишние пригласительные, которые мне выдали.
— Давайте уже зайдём, — поторопил я.
Директор вздрогнула от неожиданности и кашлянула, прикрывая рот:
— Кхм, д-да, наверное, стоит...
С этими словами она сделала шаг назад. Мне ничего не оставалось, как обернуться к управляющему — мол, хоть вы-то двигайтесь первым. Но тот, непривычно скованный, посмотрел на меня и, словно спохватившись, произнёс:
— Спасибо, что пригласили даже меня.
— Ладно, заходите уже и смотрите.
И он отошёл в сторону директора. Я едва сдержал вздох. Что им так страшно — перед входом щёлкают камерами, внутри толпятся знаменитости? Делать нечего, я решил просто силой протащить их внутрь и сделал шаг. Но они упёрлись ногами и окликнули меня:
— Тхэмин, ты так просто зайдёшь?
А что, я должен был ещё и кувыркаться на ходу? Я холодно обернулся, и Хансу тихо пробормотал:
— Всё-таки нас могут сфотографировать... Хотя бы макияж надо было сделать.
От его слов раздалось: «Ах!» — это директор и управляющий. Директор, будто осенив себя, снял солнечные очки и воскликнул:
— Точно! Я думал, чего-то не хватает, а я ведь не сделал массаж перед выходом!
Пока я слушал эту бесполезную болтовню четверых, все журналисты уже разошлись. Благодаря этому я наконец смог затащить их внутрь, хотя они явно были разочарованы. Мы зашли последними, так что свободные места оказались только в самом последнем ряду. Их оказалось, как раз четыре, так что я усадил их туда, а сам прислонился к стене сзади. В зале погас свет, и на большом экране начался фильм. И вдруг кто-то схватил меня за руку. Я удивлённо обернулся — и увидел рядом с собой психа. Когда он только подошёл?
Он приложил палец к губам и указал на экран. Я замолчал, поняв сигнал, что нельзя шуметь, а он опустил губы к моему уху и прошептал:
За чем наблюдать? Не дождавшись ответа, начался фильм. Я уже видел его раньше, но погрузился в просмотр и забыл о его словах, вспомнив о них только во второй половине фильма. Когда я на большом экране, отряхнув костюм, падал с крыши здания, рука, схватившая меня, сжалась сильнее. Словно пыталась удержать меня, падающего в пропасть.
Наверное, он знал. Знал, что, если бы он не схватил меня так, я бы действительно мог упасть. Поэтому я тоже не смог вырвать свою руку из его. Хотя свободной рукой мне хотелось догнать исчезающего с экрана себя.
Когда на экране началась последняя сцена — похороны, — руки, которая сжимала меня, не стало. Наверное, он пришёл вместе с другими коллегами по фильму и бесшумно исчез в темноте. Я засмотрелся в ту сторону, куда он ушёл, и на мгновение упустил сюжет, но, когда повернул голову обратно, на экране уже был крупный план актрисы. Даже со второго просмотра её горе доходило до меня отчётливо. Лицо, искажённое рыданиями. Я вдруг осознал, почему именно она должна была сыграть эту роль, а в финале, на её последних словах, откуда-то послышались всхлипы.
Один — как и следовало ожидать — был директором, но второй сидел немного поодаль. Голос явно мужской, и я повернул голову, чтобы посмотреть, кто это, — как раз в этот момент фильм закончился, зажгли свет, и нарушителя стало видно. Начальник отдела Пак, закусив губу, вздрагивал плечами. Ах да, этот тип тут тоже был. Пока я разглядывал его, до меня донеслось недовольное бурчание директора.
«Хы-ык... Нет, ну с чего вдруг... Хы-ык, в зале просто пыльно!»
После выхода фильма, как ни странно, мне довелось дать несколько интервью. Все они были не в крупных изданиях — либо интернет-газеты, либо малоизвестные киножурналы, — но опыт оказался любопытным. И удивительным было то, что все они непременно спрашивали о сцене самоубийства, говоря, что она казалась им невероятно реальной.
Скорее уж мне хотелось спросить их в ответ: без единой реплики, просто прыжок вниз — откуда вы вообще можете знать, что в тот миг было по-настоящему? Что в тот момент была моя искренность. То, что зрители замечают мои чувства, не имеющие никакой формы, — это было и поразительно, и в то же время горько. Возможно, потому, что это была та сцена, в которой мне меньше всего хотелось получать признание.
Помимо интервью, особо хлопот, связанных с фильмом, не было. Я готовился к дораме, занимался несколькими простыми съёмками, которые приносил менеджер, — и всё. Дни шли за днями, время тренировок увеличивалось, и я постепенно всё больше ощущал себя актёром.
«Но всё равно с момента, как я начал этим заниматься, прошло не так много времени, и меня никто не узнавал, так что даже не думалось, что у меня одна профессия с теми знаменитостями, что показывают по телевизору. Поэтому, когда менеджер сказал, что у меня появился фан-сайт, я отнёсся к этому примерно, как: «И что это?» — отчасти потому, что и правда не знал, что это такое, а когда мне объяснили, показалось, что ничего особенного.
Разумеется, менеджер и Хансу оба вскинули руки в знак протеста против моего мнения. Менеджер тут же развернул передо мной ноутбук и подчёркнуто сказал:
— Вот, смотри. Это официальный фан-сайт под твоим именем. Конечно, его делает компания, но такие сайты открывают только тогда, когда накапливается определённый уровень узнаваемости и когда фанаты активно просят об этом компанию. Это большое дело! Наверное, в компании тоже поняли, что у тебя в будущем будет много поклонников, и заранее предприняли шаги. Хе-хе, но, конечно, решающую роль сыграло то, что я предоставил компании доказательства твоей реальной популярности.»
На мой немой вопрос ответил Хансу, с видом человека, которому всё очевидно:
— Вы что, своё имя в интернете не искали? Тэмин-сси, вы на почётном 369-м месте в поисковом рейтинге актёров!
— Ну, вы же в рейтинге актёров!
Хансу энергично закивал. Так и хотелось дать ему по голове за этот кивок. Меня охватило подозрение: а не издеваются ли они надо мной тонко? Да и вообще — разве бывают рейтинги до 369-го места? И компания, которая ради этого завела мне фан-сайт, тоже заслуживала оплеухи. Им что, больше заняться нечем? Пока я молчал, менеджер, по-видимому, принявший это за умиление, посмотрел на меня влажными глазами.
— Да, ты ведь рад. К тому же на твоей странице уже четыре человека зарегистрировались! Ха-ха, и новые посты есть. Хансу, давай и мы скорее зарегистрируемся, чтобы число участников увеличить.
С этими словами они оба с воодушевлением записались в мой фан-клуб. Их дурацкие выходки — дело привычное, так что я решил, что виновата компания. Надо зайти в офис, выяснить, кто там ответственный, и высказать всё, что думаю. Уже собрался встать, но весёлые лица этих двоих вдруг стали странными.
От растерянного голоса менеджера я, уже наполовину поднявшись, снова сел. Что такое? Вытянул шею, заглянул в экран — они оба с серьёзным видом смотрели на одно из сообщений на доске. Раздел назывался «Приветствие новых участников» — он предназначался для повышения уровня доступа. Говорили, что участников всего четверо, а приветствий было на целую страницу. Большинство заголовков были примерно такие: «Пришёл после просмотра фильма». Но кроме четырёх сообщений, на которых ещё не было комментариев, остальные были помечены значком удалённых пользователей. Хансу как раз кликнул на одно из них — и внизу, под приветствием, высветился ответ администратора:
«Принудительное удаление за нарушение правил, указанных в объявлении».
Мой вопрос, заданный вслух Хансу, был моментально решён — он быстро кликнул на объявление, вывешенное администратором. Правило в объявлении было всего одно:
«Строгое соблюдение литературного языка, орфографии и пробелов».
На мгновение повисла тишина. Казалось, всплыло какое-то неприятное воспоминание, связанное с орфографией, но оно тут же исчезло, так и не оформившись. Тем временем разгневанный менеджер выхватил ноутбук у Хансу и залогинился под своим аккаунтом.
— Вот чёрт возьми! Да кто же этот администратор?
Поскольку сайт управлялся компанией, менеджер, судя по всему, мог стать обычным участником без отдельной заявки. Едва войдя, он нажал на раздел личных сообщений для администратора. Однако выскочило предупреждение:
«Отправлять сообщения администратору могут только участники с полным доступом».
Менеджер затрясся от злости, а Хансу рядом быстро предложил выход:
— Менеджер-ним, скорее повышайте статус! Ух, кто этот администратор?
— Повысить статус? А, да. Вот только повышу — и сразу отправлю этому администратору письмо!
Полный решимости менеджер поспешно нажал на кнопку повышения статуса. И тут же появился вопрос для повышения:
«Докажите, что любое чётное число, кроме 2, можно представить в виде суммы двух простых чисел».
Снова повисла тишина. Я прищурился, вглядываясь в вопрос, но не мог понять даже саму задачу. Какое отношение чётные числа имеют к простым? Двое других, видимо, тоже были в замешательстве. Первым опомнился Хансу, перетянул ноутбук к себе и лихорадочно начал искать в интернете.
— Ух, что же они о наших интернет-пользователях думают! В интернете есть всё! Найду и обязательно докажу! Ага, вот здесь написано.
Когда Хансу обрадовался, менеджер тоже пришёл в себя и поспешно включился в их общий гнев.
— Да? Ну что там, быстрее сохраняй.
— Да, секунду. Хм, похоже, эта задача называется гипотезой Гольдбаха.
И Хансу начал читать пояснение:
— Гипотеза Гольдбаха — это предположение, выдвинутое в XVIII веке прусским математиком Гольдбахом, и до сих пор никто не смог её доказать... одна из знаменитых нерешённых математических проблем...
На этот раз молчание затянулось надолго. Потеряв всякий боевой дух, мы молча отправились обедать. А за едой впервые позволили себе по рюмке днём.
В итоге мы получили от компании ошеломляющий ответ, что администратор моего фан-сайта тоже неизвестен, и так эта загадка вместе с этим «Гольдбахом» навеки осталась неразгаданной. Менеджер и Хансу возмущались, что из-за такого даже существующие фанаты разбегутся, но меня, равнодушного к популярности, скорее радовало, что не будет лишних хлопот. Ведь приятно мне не было от того, что кто-то видит во мне персонажа с экрана и говорит, что ему это нравится.
К счастью, съёмки дорамы начались раньше, и время пролетело незаметно за подготовкой. А перед тем как дорама вошла в полноценный съёмочный процесс, состоялась вечеринка в честь основания компании. Разумеется, я уже признался Тораю (Алисе), что заранее пригласил всю его семью по своему усмотрению, но он, как обычно, не придал этому значения. Наоборот — даже подстегнул:
«Приглашай всех, кого хочешь позвать. Нет — всех, кого ты знаешь. Особенно тех, кто к тебе особенно привязан».
Когда я спросил «почему», он ответил, что просто хочет посмотреть. Мне было непонятно, откуда у него взялась такая уверенность, будто есть люди, которые меня особенно выделяют, но он, похоже, говорил искренне. Я несколько раз перевязывал галстук, который редко носил, собираясь на вечеринку, а он стоял, скрестив руки, у двери гардеробной и спросил:
Я посмотрел на его отражение в зеркале, ответил «никого» и снова сосредоточился на галстуке. Вроде бы уже нормально — убрал руки, прикидывая, как сидит, как вдруг он снова спросил:
— Почему — потому что некого звать.
— Да? У тебя нет близких людей?
— А тех, кто притворяется близким?
Ну откуда таким быть... Я уже хотел ответить, но тут вдруг вспомнил несколько человек. Ким Джихон, едва получив свою роль, действительно связался со мной и звал выпить. Но вместо выпивки мы поужинали. Я подумал, что менеджеру и Хансу будет приятно составить компанию, и привёл их с собой, и все трое действительно сошлись как закадычные друзья.
Ещё один, кто особенно навязчиво вёл себя по-свойски, был инструктор из школы трюков. Он испытывал ко мне симпатию, потому что я, по его словам, всё схватывал на лету, и постоянно уговаривал заняться трюками серьёзно. Правда, он слишком часто клал руку мне на плечо, и это было неудобно. Пока я колебался с ответом, этот парень, как и подобает наследнику крови Алисы, проницательно заметил:
— Говори. Тот, кто только что пришёл тебе на ум.
— Да с чего ты вообще меня об этом спрашиваешь?
Я повернулся к нему и искоса взглянул, а он, чуть улыбнувшись уголками губ, ответил:
— Просто интересно, какие у тебя отношения с людьми. А тебе разве не интересно что-то обо мне?
Ответив, я будто пробормотал про себя:
— Просто чтобы ты был у меня перед глазами — и всё.
Сказав это, я понял, что сморозил глупость. Он оттолкнулся от дверного косяка, где стоял, и направился ко мне. На лице у него была улыбка, но в глазах уже разгорался жар. Чёрт, неужели этот гад... Но сожалеть было уже поздно — он уже расстёгивал пуговицы на своей безупречно застёгнутой рубашке.
Из-за этого парня, у которого течка случается в любое время, я опоздал на вечеринку. Мне туда и не очень-то хотелось, так что опоздание меня не волновало, но нашлись бы люди, которые стали бы пилить. Так и вышло: менеджер и Хансу, едва заметив меня, пулей подбежали. Я собирался проигнорировать их, если бы они явились в тех блестящих пиджаках и ханбоках, которые так долго выбирали, но, к счастью, их наряд был нормальным. Правда, их душевное состояние нормальным не казалось.
— Тэмин, почему ты так поздно! Вну-у-утри столько лю-ю-юдей, с которыми надо поздороваться!
— Да! Почему вы так поздно! Там же топ-звёзды, и, о-о-о, начальник телеканала, просто важные-преважные люди пришли!
Оба раскраснелись от возбуждения, но меня интересовало только одно:
Они перестали смеяться и молча уставились на меня.
— ...Для тебя главное — есть ли там еда?
Менеджер спросил спустя мгновение, и я, разумеется, кивнул. Из-за этого придурка я вымотался и выбежал второпях, так что проголодался. И к тому же мне казалось, что только рисовая еда по-настоящему насыщает, в отличие от хлеба или мучного. Я оставил двоих остолбеневших позади и направился к длинному столу, где была разложена еда в формате шведского стола.
Обычно в таких местах бывает что-то вроде жареного риса. С тарелкой и вилкой в руках я шёл вдоль стола, внимательно разглядывая угощения, как вдруг кто-то преградил мне путь. Не отрывая взгляда от еды, я попытался обойти, но меня снова перехватили — на этот раз другой человек. Тогда я наконец поднял глаза и посмотрел на троих, стоявших передо мной. Если считать того, кто сверлил меня взглядом чуть поодаль, то четверо. Я узнал в них тех самых «напиточных» и наследника чеболя и насторожился. Однако они выглядели не так, будто хотят затеять ссору, — скорее встревоженно.
Все четверо, включая наследника чеболя, который делал вид, что не с ними заодно, загнали меня в угловой коридор. Я был чертовски голоден, так что мне хотелось, чтобы они просто полезли в драку, — тогда я быстро бы их уложил и пошёл есть. Но парни, окружившие меня, с угрожающими интонациями стали... просить.
— Тьфу, что тебе надо? Мы всё сделаем, как скажешь, только передай, чтобы это прекратили.
Я нахмурился, не понимая, о чём речь.
— Ты что, не знаешь? Ты же сейчас давишь на Чон Хёка.
Парень, который заговорил — тот самый, с напитком, — нахмурился ещё сильнее.
— Ты что, правда притворяешься, что не знаешь? Твой спонсор же давит на Чон Хёка...
Чон Хёк — наверное, тот самый наследник чеболя. Парень с напитком обернулся, но прежде чем он договорил, тот сам вышел вперёд и перебил его.
— Бля, говори, что тебе надо, урод. Не знаю, что там за старый хер твой спонсор, но у него, видать, есть влияние, раз он на моего отца нажал.
Его так и распирало от злости — он замолчал на мгновение, стиснул зубы и уставился на меня.
— На этот раз я отступлю, но, если узнаю, кто это, — в следующий раз ни тебя, ни того деда, что у тебя между ног ползает, я не оставлю в покое.
От его грубых слов трое остальных попытались оттащить его назад, уговаривая: «Не нарывайся, себе дороже». По их шёпоту было ясно, что он действительно попал в довольно неприятное положение. Странно, но, если мой «спонсор» и правда на него давит — значит, речь о Торае. Откуда этот гад вообще знает этих парней? Я решил уточнить у того, кто стоял передо мной с напитком:
— Откуда вы знаете, что это именно мой спонсор на него давит?
Тот снова посмотрел на меня с таким видом, будто я спрашиваю очевидное, и я был вынужден добавить:
Тут все четверо одновременно уставились на меня. Вид у них был недоверчивый, но парень с напитком всё же переспросил:
— Ты же сам спросил, откуда я знаю, что это мой спонсор.
Я задал вопрос настойчиво, и после переглядываний между собой наследник чеболя наконец дал ответ — всё так же перемежая его ругательствами.
— Ты, сукин сын, сейчас хочешь, чтобы я сам при тебе рассказал о том, как меня опозорили? Я послал своих ребят, а их превратили в кровавое месиво, и этого мало — ты ещё какого-то бандита натравил, чтобы он по телефону угрожал мне, и ты говоришь, не знаешь? Не знаешь, сука?!
Его громкий голос разнёсся по всему тихому коридору. Снова его попытались успокоить, но теперь я наконец понял причину и невольно усмехнулся.
— А, это был ты? Это ты послал четырёх бандитов, чтобы они ждали меня у компании и напали.
Услышав нотку изумления в моём голосе, парень с напитком нахмурился и переспросил:
— Ты что, правда не знал? Это же не ты убрал тех четверых, которых послал Чон Хёк?
Мой ответ явно их удивил — они снова уставились на меня.
Мне, напротив, казалось странным, что он меня об этом спрашивает. Ведь он мог бы легко узнать это у тех четверых, что были в отключке... Тут я вспомнил их лица, все в крови.
— Ах, вот оно что. Те бандиты, наверное, до сих пор не могут говорить, потому что их лица превратились в тряпку.
Когда я пробормотал это осознанно, кто-то поспешно спросил:
— В тряпку? Значит, ты был на месте? Раз знаешь, что у них лица изувечены.
— Да, был. Но я этого не делал.
Не договорив, парень запнулся.
С конца коридора раздался твёрдый голос. А следом — цок, цок, цок — звук шагов. Я обернулся: ко мне приближался мужчина в одежде охранника с наушником в ухе. Но в отличие от молодых охранников внутри банкетного зала, этот был средних лет, с проседью в волосах. Он окинул взглядом четверых, окруживших меня, и повторил вопрос:
— Всё нормально, делайте вид, что ничего не видите, и проходите.
Кто-то раздражённо бросил, но тот спокойно продолжил:
— Вечеринка уже началась, директор произносит речь. Он как раз называет артистов по именам и представляет их гостям. Вам не стоило бы вернуться?
При его словах трое вздрогнули и поспешно развернулись. Захватив с собой наследника чеболя, который упрямился и не хотел уходить, они почти убежали. Когда шум их шагов стих, я повернулся к тому, кто мне помог. И пристально посмотрел на него. Иначе и быть не могло. Это был мой бывший роуд-менеджер.
Я спросил, и он, вернувшись к своему обычному виду, пробормотал себе под нос:
— Сказали, что поручат охрану компании... Я отказался, сказал, что колено болит, а они: тогда пойдём вместе в больницу, проверим...
Значит, он снова устроился на работу. Выбрался из безработных, но лицо у него было мрачным. Я попытался утешить его как мог и придумал что-то хорошее.
Но вышло наоборот. На его обычно бесстрастном лице промелькнула печаль.
«Да, нравится. Говорят, зарплата большая, надо работать долго-долго... А что мне делать, когда мои колени полностью восстановятся?..»
Сочувствуя печали роуд-менеджера, я вернулся и, думая, что на этот раз обязательно поем, направился к еде. Взял тарелку и вилку, начал осматривать блюда, которые присматривал раньше, но снова не прошёл и нескольких шагов — остановился. Кто-то преградил мне путь. Да ещё и сел на пол, ухватив меня за ноги. Голод уже сменился раздражением, я посмотрел вниз на сидящего на полу человека. Он торопливо зашептал, то и дело оглядываясь по сторонам:
— Тхэмин-сси, можно с тобой поговорить?
Так я последовал за этим сценаристом и уже во второй раз покидал банкетный зал, как вдруг кто-то окликнул меня сзади:
Кто ещё? Я обернулся — ко мне приближался человек с добрым лицом и широко раскрытыми глазами, которого я не видел с того самого случая. Я слышал, что он выписался раньше меня и его отправили на второстепенную роль в историческую дораму на выходные, и сейчас он был в провинции. Он подошёл ко мне, поклонился сценаристу и торопливо спросил:
— Куда идёшь? Случайно не потому, что услышал, что Кевин приходит?
Кевин? Этот парень — тот самый Найнтин, которого папочка забрал в Америку.
— Говорили, он уехал в Америку.
— Значит, ты не слышал новости. Он снова сбежал из дома и вернулся в Корею несколько дней назад. Говорят, он слышал, что ты можешь быть сегодня здесь, и хотел во что бы то ни стало прийти повидаться. Ещё не пришёл?
Тут сценарист резко вмешался резким голосом:
— Ну... это тот начинающий актёр, которого спас Тхэмин-сси, эм.
Человек с добрым лицом растерянно замямлил, но других объяснений не потребовалось. Потому что мужчина, только что вышедший из лифта вдалеке, увидев меня, тут же закричал:
— Ох! Это Тхэмин-сси! Это мой лав Тхэмин-сси!
Во второй раз я уже понял слово «лав», которое выкрикнул Кевин. Сценарист, хоть и видел его впервые, похоже, тоже всё понял. Он поднял дрожащий палец, глядя на бегущего к нам Кевина, и резко спросил:
Он схватил меня за руку и спросил, так что пришлось ответить:
— Так почему этот тип, Кевин какой-то, называет моего любимого Тхэмин-сси своим лавом?
Когда он громко возмутился, Кевин, как раз подоспевший ближе, резко уставился на сценариста:
— Э? А этот средних лет кто такой? Почему он держит за руку моего лав Тхэмин-сси и несёт чушь, называя его своим лавом?
Эти двое, без чьего-либо разрешения, оба называют меня своим лавом и спорят... Но у меня не было возможности вмешаться. Сценарист, видимо, разозлился, отпустил мою руку и резко повернулся к Кевину:
— Средних лет? Это какой-то некрасивый мелкий сопляк называет меня средних лет?
— Некрасивый? Агли? Ты говоришь, я агли? Когда вырастешь, наш папочка говорит, что ты будешь средних лет. Почему мужчина средних лет называет меня агли?
— Некрасивый сопляк, ты будешь продолжать говорить «средних лет», «средних лет»?
Так невоспитанный юнец и мужчина средних лет — тридцатилетний — начали ссориться. Человек с добрым лицом пытался их разнять, но я без сожаления повернулся к ним спиной и пошёл обратно внутрь. Я был не просто голоден — у меня уже начал болеть желудок. Ну и тяжёлый же выдался путь к еде. Решив, что дважды неудачное место приносит несчастье, я перешёл на другую сторону и взял тарелку. Но будто под столом с едой проходила водяная жила, стоило мне отказаться от мысли нормально поесть и потянуться за чем попало, как кто-то снова окликнул меня:
Я с трудом подавил готовое нахмуриться лицо. Тот, кто позвал меня, был режиссёром Чоном, которому я был хоть чем-то обязан. Я поклонился ему, когда он подошёл. Когда я только вошёл, мельком увидел его, но он был занят среди людей, и я специально не пошёл здороваться. Сейчас он тоже был занят, но, видимо, нашёл минутку — не успел он подойти ко мне, как его снова окликнули сзади. Он сказал: «Одну минуту» — и улыбнулся мне.
— Людей много, так что суматоха.
Я оглядел просторный зал, полный людей, и ответил:
— Но у кого-то всё равно есть свободное время.
— Я, вообще-то, тоже должен был быть в числе свободных.
В его голосе послышалась горечь, я перевёл взгляд — он, как и я, оглядывался по сторонам.
— Я стараюсь не забывать те времена, когда фильм провалился и никто меня не искал. Чтобы среди всех этих людей различать иллюзию и реальность.
— Тогда, даже если снова случится неудача, вы быстро встанете на ноги. Рядом с вами останутся только настоящие.
На мои слова он усмехнулся, кивнул: «Верно?» И тут его снова позвали. Он, видимо, действительно хотел мне что-то сказать, потому что поспешно перешёл к делу:
— У меня есть один вопрос к тебе, Тхэмин-сси.
Я вопросительно посмотрел на него — что же? Он на мгновение заколебался.
— Не знаю, можно ли спрашивать такое, но говорят, у тебя есть спонсор? Поэтому тебе оплачивают отдельную палату в больнице и на работе не увольняют.
— Хм, просто интересно, почему тогда на кастинге для дорамы ты не использовал никакого влияния. Наоборот, даже поступило давление.
Мой голос стал ниже, но он, наклонив голову, не заметил этого.
— Ну, сказали, что если твоего мастерства хоть немного не хватит и ты всё равно получишь роль, то меня тоже уволят. Причём эти слова прозвучали лично от директора Юна из компании, так что я очень удивился. Честно говоря, когда ты проходил прослушивание, я волновался больше, чем ты.
Придурок. Ты и правда хотел, чтобы я провалился. Во мне снова вскипел гнев, но режиссёра Чона позвали в третий раз, и он, сказав: «Поговорим в следующий раз», — развернулся. У меня внезапно пропал аппетит, я поставил пустую тарелку и уже хотел взять какой-нибудь напиток, как вдруг заметил в углу зала троих людей. Это была семья президента «Элис» — они застыли так неподвижно, что можно было принять за гипсовые статуи.
Только сейчас я вспомнил, что совсем забыл о них. Действительно, из знакомых здесь были только я, мой менеджер и Хансу. Мне стало стыдно, что я не позаботился о них первым, и я поспешил к ним. Президент в солнцезащитных очках — это ещё ладно, но даже его красивая жена и сын-младшеклассник, вылитая копия отца, выглядели очень напряжёнными.
Я поклонился, и президент, смотревший прямо перед собой, вздрогнул от неожиданности и обернулся ко мне.
И просто молча смотрел на меня. Я взглядом указал ему на двух человек по обе стороны от него.
Президент, судя по всему, был настолько напряжён, что только сейчас осознал, что рядом с ним находятся его семья. Он прочистил горло и жестом велел жене и сыну выйти на шаг вперёд.
— Поздоровайтесь. Это тот самый человек, который с нашей Дже… в таких отношениях…
— Просто называйте меня Ли Юханом, который живёт с вами в одном доме.
Я перебил президента и первым низко поклонился госпоже. Она улыбнулась и кивнула в ответ.
— Значит, этот старший брат — дядя Пэквон.
Для этой семьи я уже был не больше и не меньше, чем Пэквон. Зря я представился. Меня накрыло лёгкое сожаление, но президент довольно улыбнулся и указал на меня:
— Верно. Это и есть Пэквон. Но сценическое имя — Ли Юхан… Э?
Он резко повернул голову и нахмурился.
— Сценическое же имя — Ли Тхэмин. Ты успел сменить?
Он так изумился, что все вокруг обернулись, и поспешно переспросил:
— Тогда чьё это имя — Ли Пэквон?
Он не смог справиться с шоком от этой правды и в итоге пошатнулся. Я, конечно, оставил его в покое и повёл госпожу и сына туда, где была еда.
И, к счастью, на новом месте к нам присоединились менеджер и Хансу, что значительно сгладило неловкость семьи президента. Менеджер был рад видеть президента, с которым у них нашлось много общих тем, а Хансу ушёл с сыном президента — их умственное развитие совпадало — смотреть на знаменитостей. Я наконец-то собрался поесть и как раз взял тарелку.
Я услышал тихий голос и обернулся — госпожа стояла рядом и накладывала еду на свою тарелку. Затем она положила несколько кусочков суши и на мою тарелку.
— Вы бы видели, как этот мужчина был взволнован и рад, когда узнал, что сегодня придёт сюда. Говорят, вы, Пэквон, нет, Юхан-сси, сказали ему? Что это Джей приглашает. А по-моему, Джей вряд ли говорила такое.
Я не смог ответить ей на это — только улыбнулся. Она улыбнулась в ответ и, словно боясь, что я почувствую неловкость, быстро добавила:
— Всё в порядке. Я понимаю, почему Джей держится от этого человека на расстоянии.
Понимает такое? Разве не должна она была в первую очередь ругать его как невоспитанного грубияна? Какая же хорошая она женщина, подумал я, как вдруг услышал голос, полный вздоха:
— Фух. Вот я и говорю: когда встречала его в аэропорту, надо было взять только плакат, а не оркестр заказывать. Зря я пригласила музыкальную группу...
Я опустил суши, которое уже собирался взять. Оркестр? Музыкальная группа? Она с жалостью посмотрела на президента, который держался за живот, смеясь над совершенно не смешной шуткой менеджера.
— Я же говорила ему не перебарщивать, но он всё равно устроил целый праздник прямо перед аэропортом, чтобы встретить возвращающегося племянника. Эх, будь я на месте Джея, тоже бы от него сбежала.
Она покачала головой, затем подняла на меня взгляд и добавила:
— Но всё потому, что в нём слишком много души.
Ответив, я попросил разрешения на время отлучиться. Я прошёл вдоль пустого края зала и, найдя нужное лицо, остановился. Достал из кармана телефон и позвонил — не прошло и мгновения, как я увидел того придурка, стоящего в толпе, который взял трубку. Из динамика послышался его голос:
Он медленно огляделся и наконец заметил меня, прислонившегося к стене.
— Не можешь выкроить минутку? Пришла семья твоего младшего дяди, хотя бы поздоровайся.
Я почувствовал, как его глаза, смотрящие на меня издалека, слегка сузились, но между нами кто-то прошёл, и я не мог видеть его лица.
— Где ты? Я как раз собирался скоро подойти поздороваться.
Я сказал ему своё место и оттолкнулся от стены. Но в трубке перед тем, как сбросить, прозвучал приказ:
Я посмотрел на отключившийся телефон и мысленно обозвал этого придурка, затем вернулся на место. Но этот тип, видимо, был занят — нужно было поприветствовать многих людей, поэтому он появился только через двадцать минут. Он пришёл не один, а с кем-то, но президент «Элис», стоявший ко мне спиной, не заметил этого. К счастью, менеджер, который всё ещё болтал, узнал директора Юна и, вздрогнув, легонько толкнул президента «Элис». Тот обернулся с лицом, мол, «я тут веселюсь, что такое?» — и застыл.
— Пришёл поприветствовать вас.
— Приветствовать? Зачем же такие хлопоты...
Хотя он говорил это, его рука уже махала, как крылья мухи, подзывая жену и сына.
— Кхм-кхм, жену я видел пять лет назад, так что она знает? А сын, наверное, видит тебя впервые.
Тот тип лишь слегка кивнул, затем подозвал человека, стоявшего позади, и поставил его рядом с собой. С любопытством ожидавший президент «Элис» узнал в нём того самого президента «Дрима», которого видел на подземной парковке. Тот тип представил его президенту «Элис»:
— Это президент нашей компании.
Похоже, президент «Элис» не ожидал, что его представят начальнику Джей, и его лицо резко напряглось. Мне показалось, что он был даже растроган — голос его слегка дрожал:
— Кхм-кхм, вы говорите, президент?
А затем тот тип представил его президенту «Дрима»:
— Это мой дядя, о котором я часто вам рассказывал.
Из-за напряжения ли аллергия на пыль у президента «Элис» дала о себе знать уже после того, как приветствия закончились. Да так, что у него самого потекли слёзы — и мы все, кто это видел, не на шутку испугались. Госпожа быстро увела его, но я и тот тип уже успели это заметить.
Президент «Дрима» после этого переместился в другое место, но тот тип остался рядом со мной, и мы вместе смотрели, как президент «Элис» под руку с женой, шатаясь, выходит из зала. Рядом менеджер и Хансу с недоумением и растерянностью переглядывались — мол, что вообще происходит. Похоже, они не могли понять, почему мой младший дядя оказался ещё и дядей директора Юна. Нас видели эти двое, так что нужно было вести себя осторожно, но я не мог не сказать тому типу:
Я бросил это небрежно, и почувствовал на себе его взгляд, смотрящий на меня сверху вниз. Но мне не хотелось привлекать к себе внимание, поэтому я намеренно отвернулся и, чтобы только он слышал, пробормотал:
Но ответа не последовало. Ушёл? Я хотел перевести взгляд, но увидел застывших прямо передо мной менеджера и Хансу с приоткрытыми ртами. Чего это они? С недоумением я повернул голову чуть дальше. Нет, меня повернули — сзади сильная рука обхватила мою талию и крепко прижала к себе, а другой рукой он взял меня за подбородок и развернул к себе. Что за?!
От растерянности я широко раскрыл глаза, но было уже поздно. Его губы уже накрыли мои, силой раздвинув их, и язык проник внутрь. Внезапный поцелуй. Я на мгновение, забыв, где нахожусь, почти бессознательно принял знакомое движение языка, но тут же в голове стало белым-бело.
Рассудок, который понимал, где я стою и что это за место, словно отключил все функции моего тела. Поэтому я не мог как следует сопротивляться. Всё, что я мог — просто не упасть. И даже это было не по моей воле — он так крепко обхватил мою талию, что упасть я просто не мог.
Язык вышел, и между сомкнувшимися губами раздался влажный звук. Он целовал меня ещё несколько раз, словно всасывая, и только потом отстранился. Когда он медленно поднял лицо, я наконец увидел всё вокруг. Хотя я всё ещё не мог пошевелиться. Вокруг было слишком тихо. Ещё мгновение назад здесь явно играл оркестр, но теперь и музыка стихла, и ничьего дыхания не было слышно.
Но я знал, что люди здесь есть — потому что тяжесть устремлённых на меня взглядов обжигала кожу. К ко мне вернулся рассудок, и первым делом я выплюнул про себя: «Чёртов придурок». В моих глазах медленно закипал гнев, и он, заметив это, взглянул на меня сверху вниз и скривил губы в усмешке:
— Хочется продолжать, но остальное — дома.
Где-то разбился стеклянный бокал. Но по-прежнему не было слышно ни единого голоса. Словно я оказался в центре сцены, взгляды людей давили ещё сильнее. Он нежно провёл рукой по моему лицу, заправил прядь волос за ухо. И только тогда я наконец смог открыть рот:
Это было всего лишь одно тихо сказанное слово, но он, широко ухмыльнувшись, понял, что я имел в виду.
— Что? Боишься, что кто-то узнает о нас?
Вместе со звуком падения чего-то послышалось, как несколько человек осели на пол. Я стиснул зубы. Боишься, что узнают? Они уже всё узнали, о чём ты говоришь? Внутри меня эхом прозвучало слово «безумец». В растерянности я перевёл взгляд — и в глаза бросились только те, кого я меньше всего хотел видеть.
С разинутыми ртами, застывшие от шока наследники чеболей. Перед ними валялся разбитый бокал. А чуть поодаль я увидел сценариста и Кевина, сидящих на полу. Режиссёр Чон и начальник Пак, когда только успели подойти, стояли рядом с выпученными от изумления глазами.
Но никто не мог сравниться с побелевшими лицами менеджера и Хансу, которые схватились за грудь. Чёрт. Всего один короткий взгляд по сторонам — и ругательства сами рвались наружу. Но этот парень говорил так, будто вокруг никого нет и ничего не случилось:
— Не волнуйся. Я настолько без ума от тебя, что если кто-то сделает то, что тебе не нравится, я всех раздавлю. Поэтому то, что мы нравимся друг другу...
Он медленно поднял глаза, скользнул взглядом по окружающим и чётко, раздельно произнёс остальное. Негромко, но отчётливо, как лезвие холодного клинка:
Пророчество безумца сбылось. О наших отношениях никто не знал. В тот момент множество людей видели наш поцелуй и слышали, что мы друг другу нравимся, но все действительно делали вид, что ничего не произошло. По крайней мере, при мне. Но именно это почему-то раздражало и портило настроение.
Взгляды людей, скрывающих свои истинные чувства, и их мысли о том, что у меня уже есть хозяин... Поэтому никто не мог ко мне прикоснуться. Даже не приближался. И только спустя долгое время я понял: он запер меня в клетке среди людей. Чёртов безумец.
Скомканная газета сжалась в руке, на которой выступили вены. Мёнсин с трудом сдерживал сбившееся дыхание, вспоминая статью, которую только что прочитал. Прошёл уже месяц с тех пор, как он бегает от беспощадного ростовщика. Этот жестокий человек, знающий только деньги, не поверил, что долг можно вернуть, и в итоге, напоив его наркотиками, заставил снимать видео. Это было похоже на смерть — крушение всего, что он построил за эти годы, но сейчас главным было спасти свою жизнь. Несколько раз он показывал лицо и снимался в унизительных видео, но ростовщик только твердил, что этого всё ещё мало.
Мёнсин содрогнулся, вспоминая его жирное лицо с ухмылкой. Потому что в долг, о котором тот говорил, входили и деньги, которые Мёнсин украл пять лет назад. Только тогда Мёнсин понял, что этот человек — владелец той ростовщической конторы, где работал Юхан. Как такое могло случиться? Это было слишком шокирующим, чтобы считать простым совпадением, и больше он не мог об этом вспоминать.
Когда видео перестали продаваться по высокой цене, его заперли в комнате и заставляли принимать по несколько десятков мужчин в день. У него было только одно чувство — что он так умрёт. Отчаяние от того, что рухнула мечта, уступило место отчаянному желанию выжить — и он, накинув на себя лишь одну одежду ночью, едва смог сбежать. Если бы не это, всё было бы так, как издевательски говорил ростовщик:
— Трудись как собака. Тогда, может быть, через пять лет ты тоже сможешь расплатиться с долгом, как тот парень.
Пять лет? Не смеши. Он и пяти дней не протянет, а ты говоришь о пяти годах такой собачьей жизни? Да есть ли на свете хоть один ублюдок, который работал бы как собака целых пять лет, чтобы выплатить долг? Такого нет. Изначально долги ростовщикам не выплачиваются честным трудом. Мёнсин знал это, как само собой разумеющееся, и теперь, сбежав с телом, которое болело так, будто умирало, его запоздалая злость только усиливала боль.
Кто я такой? Я — тот самый знаменитый Сон Юхан, а меня будут иметь под собой какие-то мужики за несколько десятков тысяч вон? Это было обидно и унизительно. Раньше стоило ему выйти на улицу — все узнавали его, краснели и спешили поздороваться. И теперь он должен провести пять лет в таком дерьме? Он тем более не мог себе этого позволить. Почему он должен делать то, что унизительно и больше подходит собаке?
Если бы ростовщик подождал ещё немного, эти чёртовы деньги можно было бы легко раздобыть. Но этот ублюдок не стал ждать — и всё рухнуло. Всё из-за него. Из-за какого-то безымянного ублюдка, который сжёг машину, из-за председателя Кима, который, как идиот, проиграл директору Юну и сдох, из-за Ли Юхана, который нагло требовал алименты. Всех их надо прикончить. Мёнсин проклинал и проклинал тех, кто довёл его до такого состояния. И вдруг он видит в газете новости об одном из них.
«Ещё одна похвала, которой нельзя не отметить в этом фильме, — это актёр Ли Тхэмин, показавший удивительную игру, которую трудно назвать дебютной. Он словно оживил роль друга главного героя. Он сыграл бессмысленную, сухую повседневность и смерть настолько естественно, что зрители безоговорочно приняли неизбежность смерти.»
Нелепая чушь. Мёнсин сжал скомканную газету ещё сильнее и стиснул зубы. Это просто абсурд. Наверняка он разбросал кучу денег, чтобы журналист написал такую статью. Иначе как можно объяснить, что тот, кто лишь недавно начал играть, получил такие восторженные отзывы?
Но тупой народ этого не знает. Они поверят словам журналиста и будут думать, что Ли Юхан хорошо играет, да? От одной этой мысли внутри поднималась невыносимая ярость. Почему такой ублюдок... Какой-то шантажист, вымогавший деньги, — как он мог достичь такого...
С силой брошенный на пол комнаты комок газеты несколько раз перекатился и остановился перед старым телевизором. Бывшему знаменитости с узнаваемым лицом было крайне сложно скрываться. За этот месяц он сменил десятки гостиниц. Нет, даже если бы лицо не было известно, скрываться было бы трудно из-за слишком настойчивого преследователя.
Странно было то, что преследователь, похоже, был не из тех, кого послал ростовщик. Не бандит, связанный с ростовщиком, а скорее профессионал, специализирующийся на поиске и поимке людей. И взгляд у него был такой, будто пойманного он убьёт без колебаний. Когда Мёнсин в последний момент ускользнул от него, холодок, пробежавший по спине, не проходил несколько часов.
Но если не ростовщик, то кто же тогда преследует его? К тому же деньги на исходе, надо что-то придумывать. Он не тот человек, чтобы сидеть в этой дешёвке, пропахшей сыростью. Даже этот ублюдок Ли Юхан, который шантажом занимался, теперь появляется в газетах и снимается в тех самых драмах, о которых Мёнсин мечтал.
Мёнсин поднял полные злобы глаза и уставился на рекламу дорамы, только что появившуюся на экране. Всё это время в бегах он старался не смотреть телевизор. Наблюдать со стороны за сценой, где он когда-то блистал, было слишком больно. Но мир, к удивлению, был полон звуков телевизора.
Куда ни пойдёшь — везде телевизоры, яркие картинки окружают тебя как нечто само собой разумеющееся. Так он и бегал целый месяц, насильно закрывая глаза и уши. Но даже если затыкать уши и закрывать глаза, невозможно отфильтровать всё, что говорят люди.
Узнав, что та самая дорама, в которой он так хотел сниматься, скоро выйдет в эфир, он чуть не сошёл с ума. Это я должен был там быть, это моя дорама, а её уже показывают по телевизору? Он не мог справиться с дрожью в сердце, метался по комнате и в итоге, словно желая убедиться своими глазами, впервые за месяц включил телевизор.
Но чем больше он смотрел, тем сильнее душила обида и ярость, и вдруг его охватил ледяной холод при виде одного человека. Ли Юхан. Он появлялся в дораме. Только тогда Мёнсин, словно безумный, раздобыл газеты и прочитал все новости о дораме, а чуть позже наткнулся и на статью о фильме.
Казалось, Ли Юхан отнял у него всё. Нет, он действительно отнял всё. И директора Юна, которого Мёнсин по-настоящему хотел заполучить (хотя изначально подошёл к нему из-за председателя Кима), и дораму, в которой мечтал сниматься, и деньги с властью, позволяющие манипулировать статьями, — всё забрал этот ублюдок.
Едва дыша, он выплюнул ругательство и, стиснув дрожащие зубы, поклялся отплатить той же монетой. Раз он рухнул, то и этот парень должен рухнуть. Но как? Он задумался, и вдруг его глаза широко раскрылись. Нет, есть способ. У этого парня есть грязное прошлое! Он даже школу не закончил, гонял на мотоцикле и занимался только вымогательством — вот оно, его грязное прошлое.
Надо это распространить. Способ нашёлся, но он тут же понял, что чего-то не хватает. Одних только текстовых сообщений будет недостаточно — эффект будет слабым. Хотя бы фотография была бы... Размышляя об этом, он резко встал и направился в тесную ванную. Долго не бритое лицо он начал скоблить одноразовым лезвием. В зеркале понемногу начало проступать его прежнее сияющее лицо — времён расцвета.
Мёнсин отправился в третьесортный театр, находившийся неподалёку от места, где он жил пять лет назад. Этот театр, один из немногих уцелевших в наше время, держался только потому, что служил местом сбора бедных геев, ищущих партнёра на ночь. Уже несколько дней подряд Мёнсин с раннего вечера стоял у входа в театр, откуда был виден вход, и кого-то ждал.
Среди его прежней компании был один отвратительный тип. Этот парень умел только поддакивать другим, но при этом нагло позволял себе иногда прикасаться к Мёнсину, пока однажды не получил от Ли Юхана и после этого стал низко кланяться. Даже в те годы, будучи молодым, он из-за безденежья иногда захаживал сюда в поисках партнёра. Прошло пять лет, и вряд ли этот парень изменился к лучшему. Стал бы ещё большим отбросом — и то хорошо. И на третий день наблюдения у входа в театр Мёнсин наконец его заметил.
Он был одет в ещё более старую одежду, чем раньше, и с помутневшими от наркотиков глазами вошёл в театр. Мёнсин бесшумно последовал за ним, глубже надвинув шляпу. Этот парень был отбросом — пять лет назад он не входил в их компанию, а только выполнял поручения других. Одно из таких поручений — фотографировать для шантажа. У него точно должны были остаться те снимки.
Отвратительный запах алкоголя проник в рот. Мёнсин хотел оттолкнуть его, настолько тошнотворным был запах, но он сдержал рвотный позыв и позволил его языку делать своё дело. Парень, видимо, возбуждённый от того, что наконец нашёл партнёра, торопливо впился в его губы, а руками принялся ощупывать пах. На большом экране впереди начинался какой-то безымянный фильм, но никто в зале не обращал на него внимания. Мёнсин слегка оттолкнул его, когда те грязные руки ощупывали его тело, и прошептал ему на ухо.
— Не хотим ли мы продолжить у тебя дома?
Он, отупевший от алкоголя и наркотиков, торопливо закивал. «Попался», — подумал Мёнсин и уже хотел подняться с места, как тот внезапно сильной рукой схватил его за руку и снова усадил. Затем пробормотал:
— Сначала посмотрю, как ты умеешь.
Он расстегнул штаны и достал свой вялый член.
Этот ублюдок... Мёнсин стиснул зубы и сжал кулаки, но тут же опустился на колени на грязный пол и склонил голову. Как только он взял в рот член, в нос ударил отвратительный запах мочи.
Довольный минетом, парень покорно привёл Мёнсина к себе домой. Но даже будучи пьяным и об долбанным, он, увидев Мёнсина без шляпы, сделал вид, что узнаёт его:
Мёнсин, швырнув его на пол и обыскивая комнату, проигнорировал его, но, когда прозвучало его собственное имя, остановился и с раздражением обернулся.
Мёнсин перед тем, как прийти сюда, нашёл в его карманах наркотики и насильно скормил их парню. Так что сейчас тот даже не мог нормально держаться на ногах. Но всё равно, шатаясь, пытался сесть на пол. И продолжал бормотать это имя:
— Сон Мёнсин. Ты точно, как Сон Мёнсин, вылитый.
Тесная подвальная комната была такой же помойкой, как и её хозяин, так что на поиски ушло много времени. Он точно должен был хранить те фотографии. Хотя он был всего лишь мальчиком на побегушках в их группе, он очень гордился тем, что состоит в ней. Поэтому не мог их выбросить. Ведь это, несомненно, были лучшие моменты в его жизни.
— Сон Мёнсин... Симпатичный парень, которого таскал с собой ублюдок Юхан, когда тот был на коне...
Мёнсин, уже наполовину обыскавший комнату, при имени Юхана снова обернулся и спросил:
— Юхан? А это кто? Можешь показать его лицо?
— А? Лицо, лицо... на фотографиях можно посмотреть.
Мёнсин наконец впервые улыбнулся.
— Фотографии — это хорошо. Где они?
Тогда парень замахал дрожащей рукой туда-сюда:
— Вон там. Вон... в том ящике...
Мёнсин подошёл к ещё не обысканной куче ящиков. Поднял почти развалившуюся картонную коробку и высыпал содержимое на пол.
Мусор, вывалившийся из коробки, покатился по полу, издавая громкий звук. Мёнсин поспешно начал перебирать вещи одну за другой, ища фотографии. Но парень, тупо смотревший на его действия, вдруг криво усмехнулся.
— Кстати, ублюдок Юхан из-за Мёнсина стал нищим.
Мёнсин не слышал того, что он говорил о событиях пятилетней давности. Его больше волновали фотографии, которых не было видно.
— Здесь нет фотографий. Где они?
Он спросил, но парень продолжал ухмыляться и говорить своё:
— Этот ублюдок Юхан так важничал, а теперь... стал нищим и ещё в долгах у ростовщиков. Хихи. И этот гордый Юхан работал как собака.
При словах «как собака» Мёнсин сам не заметил, как остановился. У того парня наверняка были какие-то деньги, даже если Мёнсин унёс залог и собранные долги. А собранные деньги можно было выбить из других должников — это же была его работа. Так с чего вдруг долги?
— Работал как собака? Ли Юхан?
— Правда, как собака работал. Я сам видел, несколько раз видел. Ли Юхан работал на стройке, таскал мебель... А ночью, о, под утро, я видел, как он развозил доставку.
Парень теперь уже не мог держать голову прямо, она моталась из стороны в сторону, но он каким-то чудом не падал и продолжал рассказывать с наслаждением:
— Точно. Это был Ли Юхан. Никто не верил, но он действительно брался за любую работу, чтобы расплатиться с ростовщиком. Смешно, правда? Смешно? Кхы-кхы...
Он трясся от смеха, но Мёнсин чувствовал, как внутри него разливается холод. Словно перед дурным предчувствием.
— От такой работы он всё равно не смог бы расплатиться. Так ведь?
— Не знаю. Но... я видел его ещё в начале этого года.
Он начал загибать пальцы один за другим.
— Пять лет, целых пять лет он был в таком смешном положении. Кхы-кхы-кхы...
«Трудись как собака. Тогда, может быть, через пять лет ты тоже сможешь расплатиться с долгом, как тот парень».
Почему-то слова ростовщика, раз прозвучав в голове, больше не уходили. Не может быть. Неужели он говорил о том самом парне? Но если Ли Юхан был должен ростовщику, то это мог быть только его бывший хозяин. Неужели он действительно расплатился? Неужели Ли Юхан, работая как собака, выплатил долг с этими бешеными процентами? И тут голос парня, полный самоуверенности, продолжил:
— Это знаю только я... Все думают, что Ли Юхан исчез. Только я знаю. И то, что он так работал, и то, что его брат умер.
— Брат. Брат Ли Юхана. И мать этого ублюдка тоже скоро сдохла, говорят? Тьфу, я тогда хотел примазаться к Юхану, чтобы тоже заняться ростовщичеством, бегал за ним... А этот ублюдок, мол, семья умерла... работал как одержимый...
Сердцебиение постепенно участилось. На самом деле он чувствовал что-то неладное гораздо раньше, но игнорировал это. Когда он в последний раз пришёл к Ли Юхану и бросил ему деньги, тот уже был не тем человеком, которого он знал. Когда он спросил, не мучает ли его совесть за события пятилетней давности, казалось, он спрашивал не о деньгах, а о чём-то другом. Его глаза, его выражение лица казались пугающе пустыми, и Мёнсин насильно возразил ему. А в следующий раз, когда он заговорил, Мёнсин не смог ответить.
«Ты тоже должен расплатиться за свои грехи. Как и я».
Как и я? До сих пор это были непонятные бредни, но сердце так не считало. Сердце, почувствовавшее что-то, сильно забилось внутри и заставило спросить:
— Что значит «брат умер»? Когда, почему он умер?
Парень поднял мутные от наркотиков глаза. В полузакрытых глазах не было фокуса, но его рот открылся и заработал.
— Брата этого ублюдка убили. Кто-то, кто затаил злобу на Юхана, с ножом ждал у дома и зарезал его. Прямо на глазах у Ли Юхана. Откуда тот узнал, что это его брат, и выпотрошил его — не знаю, кхы-кхы, интересно, этот ублюдок Ли Юхан тогда не обмочился? На моём месте, если бы мой брат на глазах...
Его мутный голос продолжал звучать, но слушать его было некому. Побледневший Мёнсин уже выбежал наружу, словно спасаясь бегством. Сжав дрожащие кулаки, он бежал по дороге, бесконечно бормоча одно и то же:
— Это не моя вина. Это абсолютно не моя вина...
Неожиданное известие пришло, когда дорама вышла уже вторую серию. Хотя заранее отсняли много материала, дорама была настолько длинной, что съёмки шли без остановки всю неделю. Возможно, из-за того, что подготовка и съёмки длились так долго, когда дорама наконец вышла на экраны, я не чувствовал ничего особенного.
Все радовались высоким рейтингам, но мне было всё равно. Главное — что у меня есть дело, на котором я могу сосредоточиться и быть занятым. Дни, когда моя работа стала моей повседневностью. Может быть, именно поэтому я не смог проигнорировать внезапную новость, которую передал мне менеджер.
— Тхэмин, у тебя случайно нет знакомых в тюрьме?
На его встревоженный вопрос я ответил: «Нет». Но он, не убирая озабоченного лица, протянул мне письмо. Письмо, адресованное мне, было отправлено из тюрьмы. И на нём стояло: «Ли Тхэмину (Ли Юхану)».
— Раз там указано и твоё настоящее имя, похоже, это кто-то из твоего прошлого. И имя отправителя...
Он наклонил голову и спросил с неуверенностью в голосе:
— Это не тот человек, которому ты просил перевести деньги?
Я молча взял письмо и вспомнил одного человека. С хрустом грубо разорвав конверт, я достал лист бумаги.
Парак. Развернув его, я увидел всего две строки. Написанные мелким, дрожащим почерком.
«Простите. Хочу встретиться с вами».
Отправителем был убийца, который лишил жизни моего брата.
Слушая, как за спиной закрывается тяжёлая металлическая дверь, я понял, что пришёл на свидание в тюрьму впервые. В те времена, когда я жил как отброс, среди моих знакомых было несколько человек, побывавших в тюрьме, но свидания им были не нужны. Кто на несколько месяцев, кто максимум на год-два — все выходили, и это было несерьёзно.
Те, кто сидел в тюрьме, обычно били людей, отнимали деньги и тому подобное. Даже тех, кого мы между собой называли отбросами человеческими, редко сажали больше чем на три года. Так что срок более десяти лет означал преступление, выходящее за рамки нашего воображения. Убийство. Чтобы увидеть человека, который за то, что отнял чьё-то будущее, должен провести в тюрьме ещё не меньше пяти лет, я прошёл через несколько уровней охраны.
Меня обыскали на случай непредвиденных ситуаций, и я направился в комнату для свиданий. Я только начал появляться на экране раз-другой, так что меня никто не узнавал. Надзиратель, который вёл меня, тоже не узнал, но перед тем как впустить меня в комнату, он замялся и сказал:
— Он примерный заключённый. Я давно работаю здесь, но никогда не видел человека, который бы так сильно сожалел о содеянном и так мучился.
Я пропустил его слова мимо ушей и вошёл в открывшуюся дверь. Первым делом я увидел решётку и прозрачную стену, а перед ней — стул, на который я должен был сесть. Серая, безрадостная комната. По ту сторону прозрачной стены мужчина, увидев меня, поднял своё тщедушное тело.
Человек, который дрожал так сильно, что тряслась его мешковатая тюремная роба, едва-едва поднял глаза. Но как только наши взгляды встретились, он тут же низко опустил голову. Я некоторое время стоял на месте, разглядывая его. Он сильно отличался от того, каким я его запомнил.
Мужчина, который с искажённым от ярости лицом, с ножом в руке кричал о божьей каре, теперь был настолько маленьким и жалко худым, что лишь съёживался, ссутулив плечи. Если бы надзиратель по эту сторону не объявил время свидания и не сказал мне сесть, я бы так и не сдвинулся с места. Мне хотелось развернуться и уйти.
Но я медленно сделал несколько шагов и сел на стул. Когда я сел, он тоже с трудом опустил дрожащее тело и сел напротив меня. Что было бы, если бы между нами не было решётки и стекла? Я смотрел на него, низко опустившего голову так, что был виден только его темечко, и вдруг осознал, что сжимаю кулаки. Сжатые с такой силой, что ногти впивались в ладони до боли, кулаки были моей не осознанной до этого яростью. Да, если бы не стальные прутья, я бы, возможно, убил его сейчас.
Донёсся тихий шёпот. И снова воцарилось молчание, но раз начав, слова снова полились из него:
— Простите. ...Простите. ...Простите... Прости...
Из его уст бесконечно повторялось одно и то же слово, похожее на всхлипывание. Я равнодушно смотрел на него, потом наконец открыл рот:
Его маленькие плечи затряслись сильнее, но я знал, что это не от страха передо мной. Теперь он действительно рыдал. Однако, словно понимая, что, если покажет слёзы, я разозлюсь ещё больше, он с усилием подавлял звуки.
— Про... сти... те... ...Про... сти... те...
Я выплюнул это низким голосом и сам того не заметив, прикусил дрожащие губы.
Когда я спросил спокойно, из его рта, который до этого произносил только одно слово, полилась другая речь:
— Раньше... на счёт... пришли большие деньги... жена говорила... Но имя было незнакомое...
Его голос был настолько тих, что я едва мог разобрать слова. Но я понял, что он хотел сказать. Потому что я знал, кто это отправил.
— Но... имя отправителя... то же самое... показывали по телевизору...
Чёртов менеджер. Деньги, которые я отправил, были теми самыми, что Мёнсин бросил мне в конце. Такие отбросы я, конечно, не мог оставить себе. Тогда почему-то мне вспомнился один ребёнок. Сам не знаю, почему в тот момент я вспомнил ребёнка убийцы. Ребёнка, который, попав ко мне в руки, плакал и кричал.
И, как ни странно, номер счёта, который я не намеренно не запоминал, легко сам собой сорвался с языка. Во времена, когда я занимался сбором долгов для ростовщиков, у меня были случаи, когда я забирал банковские счета у тех, кто не мог расплатиться. Иногда люди жаловались в полицию из-за высоких процентов, и чтобы полностью уничтожить следы переводов, лучше всего было использовать их собственные счета для снятия денег.
Так у меня оказалось несколько счетов, и я в любой момент мог снимать с них деньги и тратить на развлечения. Счёт, номер которого я запомнил, потому что пользовался им слишком часто. Это было, когда я лежал в больнице, и, поскольку я был болен, я попросил менеджера отправить деньги. Сказал — положи на любое имя, только не на моё. Но он, назло, отправил на подставное имя. Чёрт. Пока я мысленно ругал менеджера, он замолчал, затаил дыхание, а затем поднял глаза. Его красные, налитые кровью, влажные глаза дрожали, но на этот раз он не отвёл взгляд.
— Ли... Тхэмин... это то же самое имя... Поэтому...
Он снова опустил голову. И на этот раз повторял другие слова:
— ...Спа... сибо. ...Спасибо... Спасибо... Спа...
Я выплюнул это сквозь стиснутые зубы, и он, едва сдерживавший рыдания, снова затряс плечами. Глядя, как его худое тело дрожит, словно вот-вот рассыплется, я с трудом подавил готовую взорваться ярость. Отрицать, что это не я, было бы ещё глупее, поэтому я решил сказать правду:
— Слушай сюда, мразь. Эти деньги для меня были мусором. Грязной, отвратительной мерзостью, которую я просто выбросил такому же грязному, как и она, ублюдку, как ты. Не думай, что я простил тебя, тварь. Я никогда тебя не прощу.
Красная от крови аллея обрушилась у меня над головой и осела в груди. Ярость разрослась до того, что грозила превратиться в слёзы, и я изо всех сил пытался выдохнуть.
— Слышал, ты примерный заключённый? Вижу, ты притворяешься хорошим, чтобы сократить срок? Мечтай. Я сделаю так, чтобы ты отсидел весь срок до конца, чего бы мне это ни стоило. Ты выйдешь только после того, как полностью отбудешь своё наказание. Только после того, как сполна заплатишь за одно-единственное преступление. Понял, мразь?
Я невольно сглотнул сбившееся дыхание. Он всё это время лишь тихо всхлипывал, слушая мои слова. В промежутках между рыданиями он выдавливал из себя слова:
— ...Хы-ы-ых... спа... сибо... хых... простите... хых...
— Хых... простите... простите...
Он плакал так, что лицо его превратилось в сплошное месиво, и, словно робот, который умеет говорить только эти слова, даже под мои ругательства продолжал твердить своё. В конце концов я сдался, грубо отодвинул стул и встал — но даже тогда его голос не прекращался:
— ...Простите... Хы-ы-ых... Простите... Про...
Выходя из тюрьмы, я старался забыть это свидание, которое продлилось меньше пяти минут. Скорее не злость, а какая-то давящая духота, не находящая выхода, заполнила меня изнутри. Слово «простите», которое он повторял, вряд ли было просьбой о прощении. Как и я никогда не смогу его простить, он, похоже, тоже понимал, что прощение ему недоступно.
Просто сейчас я был раздражён. Я не жалел, что отправил деньги, но жалел, что пришёл сюда и увидел его. Возможно, потому что в нём, пусть и смутно, я увидел себя. Во мне тоже есть часть, которая считает, что мои грехи не могут быть прощены, поэтому я не могу простить его. И не имею на это права.
Тяжёлое, давящее сердце не успокаивалось даже за пределами тюрьмы. Я думал только о том, чтобы поскорее убраться отсюда, как вдруг увидел женщину, которая нервно топталась у одной из стен тюремного здания. В её руке был зажат маленький мальчик лет шести-семи.
Чёрт. Теперь ещё и жена? Я узнал её первым и остановился, а она, заметив меня, побледнела и низко опустила голову. Мне не хотелось больше сталкиваться с прощениями, и я собрался было развернуться. Но она заговорила тихим, дрожащим голосом:
Её слова легли дополнительным грузом на моё и без того тяжёлое сердце. Я обернулся. Она нерешительно переминалась с ноги на ногу, а затем с трудом сделала несколько шагов и остановилась в двух-трёх метрах от меня. Казалось, она хотела что-то сказать, но мой взгляд привлёк ребёнок, прижавшийся к матери. Почувствовав, что мать дрожит, и инстинктивно испугавшись меня, мальчик спрятался за её ноги.
— Де... деньги... надо вернуть...
Её голос дрожал от слёз, и я понял, что она протягивает мне руку. В её руке были старый банковский счёт и печать. Я равнодушно посмотрел на них, затем спросил:
Она впервые подняла на меня удивлённые глаза. Я указал на ребёнка, спрятавшего лицо за маминой ногой. Она сглотнула и прошептала имя. Услышав его, я долго смотрел на шею ребёнка. Когда он был намного младше, я схватил его за руку и приставил нож.
Оставив эти слова, я развернулся. Сделав несколько шагов, я снова услышал её голос. Думая, что она опять суёт мне банковскую книжку, я с раздражением обернулся — но в её руках был другой предмет. В дрожащих руках она держала что-то маленькое, завёрнутое в чёрный полиэтиленовый пакет. Из её горла вырвались всхлипы, похожие на плач мужа.
— Прости... те... Хы-ы... После того... как случилось... я ходила... туда... И там... это подобрала... Простите...
Она низко согнулась до пояса, и только рука была поднята вверх. Дрожащая рука, казалось, вот-вот опустится, но она продолжала держать её, даже когда я некоторое время просто смотрел, не беря. Когда я взялся за конец пакета, раздался шорох мнущегося полиэтилена, и в руку легло что-то плоское.
Казалось, я шёл очень долго. Только осознав, что нахожусь в незнакомом месте, я остановился посреди дороги и поднял вверх то, что держал в руке. Я открыл старый чёрный пакет, запустил внутрь руку и достал содержимое. Не зная, что это, я увидел предмет размером с ладонь, завёрнутый в жёлтый носовой платок. Аккуратно, бережно сложенный платок я некоторое время разглядывал, а затем беззаботно развернул. Несколько раз прокрутив свёрнутый платок, я наконец увидел содержимое. Пластиковая карта размером меньше ладони.
«Удостоверение ученика средней школы xx»
Под крупными буквами, которые бросились в глаза в первую очередь, было имя младшего брата. Должно быть, оно выпало из рюкзака, который упал, когда в него попал нож. Время, остановившееся пять лет назад, лежало у меня на ладони. Я уже хотел убрать платок и пакет в ближайшую мусорную урну, а удостоверение брата положить в карман, как вдруг заметил нечто странное.
Обратная сторона карты, которая должна была быть пластиковой, на ощупь была шершавой, как бумага. Я снова остановился, поднёс удостоверение поближе и перевернул. На нём действительно была приклеена бумага. Аккуратно вырезанная по размеру карты, на ней от руки было написано поддельное удостоверение:
«Удостоверение студента юридического факультета Сеульского национального университета»
Прямо под ним другим цветом, жирным шрифтом, было вписано имя моего брата, а ниже аккуратным, чётким почерком следовал текст. Я пробежал по нему глазами и на одном месте остановился. Не в силах отвести взгляд, я долго смотрел на эти строки. Кажется, я задержал дыхание на целую вечность.
«Вышеуказанный студент окончил университет с блестящими результатами и стал прокурором. Таким образом, он помешал старшему брату заниматься плохими делами и сделал его хорошим человеком, тем самым порадовав мать».
Я поднял глаза и увидел небо. Раньше я не знал, что оно такое красивое, потому что во время съёмок сцен самоубийства никогда не чувствовал необходимости смотреть на него.