Расплата • (PAYBACK) • Возмездие
Оказалось, что эти слова, за которые его тогда осуждали, на самом деле были адресованы Хансу, и это вышло в эфир без монтажа. Но ещё больше зрителей поразил Чэ До Сан:
«Почему я согласился на это противостояние? Я хотел преодолеть себя. Когда я учился в старшей школе, я уехал в Америку на учёбу, потому что страдал от школьного насилия. Тогда я попал под прицел так называемой школьной банды — местных хулиганов, и меня травили до такой степени, что я думал о самоубийстве».
Сразу после этого Чэ До Сан, думая, что съёмка уже закончилась, требует:
«Поставьте мне музыку серьёзную, тяжёлую. А этому ублюдку Ли Тхэ Мину — что-нибудь типа хоррора или зомби-тематики. Если этот сукин сын будет ругаться, не упускайте момент, обязательно вырежьте это и вставьте. Так мой образ будет ярче. Ах, да, мне сейчас заплакать? Если надо просто сделать глаза влажными — я могу хоть сейчас».
В конце этого пятиминутного трейлера появляется рука, подбрасывающая монету. Монета, которая парила в воздухе в центре съёмочной павильона, падает на пол, и человек, похожий на продюсера Сина, на глазах у съёмочной группы — режиссёра, оператора, сценариста, осветителей — поднимает её и проверяет. Камера даёт крупный план: на монете написано «lie» — ложь. Через мгновение рука переворачивает её, показывая надпись «truth» — правда. На этом трейлер заканчивается.
Говорят, этот пятиминутный ролик вызвал огромный резонанс. Хансу описал продюсера Сина так:
«Он просто придурок, и точка. Как и говорил менеджер Чхве, ради рейтинга он пойдёт на всё — полный псих. Поэтому его и приметил другой псих — директор Юн».
Может быть, и так. Но даже если рейтинг — превыше всего, вряд ли он стал бы враждовать с Хан Ри Ён и компанией K Agency только ради этого. Значит, он заранее знал: Хан Ри Ён, её дистрибьюторская компания и K Agency вскоре понесут серьёзный урон и превратятся в бумажного змея с оборванной нитью.
Кто ему сказал? Конечно, Юн Джей. А продюсер Шин решил рискнуть. И даже если он доверился одному лишь Юн Джею и провернул всё это безумие, до прямого эфира он не собирался выкладывать всё сразу. Но после прямого эфира он получил подтверждение. Он понял, что его ставка сыграла по-крупному, и теперь открыто выпускает такие трейлеры.
— Теперь-то я наконец увидел общую картину. Неудивительно, что этот псих настаивал, чтобы я согласился на этот проект. До чего же они вдвоём договорились и что спланировали? Меня мутило от мысли, что и я стал пешкой в их руках. Я твёрдо решил всё выяснить и позвонил психy.
— Ты с самого начала всё спланировал? Знал, как режиссёр Син поведёт шоу?
— [Слышать твой голос спустя три дня.]
Этот тип несёт какую-то чушь ни с того ни с сего. Я нахмурился. Но слова, которые я собирался сказать, вылетели из головы, и я закрыл рот.
— [Я и сам не знал, что режиссёр Син выкрутится таким вот поворотом.]
Что? Я чуть было не переспросил, но с трудом вспомнил.
— Разве он не рассказал тебе всё заранее?
— [Я слышал только одно. Он сказал: либо ты настолько провалишься в моём шоу, что больше никогда не сможешь работать на телевидении, либо, наоборот, станешь суперпопулярным — третьего не дано. Никакого злого монтажа, никакого давления извне, только чистый отснятый материал превратит тебя в мусор — так что подпиши контракт, только если готов к последствиям.]
— А то, что показали в первом тизер-ролике, — это не злой монтаж?
Если дважды «обычный» — можно закопать. И тут до меня вдруг дошло: в том контракте, который подписал я, таких слов не было.
— Кроме моего контракта, был ещё какой-то другой?
— [Заключил отдельный контракт с твоим агентством.]
Как бы то ни было, я так и остался пешкой. Меня интересовало только одно:
— Ты что, серьёзно согласился на это, чтобы я полностью провалился и больше не мог работать в шоу-бизнесе?
Вместо ответа — негромкий смех.
— [Какая разница. Ты ведь не провалился, а наоборот — стал суперпопулярным.]
— Ладно, допустим, ты подписался, потому что хотел моего провала. Но зачем той стороне было рисковать без всякой выгоды?
— [Потому что Чон Ыйчоль — дурак.]
— [Серьёзно. Я и сам не думал, что Чон Ыйчоль пойдёт за мной аж до этой программы.]
Он снова тихо рассмеялся. Я вспомнил, как этот псих встретил Чон Ыйчоля на презентации Ли Хабонга и подначивал его. Значит, он намеренно подбрасывал приманку?
— Ты вообще с какого времени обсуждал программу с режиссёром Сином?
— [Мы контактировали уже несколько месяцев. Мне пора идти.]
И правда — за его голосом слышался гул фона. Похоже, откуда-то доносился звук телевизора, и голос звучал с эхом.
Я понял, что вокруг него был шум аэропорта, только после того, как он положил трубку.
— Куда это уехал Юн Джей? — спросил я ошеломлённым голосом, выходя из дома директора и собираясь открыть калитку. На то, что этот псих звонил из аэропорта, он ответил с безразличным видом: видно, сегодня прилетает из Америки.
Я так и застыл с рукой на калитке и в изумлении уставился на него. Он ответил сам себе и хмыкнул.
— Когда этот человек появится, реально умора будет.
«Умора? Почему он не договаривает?» — подумал я, взглянул вперёд — и мои мысли оборвались. Кто-то ждал нас перед калиткой. Это был Чон Ыйчоль.
— Хе-хе, ну надо же, сколько же гостей с самого утра нас дожидается, — директор с лёгкостью вышел вперёд.
— Вы же менеджер Чхэ Досана? — Чон Ыйчоль вежливо поклонился директору и сразу же обратился ко мне.
— И Тхэмин, уделите мне немного времени.
— Прежде чем говорить с Тхэмином, спросите у меня — я его менеджер.
Я был в шоке. С каких это пор он вообще управляет моим временем? Похоже, он просто хотел влезть в разговор, потому что ему самому было любопытно, что скажет Чон Ыйчоль. Чон Ыйчоль снова вежливо улыбнулся директору.
— Могу я поговорить с И Тхэмином?
— Сначала скажите мне, о чём речь, я же его менеджер.
— Я скажу это ему лично. В конце концов, И Тхэмин же не маленький ребёнок, которому без разрешения менеджера и в туалет нельзя сходить. Я прав, И Тхэмин?
— Я хожу в туалет только с разрешения.
От моего ответа улыбка Чон Ыйчоля слегка перекосилась. Директор, обрадованный, что я встал на его сторону, приподнял подбородок.
— Вот именно. Без моего разрешения Тхэмин даже пописать не может.
Если я ещё раз встану на его сторону — он вообще обнаглеет.
— Да так, пустяк. Хочу кое-что узнать о моём однокласснике.
— Об однокласснике? О нашем Джее?
— Да. Верно. Кстати, вы ведь дядя Юн Джея, если не ошибаюсь?
Подбородок директора вздёрнулся ещё выше.
— Да, я дядя Джея. Хм-хм, это ты от Джей слышал?
— Нет. Джей не рассказывает о семье. Я узнал о том, что у него есть дядя, только когда приехал в Корею. Если бы у него был такой замечательный родственник, который так помогает племяннику, стоило бы сказать об этом раньше. Вы ведь даже закрыли свой бизнес, чтобы помогать Юн Джей. Как называлось заведение — «Лабиринт Алисы»? Ха-ха, название милое, но, говорят, это элитный частный клуб, куда не всякому вход разрешён. Очень отрадно видеть, что для вас семья важнее денег, дядюшка. Особенно трогательно, когда человек, которого в собственной семье не признавали за родного, так любит племянника.
У этого ублюдка язык без костей. Я шагнул вперёд, намереваясь разбить ему лицо, чтобы он больше никогда не болтал лишнего. Но директор преградил мне путь рукой.
— Стой. Раз уж господин Чон Ыйчоль так растроган, на, то есть свои причины.
Причины? На наших с Чон Ыйчолем лицах одновременно отразился вопросительный знак. Директор указал на Чон Ыйчоля и любезно пояснил:
— Господин Чон Ыйчоль с детства рос у бабушки с дедушкой, потому что родители работали. Дедушка почти всё время отсутствовал, так что правильнее сказать — вырос на руках у бабушки.
Лицо Чон Ыйчоля застыло. Директор с сочувствием добавил:
— Но, видимо, у бабушки, которой пришлось заниматься воспитанием в столь позднем возрасте, случилась депрессия. Говорят, она так жестоко обращалась с ребёнком, который даже говорить не умел. Ах, вы же были слишком малы, чтобы помнить? Что ж, это к лучшему. Если бы вы помнили, как двухлетнего ребёнка каждый день избивали до переломов и синяков, вы бы, наверное, злились каждый раз, когда навещали бабушку, которая уже больше десяти лет лежит в психиатрической больнице. Господин Чон Ыйчоль — человек умный, вы ведь знаете, что жестокое обращение в детстве сильно влияет на характер и личность? Поэтому, наверное...
Директор улыбнулся Чон Ыйчолю.
...у вас такой уродливый мозг.
— Вы же мой мозг не видели, — ответил Чон Ыйчоль.
— Так посмотрим. Дайте-ка взглянуть. Вон там, куда вас ударили в восемнадцать лет, когда на вас напал грабитель, — если ещё раз ударить по тому же месту, череп на этот раз треснет как следует, и тогда можно будет разглядеть, что там внутри.
Чон Ыйчоль больше не улыбался. В его взгляде, устремлённом на директора, тоже не осталось и следа улыбки. Он лишь сделал шаг назад. В ответ директор шагнул вперёд. И мягко спросил:
— Тот наркоман, который пытался тебя убить, — то ли Чжон, то ли Дон, — вышел на свободу в прошлом году. Я могу устроить вам встречу, чтобы вы устроили трогательный момент прощения. Как насчёт такого?
— Местом встречи пусть будет твой любимый итальянский ресторан, куда ты ходишь минимум раз в неделю. Сядете за столик у окна — твоё любимое место, выпьете вина, что ты там держишь. А вино, которое ты купил накануне приезда в Корею, до сих пор не открыто и стоит у тебя дома, так что можно даже пригласить его к себе. В холодильнике у тебя ещё осталось несколько кусочков фруктового сыра, правда?
Тот сыр был сладковатым на вкус. Директор улыбнулся. От Чон Ыйчоля не последовало ответа. К сожалению, я не видел его реакции — не мог оторвать глаз от улыбающегося лица директора. Такой улыбки я у него раньше не видел. Меня пробрал холод по спине.
Как и говорил Хансу, журналисты в офис агентства не наведывались. Я не смотрел ни интернет, ни телевизор, поэтому не ощущал, насколько громким событием стала эта программа-батл. Я всё ещё новичок, у которого нет режиссёра, готового меня позвать, — мне нужно проходить десятки, сотни прослушиваний и репетировать. Такова моя реальность. Одна половина офиса, разделённого надвое, была почти пуста, и я использовал её как репетиционную. Я смотрел там видео, которое дали для подготовки к актёрским упражнениям, как вдруг — стук в дверь, и она открылась.
Я сделал вид, что знаком с ним. Тот режиссёр, которого трижды отвергли, оглядел комнату.
— А ваш менеджер и стилист где?
— Пошли делать массаж водорослями.
Я и сам хотел задать этот вопрос. Разве он пришёл не для съёмок? Он был один — без оборудования и без персонала.
— Да, я один. Вы же сами сказали, что других съёмок больше не будет.
— Я пришёл не ради съёмок. Скоро финальный выпуск, времени на пересъёмки и монтаж уже нет.
Действительно, до последнего выпуска оставалось всего несколько часов. Тогда ему не следовало быть здесь, а сидеть в монтажной.
— Вы выглядите довольно свободным.
— Ха-ха, да, наверное. На самом деле сейчас все разбежались — приказ прятаться до самого эфира.
— Похоже, кто-то наверху посмотрел финальный монтаж и решил не допускать его к эфиру. Наверное, агентство К надавило. Сейчас они в бешенстве, кричат, что больше ни один их артист не появится на этом канале.
Режиссёр говорил серьёзные вещи, но лицо его улыбалось.
— Вы говорите об этом так, будто речь не о вас.
— Ну, не то чтобы совсем не о нас, но на канале всё равно рады высоким рейтингам. Снаружи, может, и давят на режиссёра Сина, но сегодняшний финал в итоге не отменят — рейтинг взлетел вдвое выше ожидаемого, и за кулисами, скорее всего, уже поднимают тосты.
— Значит, только агентству К пришёл конец.
— Вот именно, конец. Честно говоря, мы и сами не ожидали, что Чхэ Досан так подорвётся в прямом эфире. До сих пор не могу понять. Как бы там ни было, даже если И Тхэмин заменил четвёртый вопрос на пятый — он же должен был понять, что четвёртый вариант — неправильный ответ, услышав вопрос. А он стоял как зомби и твердил этот ответ.
«Ты же ничего не знаешь», — спрашивал он взглядом. Я не ответил, и он пожал плечами.
— В любом случае, он сам себя похоронил. Даже если он не знал, что перед началом программы подписал «дьявольский контракт», согласно которому готов нести ответственность за любые последствия. Вы знаете, о каком контракте я говорю?
— Да, слышал сегодня утром. Мерзкое чувство.
Он прокашлялся, хм-хм, и покосился на меня.
— Но вам-то сейчас хорошо, И Тхэмин. Вы же сорвали огромный куш. Чхэ Досан — тот совсем провалился.
— Что, чего вы так смотрите, страшно же?
Просто смотрел. Но раз он так перепугался, я спросил прямо:
— Вам нравится хоронить людей? Как бы ни был важен рейтинг, разве не слишком жестоко так уничтожать человека?
— Жестоко. И я делал это не ради забавы. Именно поэтому мы очень тщательно выбирали участников для этой программы. Нельзя же уничтожать кого попало.
Из его слов выходило, что я был достаточно «подходящей фигурой», чтобы позволить себе меня уничтожить. Но Чхэ Досан — это был сюрприз. Этот парень, конечно, мерзкий, задаётся благодаря своей тётушке, но это же не смертельный грех. Таких в шоу-бизнесе — пруд пруди.
— Когда мы разрабатывали концепцию программы, за несколько месяцев до начала мы начали обращаться в агентства. Примерно обрисовывали формат — противостояние, создание поворота только за счёт того, что видно на экране, без внешнего давления. Предупреждали и о рисках: либо моментальный взлёт, либо полный провал. Так как это была первая работа режиссёра Сина после возвращения в эфир, несколько человек проявили интерес, но, когда мы не стали раскрывать финальный поворот, все отказались. Были, конечно, и те, кто соглашался, но, по нашим данным, они не подходили для программы. Агентства толкали своих людей без их ведома, а наша позиция была хотя бы не обманывать откровенных подонков. Честно говоря, И Тхэмин оказался очень подходящим кандидатом. А вот Чхэ Досан, по-моему, — нет.
Он прервался, чтобы проверить телефон. Прочитав сообщение, усмехнулся.
— Говорят, о волке — волк и тут. Чхэ Досан сейчас в компании с директором K-агентства и адвокатом, приехал на телестанцию. Похоже, пытается остановить финальный выпуск.
— А Чон Ыйчоль, который всегда ходит за ним как менеджер, не приехал?
Чон Ыйчоль? Режиссёр припоминал имя, затем кивнул.
— Да, говорят, не приехал. Если этот человек, который всё это затеял, уцелеет в агентстве — ему повезёт.
Он не уволится. Если он знает секреты «Ханриён», значит, у него на руках и другие козыри.
— Продолжайте то, что хотели сказать. Вы думали, что Чхэ Досан не подходит, но почему всё-таки привлекли его?
— Вы слышали, как режиссёр Син увидел вас двоих? После того случая он связался с Чхэ Досаном и лично встретился с ним, провёл короткое интервью. Тогда он и понял, почему тот вас не любит. А потом мы проверили его историю. И оказалось, что он вполне подходит для программы.
— Он что, тоже ходил выбивать долги?
Режиссёр рассмеялся и покачал головой.
— Нет. Как ни крути, это не идёт ни в какое сравнение с вашим прошлым. Ха-ха... хм-хм. Короче, это как раз покажут в сегодняшнем финале — почему мы посчитали Чхэ Досана подходящим. Он сам, конечно, и не догадывается. Думает только о том, как бы скрыть, что его засняли скрытой камерой, когда он покупал вопросы за деньги. Скорее всего, из-за их жалоб этот эпизод целиком не покажут.
— Чхэ Досан, скорее всего, выйдет из игры, а вместо него будут продвигать версию, что его менеджер в одиночку пошёл на сделку. Но нам это не важно. Главное не в этом.
Он вдруг пристально посмотрел на меня.
— Честно говоря, в начале съёмок я и сам не понимал, что здесь главное. Мы все думали, что программа пойдёт так, как выгодно стороне Чхэ Досана. Как ни крути, прошлое И Тхэмина, как его ни приукрашивай в эфире, не прикроешь добром. Я и сейчас так считаю. Но в процессе съёмок я понял: у человека есть не только прошлое. Есть и настоящее. Возможно, И Тхэмин — именно тот идеальный образ, который искал режиссёр Син. Он всегда говорит: у всего есть не только лицевая сторона — у людей, у передач, у чего угодно. И у правды тоже есть обратная сторона. Поэтому, даже если его осыпают оскорблениями и обвиняют в том, что он получил деньги от вашей стороны, он всё равно до конца держится за финальный выпуск.
— И поэтому я должен быть благодарен?
— Было бы неплохо. А вы знаете? И Тхэмин стал для режиссёра Сина настоящей музой. Он монтировал ваши сцены для финала с особым рвением и душой. Обычно люди тратят бешеные деньги на пиар, чтобы выстроить себе хороший образ, а вы получили его одним махом — да ещё и гонорар за это получили. Кстати, если захотите вложиться в нас, бедных, мы только за, ха-ха.
Режиссёр отвёл взгляд и пробормотал себе под нос:
— Но, если решите вложиться — не откажемся.
Я отказываюсь. Блять, даже две сотни вон не хочу вкладывать в такое дерьмо.
— Но одно ясно точно: И Тхэмин растоптал Чхэ Досана и выстрелил по-крупному.
Сказав это, он посмотрел на меня как будто изучающе.
— Испытываете чувство вины перед Чхэ Досаном?
Я невольно усмехнулся. В последнее время люди слишком часто бросаются этим словом — «чувство вины».
— С чего бы. У вас, видимо, есть глаз на людей. Что бы вы там ни разглядели во мне во время съёмок, я ровно тот самый мусор, каким меня и предполагали изначально, когда утверждали на роль. Так что насчёт моей совести можете не беспокоиться. Если вы пришли только ради этого — мне больше, нечего сказать.
— Нет, я пришёл не проверять, мусор вы или нет. И я сам не испытываю чувства вины.
Он улыбнулся — улыбкой, чем-то напоминавшей режиссёра Сина.
— Скорее, я зашёл предупредить вас. Помните, во время съёмок личного интервью я несколько раз задавал вам вопросы о прошлом?
— Нет, один раз вы всё же ответили. В тот момент, когда вы думали, что камера не работает.
Я не мог рассердиться, потому что точно не помнил, что именно сказал.
— Это войдёт в эфир. И ещё кое-что из вашего прошлого тоже покажут... Ну, в общем, так.
— Вы пришли предупредить, чтобы я заранее расстроился?
— Ха-ха. Разве это так звучит?
— Хм-хм, — он прочистил горло и неловко улыбнулся. — Если режиссёр Син узнает, что я рассказал вам о выпуске, он разозлится. Но я пришёл не для того, чтобы намеренно испортить вам настроение. Я не настолько свободен и не настолько добр.
— Просто так. Есть кое-что, за что я немного благодарен.
Режиссёр поднялся с места, собираясь уходить.
— И ещё кое-что скажу на прощание. Я мало смыслю в актёрской игре, но у И Тхэмина есть харизма на экране. Он не особо красив, не смешной, не красноречив — но в нём есть что-то, от чего невозможно отвести взгляд. В будущем вы станете очень известным.
— Что бы вы ни говорили — инвестировать не буду.
— Ха-ха-ха, — он громко рассмеялся и направился к двери. — Когда прославитесь, обязательно появитесь в моей программе хоть раз.
Чтобы снова попасть на скрытую камеру? Я с подозрением огляделся — не снимает ли и сейчас кто-то — и сел обратно. Включил видео, которое смотрел до перерыва. Да чёрт, только время зря потратил.
Финальный выпуск смотреть особо не хотелось. Если честно — мне было всё равно. Но бывший менеджер вбил мне в голову одну вещь: даже рекламный листок программы, в которой ты снимался, надо разглядывать и изучать по десять раз. Если бы не это — я бы сейчас, наверное, прыгал через скакалку, а не сидел перед телевизором. Однако нашёлся тот, кто мне не доверял. Хансу позвонил проверить:
— [Хён, сейчас начнётся выпуск. Давай включай телевизор. Надеюсь, ты не отжимаешься в комнате без телевизора?]
Я как раз отжимался во время рекламной паузы. Откуда он узнал?
— [Почему ты смотришь финал в одиночестве, как нищий, когда мы должны смотреть вместе?]
— [Ха-ха, хён, ты уже шутишь... Скажи, что это шутка.]
— Я включил телевизор, так что отключаюсь.
— [Подожди, говорят, сегодняшний выпуск будет бомбой. Агентство К раздувает плохие статьи про режиссёра Сина, орёт, что его оклеветали и что он взял деньги, а режиссёр Син так разозлился, что решил вывалить всё. Похоже, покажут, что Чхэ Досан заранее купил твой ответ. И помнишь, я тебе говорил? В компании сейчас хаос. Ты видел рекламу фильма от агентства К с Чхэ Досаном? Из-за этого фильма нашу картину не выпустили, и директора Юна уволили. А теперь, слышал, такой слух ходит — это вообще улёт! Хочешь узнать, что именно?]
Хансу затараторил быстрее, боясь, что я повешу трубку.
— [Даже те, кто смеялся над увольнением директора Юна, сейчас трясутся от этого слуха!]
Щёлк. Я повесил трубку и выключил телефон полностью. На экране телевизора как раз появилась заставка программы. Заставка финального выпуска была такой же, как и раньше, но смотрелась по-новому. Монета взлетела вверх, упала на пол, кто-то перевернул её. Появилось слово «Правда» — и снова реклама.
Правда. Как бы ни был влиятелен режиссёр, идти против крупного агентства и сильного актёра, сжигая за собой мосты, можно объяснить только одним из двух: либо режиссёр Син — человек, который пострадал от несправедливости и отчаянно хочет показать миру, что то, что показывают в эфире, — не вся правда; либо он просто сумасшедший.
Конечно, скорее всего, второе. Безумец, который хочет поднять рейтинги за счёт скандальных программ. Поэтому благодарности я не чувствую. Говорят, рейтинги выросли — и рекламы стало больше. После бесконечных рекламных блоков наконец начался сам выпуск.
С самого начала вывалили правду о викторине. То, что у меня тоже просили деньги, — и правда была скрытой камерой. А то, что сторона Чхэ Досана с готовностью ухватилась за предложение режиссёра Сина, показали без цензуры. Взорвали с первой же минуты, а дальше пошёл Чхэ Досан из второго боксёрского поединка.
Вывалили всё: почему он хотел провести боксёрский матч, как притворялся, как исчез, когда дело пошло не по его плану, и даже то, что он заранее знал мою тактику в первом раунде и поменял правила. К этому моменту у меня уже закралось подозрение, что Чхэ Досан не сбежал ли с деньгами режиссёра Сина.
Программа, которая шла в обратном времени, наконец добралась до нашего первого знакомства и интервью. Ближе к концу выпуска вдруг раздался сигнал домофона — дзинь-дзинь. А? Я удивлённо привстал с мягкого дивана.
Ноги утонули в пушистом, как пух, ковре. Вскоре в прихожей появился хозяин квартиры. Псих приподнял одну бровь. Мол, ты-то здесь зачем? Такой у него был взгляд. И правда, я находился в его доме. Застали за просмотром телевизора в чужой квартире — я постарался скрыть неловкость и спросил, как ни в чём не бывало:
Он не ответил, взглянул на включённый телевизор и направился к дивану.
Неужели он специально пришёл пораньше, чтобы посмотреть мою передачу?
— Утром, когда мы говорили по телефону, ты же был в Америке. Как ты вообще так быстро вернулся?
— Какая ещё «близкая Америка»?
— А ты знаешь, сколько всего штатов в Америке?
— С чего бы мне знать географию чужих стран?
— Если бы знал, мог бы сейчас вставить мне по полной.
На мгновение я заколебался. Но тут же понял: чтобы переплюнуть этого парня, мне нужно учиться как затворник всю жизнь — и сразу отбросил эту мысль. Я мельком глянул на него, а он уже ухмылялся, глядя на меня.
— Видно, как ты шевелишь мозгами. Но тебе и целой жизни не хватит, так что бесполезно.
Меня так и подмывало и правда взяться за учёбу на всю жизнь, но, увидев довольную рожу психа, я махнул рукой. Он специально меня дразнил, чтобы увидеть мою реакцию. Чёртов ублюдок.
Я выплюнул это от души, но он лишь рассмеялся вслух. Блять, этого парня словом не пронять. Я вздохнул про себя и сел рядом с ним. По телевизору как раз шла та самая первая съёмка, которую показывали в тизере.
— Ты даже не спрашиваешь, почему я здесь?
Не дождавшись ответа, я покосился на него. Он смотрел только на экран.
— В твоём присутствии нет ничего особенного.
Верно, ничего особенного. Раньше я жил здесь по несколько месяцев.
Слова вырвались у меня наоборот. Я чувствовал его взгляд, но на этот раз сам уставился на экран.
— «Вы говорите, что, услышав историю И Тхэмина, увидели в ней себя в прошлом? Но, как бы вы ни уверяли, что у вас нет личных чувств к И Тхэмину, в этом противостоянии они присутствуют. Разве это не несправедливо по отношению к И Тхэмину?»
Спросил режиссёр. Чхэ Досан пожал плечами.
— «Это же батл. Я не причиняю И Тхэмину особого вреда, я просто больше сосредотачиваюсь на поединке».
— «Он ведь не причинял вам вреда напрямую, но если вы намерены побеждать, проецируя на него свои эмоции, не обидно ли будет И Тхэмину?»
Лицо Чхэ Досана похолодело. Но он тут же улыбнулся и поднял руку, словно предлагая остановить съёмку.
— «Я буду отвечать только на заранее подготовленные вопросы. Если вы будете вот так цепляться к словам, что станет с моим имиджем?»
Кадр переключился на меня. Это была не официальная съёмка интервью, а момент, где я стоял и разговаривал с режиссёром. Похоже, тот самый эпизод, о котором мне говорил режиссёр, которого трижды отвергли. Послышался его голос:
— «Как вы относитесь к тому, что Чхэ Досан подходит к этому батлу с личными чувствами?»
— «Можно ли понять это как то, что вам всё равно на ваших прежних жертв?»
— «Тогда вы чувствуете сожаление?»
— «„Пока нет“? Значит, в будущем всё-таки появится?»
— «Отсутствие сожалений сейчас — это потому что вы не признаёте своей вины? Вы считаете, что не сделали ничего плохого?»
Камера настойчиво снимала только моё лицо. Я продолжал отвечать бесстрастно:
— «Тогда не стоит ли извиниться хотя бы сейчас?»
— «Стоит ли извиняться сучьему сыну, который ещё не стал человеком?»
На несколько мгновений режиссёр замолчал. Камера всё ещё была направлена на меня.
— «Думаю, стоит. Всё-таки извинение — это извинение. Главное — искренность».
— «Извинения предназначены для пострадавшего, так зачем же обращать внимание на состояние того, кто причинил вред?»
Режиссёр снова умолк. Кадр переключился обратно на Чхэ Досана. Голос режиссёра Сина задал вопрос:
— «Если бы виновный извинился, готовы ли вы его простить?»
— «Ну не знаю... Если он искренне попросит прощения... да, я бы простил».
— «Но ведь никто не просит прощения».
— «А, вы имеете в виду, ждёте, пока виновный извинится?»
— «Я не то чтобы специально жду, но хотелось бы, чтобы он признал свою вину».
— «Признать вину. Если и у вас, Чхэ Досан, есть за что извиниться, вы готовы признать это прямо сейчас?»
Лицо Чхэ Досана слегка напряглось.
— «Есть ли у меня причины извиняться прямо сейчас, на этом месте?»
— «Разве за всю свою жизнь вы не делали ничего такого, за что стоило бы извиниться перед другими? Вы ведь не всегда были только жертвой».
Чхэ Досан улыбался, но было видно, что он взбешён. Видимо, поэтому он, в отличие от прошлого раза, даже забыл поднять руку и потребовать остановить съёмку.
— «Ну, я же не жил как ангел. Значит, мне теперь извиняться за все ошибки, которые я мог совершить за всю жизнь?»
— «Нет нужды охватывать всю жизнь. Давайте вернёмся в третий класс средней школы».
Чхэ Досан нахмурился. Голос режиссёра продолжал:
— «Говорят, в третьем классе средней школы вы перевелись в другую школу. Причём не просто перевелись, а вас перевели из-за проблем, которые вы там создали. Помните?»
Проблемы? Я подался вперёд. Чхэ Досан, у которого явно испортилось настроение, открыл рот:
— «Я не создавал никаких проблем. Меня просто несправедливо наказали за то, что я стоял рядом, когда другие ребята дурачились».
— «Несправедливо? Если вы всё это время стояли рядом и смотрели, как другие ученики раздевают пострадавшего, сжигают его форму и несколько часов издеваются над голым — разве вы не сообщник?»
Чхэ Досан внезапно встал с места и исчез из кадра. Из-за кадра послышался его взволнованный голос.
«Бля, этот ублюдок что за хрень творит?»
Выступал везде как жертва, а сам тоже людей мучил?
Рядом этот придурок задал неожиданный вопрос. Но сейчас это было неважно.
«Этот гад сам других доставал, а ему хоть бы хны?»
«Я спрашиваю, почему именно сюда — это особенное событие?»
Я в бешенстве уставился на телевизор, а этот рядом занудно долбил одно и то же:
«А Чхве Досан при этом обзывал меня плохим человеком и устраивал скандалы?»
«А, да чтоб тебя! Да, ты у нас особенный, и место это потому особенное. Теперь хоть где — лишь бы ты был рядом. Доволен?!»
Я рявкнул на того, кто всё лез со своими вопросами, и снова уставился в экран. Рядом наконец затихли. До конца передачи я, кажется, почти забыл про его вопросы. Если судить по тому, что показывали, Чхве Досан был последним отребьем на земле. Моя собственная колючая рожа в передаче выглядела отвратительно, но на фоне подвигов Чхве Досана это даже незаметно было.
«Говорят, продюсеру Син диагностировали неизлечимую болезнь?»
Иначе с чего бы ему с таким упорством делать программу, будто живёт одним днём.
«Недавно проходил медосмотр — сказали, здоров».
«Тогда зачем он всё раздаёт, будто завтра умрёт? Продюсеру Син лучше бы сосредоточиться на своих программах…»
Я хотел спросить: «Сможет ли он вообще их вести?» — но, взглянув на Юн Джея, осекся.
«Сможет. Заказов будет хоть отбавляй. Конечно, из-за этого дела агентство К объявит бойкот программам продюсера Сина, но артистов — пруд пруди, так что за него можно не волноваться».
Не буду. Даже если внутри засела тревога с рисовое зёрнышко, сейчас я её отбросил. И умопомрачительный поворот, который показал продюсер Син, тоже отошёл на второй план. Я не мог отвести взгляд от лица Юн Джея. Он улыбался. Это была не его обычная наглая усмешка, которую он надевал по привычке. И не тёплая улыбка, которую он показывал, когда действительно был в хорошем настроении. Это было иначе. Этот парень сейчас полуоткрыл рот и беззвучно смеялся. Прямо как Ёнгу.
«Можешь не переживать и за Чхве Досана».
Не буду. Чёрт возьми, я переживаю за тебя, когда ты так улыбаешься.
Парень посмотрел на меня. Его глуповато приоткрытый рот повернулся в мою сторону.
«Года через два он объявится на ТВ, будет ныть и прикидываться жертвой. Все к тому времени забудут эту историю, так что его жалобы на несправедливость сойдут с рук. Это же скандальная тема, телеканалы подхватят, чтобы поднять рейтинги».
«В любом случае сейчас телевидению плевать на зрителей. Мнение публики формируют сами вещатели. Если кто-то часто мелькает в эфире — значит, он популярен, а если всё твердить, что он популярен, то популярность появится даже там, где её не было. Если у Чхве Досана будут деньги, чтобы вложиться в раскрутку, эту историю можно будет перевернуть с ног на голову. Конечно, вопрос в том, останутся ли у него через два года деньги и связи».
Закончив говорить, он криво усмехнулся. Так, что были видны все зубы, а глаза превратились в щёлочки. Я не мог спросить его: «Почему ты ржёшь как Мэнгу?» Было страшно. Неужели он съездил в Америку, чтобы посреди океана разобраться со всеми врагами? Нет, убийством он вряд ли занимался. Его мать перед смертью завещала ему не убивать. Тогда, может, он нанял кого-то? У меня тут же возникло имя.
Улыбка придурка исчезла. Вернее, сменилась на привычную коварную усмешку.
Вместо ответа он пальцем указал на телевизор. Не уходи от темы… Я уже хотел вспылить, но увидел знакомое лицо и замер. Это был глава каскадёрской группы, помогавшей нам на съёмках драмы. На экране появился вопрос в субтитрах:
«Говорят, у Ли Тхэмина на съёмочной площадке было прозвище “монах” — это правда?»
«Да, это так. Он и правда как монах. Только репетирует, ни с кем не болтает, в телефон не смотрит. Единственное, что он читает, — это сценарий. Никогда не говорит о личном, на шутки почти не реагирует. Не пьёт, не курит. Говорит, что ему ничего не хочется есть. Ничего, что доставляло бы удовольствие, он не делает. Скучный человек, да? Но при этом чувствуется, что он живёт правильно. Очень притягательный человек».
Что за чёрт, когда он дал это интервью?
«Ты до сих пор не очнулся», — сказал он.
Я попытался обернуться на бормотание придурка, но не смог. Следующий появившийся на экране человек приковал моё внимание. Это был мой бывший менеджер. Он стоял в неловкой позе, с неловким взглядом уставившись в камеру.
«Да, я тот самый менеджер, который открыл Ли Тхэмина. Ха-ха, не хвастаюсь, но у меня глаз намётанный на таланты. За время работы я открыл таких артистов, как Чха Сесын из «Любви Мальджа», недавно ставшую популярной благодаря танцу с вращением рук в рекламе витаминов И Нана…»
«Расскажите, пожалуйста, о Ли Тхэмине. Вы знали, что на съёмочной площадке у него было прозвище “монах”?»
Продюсер прервал бывшего менеджера. Тот с сожалением сложил бумажку, которую приготовил, чтобы похвастаться.
«Да, Тхэмину это прозвище очень идёт».
«Он действительно живёт как монах?»
«С чего бы. Живёт обычной жизнью. Он же актёр — репетирует, когда нет работы — отдыхает. Только он очень скуп на то, что касается его самого».
«Вы имеете в виду, что он не пьёт и не курит?»
«И это тоже, но он вообще почти не тратит деньги на себя. Еда для него — просто источник калорий, я ни разу не видел, чтобы он хотел чего-то конкретного. Одежду не покупает, технику не покупает, никаких игр или хобби у него нет».
«Тогда на что он тратит заработанные деньги?»
«Оставляет себе минимум, необходимый для жизни, а остальное не берёт. Говорит, что ему это не нужно, и просит отдать кому угодно».
«И что вы делали с этими деньгами?»
«Сначала я копил их, думая, что потом отдам, но он правда не хотел их брать. Только один раз Ли Тхэмин попросил помочь кому-то конкретному, а в остальном я сам жертвовал деньги в разные места. У меня есть квитанции, так что могу показать их в качестве доказательства».
«Как вы думаете, почему Ли Тхэмин так поступает?»
Бывший менеджер на мгновение опустил взгляд, будто задумавшись. Мне хотелось выключить телевизор. Я уже взял в руку пульт, но другая рука остановила меня, не дав нажать на кнопку.
«Наверное, у него есть личные причины. Я считаю, что это не моё дело».
Изо рта бывшего менеджера вырвался неожиданный ответ. Мне стало немного совестно, ведь я думал, что он выболтает обо мне всё. Продюсер спросил:
«Может ли это быть связано с прошлым Ли Тхэмина? Например, с чувством вины, искуплением?»
«Не знаю. Вне зависимости от прошлого, сейчас Ли Тхэмин живёт правильно. Разве этого не достаточно?»
Кадр сменился — показался боксёрский зал, где проходил второй поединок. Третьим, кто дал интервью обо мне, был владелец этого зала. Грубоватый и резкий на язык мужчина, который несколько лет нанимал меня для спаррингов, с неприязнью смотрел в камеру.
«Как вы познакомились с Ли Тхэмином?»
«Я слышал, что Ли Тхэмин несколько лет зарабатывал здесь, работая спарринг-партнёром. С таким уровнем он ведь мог бы выступать и как профессионал?»
«Не знаю. Но одно точно — он способен отправить вас в нокаут».
«Хм-хм, я слышал, что Ли Тхэмин в прошлом работал на ростовщиков и вёл плохую жизнь. Почему он внезапно завязал с этим и начал работать где попало, стараясь жить честно?»
«Может быть, Ли Тхэмин сожалеет о своём прошлом?»
«Не знаю, зачем вы пришли с камерой и копаетесь в чужом прошлом, но оставьте этого парня в покое. Сожалеет он или гордится — не ваше дело. Хотите снимать — снимайте его настоящего. Он сейчас живёт по-настоящему хорошо».
Три человека сказали обо мне одно и то же. Они не сговаривались, но оценили меня одинаково. «Я сейчас живу хорошо». По телевизору уже шла шумная реклама. Я не смотрел на неё. Всё это время я сидел с опущенной головой, и придурок рядом молчал, просто находясь со мной.
Разница между кино и реальностью в том, что у кино есть конец, а у реальности — нет. В реальности, даже если злодей терпит крах, если он не умирает, его жизнь продолжается после поражения. Как я, исправившись, начал другую жизнь, так и у жизни злодея нет финала.
Однако сейчас у нашего врага наступил конец, достойный разве что фильма. На следующий день я, как обычно, вышел на работу в офис, чтобы провести день без особых дел. Офис выглядел непривычно. Директор и управляющий, пришедшие раньше меня, были заняты телефонными звонками.
«Где, вы сказали? А, тот женский журнал. Я знаю. Видел его в салоне красоты. Это же тот журнал, где реклама занимает больше трёх четвертей? А? Говорите, не так много? Я, когда делал питательный уход за 120 тысяч вон, от нечего делать посчитал».
Директор вёл перепалку с каким-то журналом.
«Будущий график Ли Тхэмина пока не определён. Да, интервью на Гарозугиль до двух часов послезавтра. Хе-хе, Гарозугиль — это хорошо. А, встретимся там? Хе-хе-хе, что ж, неплохо. Обычному человеку вроде меня дают интервью — хоть газета и специализированная по знаменитостям, но я тронут. Что? Моё интервью не нужно? Ли Тхэмина? Откуда же мне знать. Скажите Ли Тхэмину? Хе-хе, я же координатор! А я тут при чём?»
Управляющий вёл свою игру с газетой. Оба, закончив один звонок, вынуждены были брать новые — телефон не умолкал. Хорошо хоть, что оба выглядели довольными разговорами. Я наблюдал за ними, сидя на диване, а потом встал, и тут зазвонил мой телефон. Тех, кто знал мой номер, было немного, так что я подумал, что это опять Тхансу, но на экране высветился незнакомый номер. Кто бы это мог быть?
Рядом раздался голос. Я мельком взглянул на придурка. Этот парень, пришедший на работу вместе со мной, сегодня на удивление расслабленно таскался за мной следом, исполняя роль роуд-менеджера.
«Ты знаешь, кто это, и поэтому говоришь взять?»
Знает? Я с недоумением принял вызов.
Собеседник молчал. Я ещё раз сказал «алло?», и незнакомый мужской голос спросил:
[Есть человек, который хочет встретиться с вами прямо сейчас.]
[Телекомпания М рассматривает Ли Тхэмина на главную роль в исторической драме, которая выйдет в начале следующего года. Этой информации достаточно?]
Собеседник, похоже, растерялся — наступила краткая пауза.
[Приезжайте к нам, обсудим всё лично. И пусть Юн Джей, который рядом с вами, тоже придёт.]
«Так с кем я разговариваю? Кто вы?»
Вмешался придурок рядом. Что? Я обернулся, а он, довольно ухмыляясь, добавил:
«Это не вам. Я согласен приехать, но есть условие».
«Какое условие?» — я обернулся к придурку.
«Скажи, чтобы отдали все акции дистрибьютора».
С чего вдруг? Какая-то непонятная дистрибуция… И тут меня осенило. Один из директоров, владеющий большим пакетом акций дистрибьютора.
«Отдайте мне все акции дистрибьютора, принадлежащие Хан Риён».
Собеседник лишился дара речи, а придурок рядом тихо посмеивался, явно наслаждаясь ситуацией. Я был в полном недоумении.
[Вы слишком далеко заходите в своих шутках. Сторона директора Хан готовит достойную компенсацию. Прошу и Ли Тхэмина отнестись к этому серьёзно.]
«Разве компенсацию положено получать тому, кому нанесли вред? А чем мне эта сторона навредила?»
Снова молчание. Я опять посмотрел на придурка. Что будем делать? Я же всего лишь средство для встречи с ним.
«Скажи, чтобы позвали и Чон Ыйчхоля, и Чхве Досана. Надоело по отдельности, пусть приходят все сразу».
Неплохая мысль. Я передал условия собеседнику и положил трубку. Придурок с самого вчерашнего дня, после той дурацкой улыбки, был на удивление в хорошем настроении и улыбался чаще обычного.
«Самое интересное ещё впереди».
Он сказал, что устроит мне отличное зрелище, и повёз меня в отель, где находилась Хан Риён. Через полчаса, уже на месте, я запоздало задал вопрос, который должен был задать ещё неделю назад: почему мы не встретились с Хан Риён сразу после прямого эфира?
«Правда только в этом? А не нарочно ли ты тянул, чтобы та сторона нервничала?»
«Нет, но я намеренно дал им время. Им же нужно время, чтобы придумать, как выкрутиться».
Это было на него непохоже. Он сделал это ради них? Я с недоверием уставился на него, и он добавил:
«Чтобы они убедились, что выхода нет, и тогда отчаялись ещё сильнее».
«Но даже если ты и узнал секрет Хан Риён, она же может просто всё отрицать, и всё?»
«Я же говорил раньше: сын бывшего мужа Хан Риён ищет одного врача. А Хан Риён мешает этому врачу дать показания — вообще спрятала его. Как думаешь, зачем?»
Похоже, речь шла о том враче, который лечил бывшего мужа Хан Риён, когда того доставили в больницу. Но спрятала?
«Идеальный свидетель, способный перевернуть приговор».
«Если она мешала мужу принимать лекарства не ради его здоровья, а ради своих извращённых сексуальных желаний, то приговор может быть другим».
«Извращённых… сексуальных желаний? То есть пить мочу — это ради секса?»
«Говорят, только так она может испытать оргазм. Ей нравится лежать между ног и пить только что выпущенную мочу».
От одних этих слов меня замутило.
«Записка станет неопровержимым доказательством. Даже если Хан Риён снова выиграет дело, ей придётся готовиться к тому, что её могут покалечить».
«Но ты же сказал, что она спрятала врача?»
Гавайи? Погоди, это же Америка, да? Не успел я уточнить, как к нам подошли люди Хан Риён, которые ждали нас в отеле. Это были те же мужчины, что дежурили у дома директора несколько дней назад. Они проводили нас в пентхаус, не уступающий по размерам дому придурка.
Внутри тоже стояло несколько мужчин в костюмах. Они настороженно смотрели на меня и на психа, словно опасались, что мы вдруг кинемся на Хан Риён с ножом. Если она и в повседневной жизни таскает с собой столько телохранителей, то эта Хан Риён — либо одно из двух: либо невероятная трусиха, либо у неё столько же врагов.
— Моего племянника найти не удалось. Но он всё равно здесь лишний, так что ничего страшного, правда?
Хан Риён, изящно сидящая в кресле, спросила с улыбкой. Однако глаза этой женщины, у которой так много врагов, были тёмными и полными яда. Юн Джей был прав, обещая, что будет интересно. Мне уже стало интересно.
— Господин Чон Ый Чхоль тоже исчез? — спросил я.
Хан Риён скользнула по мне взглядом и усмехнулась. Взгляд был тот ещё. У кого нервы слабее — мог бы и обмочиться. А, может, Хан Риён это как раз понравилось бы?
— Да. Мне интересно, как он выглядит.
Я уселся напротив Хан Риён и в упор уставился на неё.
— Но я довольствуюсь тем, что увидел ваше лицо, директор Хан.
— Торопливый ты. Откуда ты знаешь, что я собираюсь тут сказать, а уже дерзишь?
— Когда же ещё попробовать, если не сейчас?
Она некоторое время молча смотрела на меня, а потом фыркнула.
— Ну да, тебе сейчас весело. Все хлопают тебе за ту картинку, что показали по телевизору, так что у тебя голова кругом идёт от этого успеха. Но будь осторожен. Если сегодня языком разболтаешь лишнее — скоро рухнешь вниз и башку себе разобьёшь
— Но ведь вы упадёте раньше меня, разве нет?
Я посмотрел на психа и спросил. Нет, разве нет? Хан Риён тоже взглянула на психа.
— Этот человек теперь не имеет значения.
— Позовите. Раз уж я пришёл, разберёмся со всеми сразу.
Хан Риён какое-то время сверлила взглядом психа, затем взяла внутренний телефон отеля. «Поднимайся», — коротко бросила она и повесила трубку. Через несколько минут в номер отеля вошёл Чон Ый Чхоль. Значит, даже если он был тем, кто привёл Чхве До Сана на шоу-поединок, она всё ещё держала его при себе. Возможно, потому что он прикрывал её спину и много знал о ней. Я думал, что из-за всей этой истории с Чхве До Саном его хотя бы побили, но выглядел он отлично. Наоборот, казалось, ему, как и нам, эта ситуация была забавна. Раздражённой была только Хан Риён.
— Раз пришёл начальник отдела Чон, которого ты так хотел увидеть, перейдём к сути.
В этот момент наши глаза встретились с Чон Ый Чхолем. Он посмотрел на меня и усмехнулся. Но на этот раз мне не было противно. Я знал, что он уже человек, на которого не стоит тратить злость, — просто смешно. Я фыркнул и снова сосредоточился на Хан Риён.
— В начале следующего года я отдам Ли Тхэмин главную роль в исторической дораме, которую покажет телеканал M. В ближайшие несколько лет Ли Тхэмин будет сниматься в эфирных сериалах, и если он выберет режиссёра, я могу устроить его главным героем в новой работе этого режиссёра.
Она должна была вести переговоры с психом, но предложение касалось меня. Для меня это было огромным предложением, но оно меня не впечатлило. Взгляд Хан Риён тоже был устремлён на психа.
— Говорят, фильм, который спродюсировала Dream, ещё даже не смонтирован? Слухи о том, насколько это дерьмово, уже ползут во все стороны, так что, если выпускать его сейчас, понесёшь огромные убытки. Другие дистрибьюторы, конечно, выпустят в срок из-за контракта, но не смогут продвигать дольше недели. Лучше подожди и выбери хорошую дату. На праздники в следующем году я дам тебе больше всего экранов. Этого достаточно, чтобы ты с честью вернулся на должность директора. К тому же в будущем, когда будешь планировать релизы, я позабочусь, чтобы ты мог выбрать любую дату. Если хочешь чего-то ещё — говори.
Псих никак не ответил. Хан Риён, видимо, восприняла это как отказ, и в её голосе появились жёсткие нотки.
— Хорошо подумай. В будущем я могу оказать тебе огромную помощь. Но только при условии, что ты пойдёшь со мной на сделку. Если ты пообещаешь не болтать лишнего, получишь немалую выгоду. Ты ведь бизнесмен? Неужели тебе так сложно просчитать, что выгоднее?
Она ждала ответа. Псих же просто скрестил руки на груди и расслабленно откинулся на спинку дивана. И всё. Хан Риён стёрла с лица улыбку и похолодела. Что и говорить — актриса. Атмосфера в комнате вмиг переменилась.
— Не жадничай. Похоже, ты вообразил, что раз я сделала предложение первой, то ты занял позицию силы, но, если упустишь этот шанс — не получишь ничего. Я сделаю всё, чтобы стереть тебя в порошок. Впрочем, не тебя, а того твоего любимчика, что сейчас на взлёте.
Псих и в этот раз не ответил, а посмотрел на меня и выждал.
— Достаточно посмотрел? — спросил он.
В ответ на мой ответ псих кивнул, поднял телефон и куда-то позвонил.
— Говорит Юн Джей. Свидетель, который нужен для подтверждения, сегодня утром из Гавайев вылетел на материк. Свяжитесь по номеру, который я вам дал заранее.
— Да, голос Хан Риён тот самый. Она сейчас со мной. Неважно.
Хан Риён вскочила со стула и закричала:
— Положи трубку! Думаешь, если вы сговорились и увели свидетеля, то выиграете в суде…
— Свидетель сейчас встречается с сыном вашего бывшего мужа, госпожа Хан Риён.
Рот Хан Риён захлопнулся. Она нахмурилась, на лице застыло недоумение. Видимо, она решила, что псих говорит с сыном её бывшего мужа. Однако он упомянул этого сына в разговоре с кем-то другим.
— Ты сейчас с кем разговариваешь...
— Проверьте и публикуйте статью прямо сейчас, господин репортёр.
Псих закончил разговор, но Хан Риён так и не смогла вымолвить ни слова. Похоже, шок был слишком силён. Некоторое время она молчала, а затем закричала на своих людей:
— Свяжитесь со СМИ! Найдите, где выходит статья обо мне, и немедленно заблокируйте её!
Двое мужчин в костюмах достали телефоны и исчезли в соседней комнате. Хан Риён сверлила психа взглядом, готовая разорвать его на части, а рядом Чон Ый Чхоль усмехнулся и вставил:
— Что я вам говорил? Этот парень — не тот, с кем можно вести дела. Вы зря погорячились, решив, что Юн Джей переманил врача на Гавайях. Надо было биться до конца, даже если бы пришлось пожертвовать всем.
— А это из-за кого всё случилось, если не из-за тебя, и ты ещё смеешь такое говорить?
— Из-за кого? Из-за вашего тупого племянника, госпожа директор.
Чон Ый Чхоль парировал с улыбкой. Хан Риён испепелила взглядом и его, но, видимо, решив, что сначала надо разобраться с психом, осыпала того проклятиями:
— Я заставлю тебя жалеть об этом всю жизнь. Ты знаешь, как я взобралась на эту должность? Я растоптала несметное множество выскочек, которые считали себя лучше других. Думаешь, с тобой будет иначе? Сколько бы у тебя ни было денег, тебе не остановить ту силу, что у меня есть. Ты будешь ползать передо мной на коленях, обливаясь кровавыми слезами вместе со своей подстилкой, и умолять меня о пощаде.
Голос у неё был поставлен хорошо. Взгляд, полный яда, тоже был хорош, а дрожащие руки отлично передавали гнев. Однако в голосе проскальзывала дрожь. Если ты злодей, который в ярости сметает всё на своём пути, такой растерянности быть не должно. Это сразу бросается в глаза. Она была напугана. И, похоже, Чон Ый Чхоль это тоже почувствовал. Он сделал другое предложение:
— А если отложить фильм агентства K и отдать эту дату Dream?
Хан Риён в изумлении резко обернулась, но Чон Ый Чхоль поднял руку, останавливая её, и продолжил:
— Тебе ведь нужен не просто успех, а признание. Ты хочешь, чтобы люди восхищались тобой и уважали тебя не за деньги и связи, а за твои собственные способности, верно? Dream — это узкий рынок, но именно потому, что ты там была. Но именно поэтому тебе нужно начинать заново именно там. Смысл есть только в том, чтобы подняться с того места, откуда тебя вышвырнули. Единственный способ разом подавить тех, кто смотрит на тебя в компании с презрением, — это как раз в такой момент поставить фильм Dream на ноги, словно по волшебству.
Псих посмотрел на него и снова куда-то позвонил.
— Свяжитесь сейчас с дистрибьютором и перенесите дату релиза на один день раньше. Да, в четверг вечером. Это как раз накануне выхода фильма агентства K.
Он повесил трубку и посмотрел так, будто спрашивал: «Ну что, всё?» Чон Ый Чхоль издал невесёлый смешок.
— Не понимаю. Ты и впрямь собираешься конкурировать до конца? Как и сказала госпожа Хан, ваш фильм не продержится и недели. Ходят слухи, что самый ожидаемый зарубежный блокбастер второго полугодия выйдет в течение месяца. Мы даже сами думали, не перенести ли сроки из-за этого. И ты при таких раскладах идёшь на самоубийственный ход? Это на тебя не похоже…
Он замолчал. Словно что-то поняв, тихо спросил:
— Фильм, о котором ты только что говорил, — это был не фильм Dream?
— Я сказал только, что наш фильм на этот раз получился очень хорошим. Я никогда не говорил, что это фильм Dream. Но ты сам по ошибке так решил. По поводу американского фильма, в который я вложился.
Хан Риён и я, не понимая происходящего, переводили взгляд с одного на другого, и нетерпеливая Хан Риён спросила первой.
— Что за чушь ты несёшь? Какой ещё фильм?
Однако Чон Ый Чхоль лишь плотно сжал губы. Псих снова спросил меня:
Когда я поднялся с места, Хан Риён шагнула вперёд.
— Что это вы всё время смотрите, скажите на милость?
— Как вы, госпожа Хан Риён, и господин Чон Ый Чхоль, разваливаетесь на части. Мы всё посмотрели, теперь уйдём.
Лицо Хан Риён, стиснувшей зубы, тряслось от ярости.
— Ты ошибся. Врач, которого ты переманил, никогда не заговорит с журналистом. Не знаю, как в суде, но в прессе не выйдет ни единого его слова, и в суде я тоже выиграю. Журналист собирается опубликовать статью обо мне прямо сейчас? Ха! Пусть публикует. Я заодно и журналиста, и тебя засажу в тюрьму при этом случае.
— Вы что-то путаете. С чего вы взяли, что я переманивал врача?
— Ты только что сам сказал это журналисту своими словами. Не помнишь?
А разве ты ездил на Гавайи не из-за того врача?
— Свидетели — это не только врачи. Зачем мне искать врача, который даже рта раскрыть не может?
— Другой свидетель? Ты же точно ездил на Гавайи?
— На Гавайях есть свидетель поважнее врача.
— Возможно, вы не знаете его американское имя. Но сам он несколько лет спустя чувствовал себя неловко, когда его называли по-корейски. К тому же имя, под которым он тогда работал актёром, было псевдонимом. Но всё же он был актёром, игравшим главные роли, так что, если Чхве Тхэ Иль спустя долгое время появится и даст интервью о своей бывшей возлюбленной Хан Риён — это привлечёт немало внимания.
Хан Риён не двигалась и даже не дышала. Казалось, всё в ней остановилось. Псих, не улыбаясь, пристально смотрел ей в глаза.
— Я желаю вам победить в суде. Даже если для этого придётся поставить на кон всё ваше состояние, власть, связи — обязательно победите. Пусть даже во время суда ваши изысканные сексуальные предпочтения станут известны всему миру, и каждый, кто знает ваше лицо и имя, будет плеваться от отвращения и смеяться над вами — стойко примите это и победите. Конечно, вы больше никогда не появитесь на телевидении и даже не сможете выйти из дома от стыда, но переборите и это. И обязательно сдержите обещание — растоптать меня и заставить ползать перед вами в кровавых слезах.
— Бред? Я говорю совершенно серьёзно. Вы для меня такой ценный человек, госпожа Хан Риён. Нечасто встретишь врага, которого можно вот так, не стесняясь, наслаждаясь, кромсать. Я очень надеюсь...
— ...что вы не испортите всё каким-нибудь самоубийством.
Оставив её застывшей без движения, псих схватил меня за руку и вывел из номера отеля. Я долго шёл за ним в оцепенении и, остановившись у лифта, наконец открыл рот.
— Хан Риён не покончит с собой.
— Потому что знал, что не сделает. Но на всякий случай, с надеждой.
Когда я спросил, на что именно, он снова нажал кнопку лифта, которую уже нажимал, и отменил вызов. Лифт уже шёл наверх, но остановился. Зачем ты снова отменил? Я удивился, но тут услышал его объяснение:
— В самый худший момент, когда всё рухнет, она может вспомнить слово, которое никогда бы не пришло ей в голову, просто потому что я его произнёс. Например: «Если я покончу с собой, то хотя бы испорчу Юн Джею настроение».
Я просто смотрел на него. Возможно, у меня было такое же лицо, как у Хан Риён. Псих безучастно взглянул на меня сверху вниз и повернул голову в сторону коридора, по которому мы пришли. К нам приближался Чон Ый Чхоль.
— Ты ведь нарочно среагировал на меня? Нарочно принял мою провокацию и нарочно ответил, да?
— Ты изначально хотел завалить фильм агентства K, потому что у Dream не было шансов против него. Но если бы стало известно, что твой зарубежный фильм — это конкурент, агентство K никогда бы не выпустило свой фильм в этот срок. Поэтому ты заставил меня поверить, что фильм Dream выйдет по расписанию. Ты знаешь, что ваш директор намеренно распускал слухи, что они будут биться с фильмом агентства K до конца? Теперь, оглядываясь назад, это всё было подстроено, да? Пока ты отвлекал моё внимание и внимание госпожи Хан, ты ударил в спину. Мне интересно: а если бы я не пошёл за тобой и Ли Тхэмин? Если бы Чхве До Сан не был так одержим Ли Тхэмин — был бы другой план, кроме шоу-поединка? С какого момента ты начал играть с нами? Даже своих любимых людей используя как пешки.
Он посмотрел на меня и засмеялся ещё громче.
На мои слова он удивлённо наклонил голову.
— Вы опять говорите только о том, что сделал Юн Джей. Какая разница, кого Юн Джей использовал как пешку? Если хотите знать, почему проиграли — ищите ошибки в себе. Вы потому и разорились, что постоянно следите за другими.
Я показал на Чон Ый Чхоля и обратился к психу:
— Похоже, этот человек очень хочет тебя понять. Ты что, устраивал ему викторину?
— Может, он и воспринял это как викторину.
Его взгляд, устремлённый на меня, казался неожиданно тёплым для этой ситуации. Но когда он повернулся к Чон Ый Чхолю, температура упала до ледяной.
— Ты ведь говорил, что тебе интересно, почему я бросил школу? Будь честен. На самом деле тебя интересует другое.
— Другое? Ха, что же мне интересно?
— Будет ли типичный психопат из высшего общества, с богатством и внешностью, оставаться таким же, когда потеряет всё? Не появятся ли у него, пусть даже маленькие, слабости, не станет ли он из-за этого ошибаться чаще, чем другие? Первое невозможно увидеть без невероятной удачи, но второе можно создать, и я хотел проверить — так ведь?
— Когда и от кого ты это слышал?
Я не понимал, о чём он вообще говорит. Почему выражение лица Чон Ый Чхоля так окаменело и почему его взгляд метался?
— От тебя. Когда ты сам сказал эти слова.
Псих посмотрел на Чон Ый Чхоля, оскалился и улыбнулся.
— Я же говорил тебе: ты мой благодетель. Хочешь, кое-что расскажу? Тот эксперимент, который можно было увидеть только при невероятной удаче, — я провёл его за тебя.
В любой группе всегда есть кто-то выдающийся. Где бы ни собирались люди, везде есть иерархия, и даже среди высших находится тот, кто номер один. Чон Ый Чхоль понял, что в университете, где учились одни вундеркинды, он отнюдь не на вершине.
Но в общем-то он неплохо справлялся. Он хорошо держался среди белых, которые превосходили его физически и по происхождению. Он считал, что, если уж он, азиат, сможет оказаться в верхней части списка хотя бы по учёбе — это уже достойно. При этом он неосознанно провёл для себя черту: мол, азиату не стать первым.
Поэтому он был потрясён, увидев того парня. Тот ни в чём не уступал физически, семья была богатой. Одним уверенным, сильным взглядом он подавлял всех вокруг. Люди не воспринимали его как азиата. Как вообще может существовать такое чудовище? Наверняка его идеальная внешность — обман. Должен быть изъян. Решив так, Чон Ый Чхоль изо всех сил пытался игнорировать его.
Потому, что признавать его существование — значило признавать собственное ничтожество. Однако через два года, когда он случайно попал с ним на один курс, он понял, что сделанный тогда вывод был ошибочным. Изъяна не было. Он был совершенен. Как сталь, закалённая уверенностью и способностями. Недостатков у него не было.
Родители развелись, но он по-прежнему оставался отпрыском богатой и знатной семьи, он вырос, наслаждаясь этим богатством. Причём это было огромное богатство. Те деньги, которые Чон Ый Чхоль мог бы заработать, положив на это всю жизнь, он получил по праву рождения.
Он, способный и талантливый, всегда будет идти впереди. И дело было не только в деньгах. Во всём он будет на высоте. Будущее его казалось уже предопределённым. Чон Ый Чхоль не понимал, почему, глядя на него, он заранее чувствует поражение.
К счастью, тот парень умел себя контролировать, да и сам Чон Ый Чхоль знал, что такие мысли бесполезны. Но иногда, когда зависть и ревность становились невыносимыми, он позволял себе помечтать: а что, если бы он не родился в богатой семье? Если бы у него появилась хоть маленькая слабость — рухнул бы он тогда, словно плотина, прорванная водой?
В голове он прокручивал разные сценарии. Но информации было слишком мало, да и он не был настолько глуп, чтобы долго предаваться таким жалким фантазиям. Он снова заинтересовался тем парнем лишь спустя время, когда зашёл в одну больницу для исследовательского эссе.
В одной из лучших онкологических клиник мира работала медсестра, которую знал Чон Ый Чхоль. Она водила его по больнице, объясняя всё необходимое. И тогда он снова увидел того парня — совершенного. В холле на втором этаже. Было непонятно, зачем он пришёл в больницу, но он сидел один на диване и учился, кого-то ожидая.
В этом не было ничего странного. Скоро были экзамены, и даже по выходным все жили в библиотеках. Чон Ый Чхоль уже хотел было поздороваться, но передумал: «Он ведь меня не знает», — и уже собрался пройти мимо. Но тут его взгляд зацепился за парня. Тот смотрел в пустоту, не двигаясь — и выглядел он… усталым, скучающим.
Скучающим в больнице? Чон Ый Чхоль долго смотрел на него. А когда подошёл врач и что-то сказал парню, он понял, почему его так зацепило это выражение лица. Что именно сказал врач — неизвестно, но его лицо не дрогнуло. Всё та же скука. Словно всё, что происходило здесь, не имело к нему никакого отношения.
В тот момент в глазах Чон Ый Чхоля он был похож на инструмент без эмоций. У него не было слабостей, он никому не проигрывал — но и только. Он был просто остро заточенным клинком. Не человеком. Почему он почувствовал именно это — он не мог объяснить.
— Но я точно понял, что увидел его настоящую сущность. Глядя на него, я невольно усмехнулся — с какой-то опустошённой улыбкой. Меня охватило странное облегчение. В тот день я ходил настолько довольным, что сопровождающая спросила, не случилось ли чего хорошего. А через несколько дней, разговаривая с корейскими студентами перед библиотекой, я случайно услышал разговор о нём. Одна девушка первой заговорила:
— Слышали? Говорят, мама Юн Джея сильно болеет.
— Мама? Разве у него из семьи не только мать?
Когда другой студент спросил, кто-то, кто знал о Юн Джей, кивнул:
— Да, только мать. Говорят, с отцом и его роднёй он не общается. Даже на семейных фото — только с матерью. Но мама болеет? Серьёзно?
— Да, говорят, нужна операция, настолько серьёзно. Очень жаль.
Девушки сокрушались и переживали. Чон Ый Чхоль не сдержался и фыркнул, усмехнувшись. Когда друзья спросили: «Что с тобой?» — он резко ответил, словно защищаясь:
— Чего тут жалеть? Как ни крути, у него всё равно денег больше, чем у нас, семья лучше, голова умнее. Жалеть надо нас. И смешно, когда его самого это, похоже, не волнует, а окружающие жалеют.
— С чего ты взял, что его не волнует? У него единственный родной человек тяжело болен!
— Его не волнует. Этот парень — психопат.
Друзья замолчали и переглянулись. «Ну что?» — усмехнувшись, переспросил Чон Ый Чхоль.
— Ну... мы чувствовали, что в нём есть что-то такое... но всё же он хорошо общается с людьми, занимается волонтёрской деятельностью...
— Снаружи он выглядит иначе. Но он также чрезвычайно хладнокровен. Он известен тем, что безжалостно отсекает всё, что считает ненужным, до такой степени, что это кажется почти жестоким. Даже если он не психопат, очевидно, что у него низкий уровень эмпатии. К тому же он родился с богатством и славой в руках, поэтому рос, думая только о себе, а не о других. Так что он стал психопатом по среде.
Девушки отнеслись к этому с сомнением, но один из парней заинтересовался.
— Звучит правдоподобно. Психопат по среде. Но всё же это его мать, разве на этот раз ему не будет грустно?
— Не знаю. Ему не нужно беспокоиться о деньгах на лечение, да и медицина сейчас на высоком уровне — сделают всё возможное, так что переживать не о чём. Пока его самого это не обременяет, ему всё равно, болеет мать или умирает.
Это было уже слишком. Когда девушки начали что-то возражать, Чон Ый Чхоль улыбнулся и поднял руку.
— Возможно, я забегаю вперёд, но, если он действительно психопат по среде — это возможно. Поэтому мне очень интересна его дальнейшая жизнь. Останется ли он таким же, когда потеряет всё? Если бы у него не было ни гроша, если бы у него не было денег даже на лечение матери, возможно, он хотя бы от отчаяния почувствовал бы человеческие эмоции. Даже если не это, если бы у него появилась хоть маленькая слабость — не оказался бы он беспомощнее других, кто привык к слабостям? Первое невозможно увидеть без невероятной удачи, но второе — ситуацию можно создать, и мне хотелось бы проверить.
Однокурсники начали его осуждать. Ты сам как психопат, или у тебя комплекс по отношению к своим же, — на это Чон Ый Чхоль лишь улыбнулся и кивнул. Ну, может, доля правды в этом и есть.
Разговор на знакомом корейском закончился смехом. Тот, кто невольно подслушал этот разговор, стоя за колонной, тоже улыбнулся. Ему было любопытно. Откуда он так много знает? Когда он узнал, что его мать больна, он не почувствовал ничего. Даже когда ему сказали, что шансы на успех операции невысоки и что даже если она выживет, то не проживёт и полугода, он подумал: «Ну, бывает».
Как и говорил его однокурсник, если только это его самого не обременяло, ему было всё равно — умрёт мать сегодня или через несколько лет. Он ни разу не чувствовал печали, не чувствует и сейчас. Даже когда мать умрёт, слёз не будет. Однако, когда он навестил её в больнице, впервые этот факт его задел.
Она смотрела на него так, будто знала всё его состояние и скорбела об этом. Он знал: она чувствовала вину перед ним. Она винила себя в том, что в детстве, в течение года, пока они не вырвались из большого, похожего на тюрьму дома деда, он молчал и ничего не делал. Она считала, что именно поэтому сын потерял эмоции и сломался.
Благодаря этому, взрослея, он заводил домашних питомцев и регулярно занимался волонтёрством в приютах для бездомных животных. Мать хотела, чтобы он заботился о живых существах и привязывался к ним. По выходным они обязательно смотрели фильмы, а потом обсуждали чувства главных героев. Разумеется, он посещал и психотерапевта.
Сам он считал всё это бесполезным, но был готов выполнять просьбы того, кто обеспечивал его финансово. Он делал то, чего она хотела, из чувства долга. Но не более того. В итоге ничего не помогло. Мать тоже это знала.
В первый день в палате она смотрела на него с печалью — но это была не скорбь по собственной смерти, а тревога за состояние сына. Она хотела, чтобы он жил, обмениваясь с кем-то эмоциями и любя. Она никогда не говорила этого вслух, но, возможно, боялась, что он станет серийным убийцей. Увидев в её глазах перед смертью беспокойство о нём, а не о себе, он впервые почувствовал себя виноватым перед ней.
По крайней мере, на смерть матери ему хотелось бы грустить. Если бы наступила та самая отчаянная ситуация, когда всё рухнуло, — как говорил его однокурсник, — смог бы он почувствовать те эмоции, которых так желала мать? Или же, наоборот, нашёл бы свою истинную природу и стал серийным убийцей? Он решил проверить. Вскоре он отправился на огромную стройку, возводимую посреди пустыни. Там, на стройплощадке, его называли «сопляком».
**Мелкий** сходил в кабинет прораба, и после этого его переселили в другое общежитие. Прошёл всего месяц. Контейнер был таким же ржавым, но, в отличие от той мусорки, где вплотную стояли трёхъярусные кровати, здесь было всего четыре койки. Имелся и вентилятор, и даже телевизор.
Для того, кто попадал сюда впервые, обстановка всё ещё была душной, вонючей и удушающей, но для того, кто пришёл из контейнера для новичков, это было не хуже гостиницы. К тому же, вместе с ним это помещение использовал всего один человек. Мелкий вошёл в контейнер, выбрал любую свободную койку и лёг.
Просто чуть более сносные условия — и уже чувствуешь себя легко и приятно. Именно из-за этого на стройке статус человека определялся тем, в каком контейнере он спит. Все они — дно, все одинаково, но тот, на ком чуть меньше пыли, уже топчет того, на ком больше. Мир везде одинаков.
Когда Мелкий закрыл глаза, до его ушей донёсся тихий звук. Он открыл глаза и посмотрел в ту сторону, откуда раздался голос. Тот, кто что-то бормотал, лежал на кровати, повернувшись спиной. Мелкий снова закрыл глаза. Спустя несколько часов, когда свет везде погасили, несколько человек бесшумно вошли внутрь. Они приблизились к кровати, где спал Мелкий, и подняли железные трубы, зажатые в руках. Тот, кто привёл их — самый младший в группе, — устроился у него над головой и поднял обе руки вверх. Со свистом железная труба рассекла воздух в темноте.
Это был не тот звук, которого они ожидали. Труба ударила в металлическую раму кровати, издав резкий лязг.
— Блядь, этот ублюдок не спал... Держите его!
В душную и влажную ночь, когда ветра почти не было, из контейнера выбежали люди, и на некоторое время поднялся шум, будто среди бела дня. Однако ночная суматоха длилась недолго. Мелкий вскоре вернулся обратно в контейнер.
Он подошёл к сбитой постели, словно ничего не случилось, и тяжело рухнул на неё. Но тут же поднял голову. Того, кто предупредил его: «Не спи», — на кровати не было. Вскоре он заметил его — тот прятался под кроватью и спал. Мелкий на мгновение посмотрел на соломинку (или трубу? — зависит от контекста, но, скорее всего, имеется в виду железный прут/труба, которую он, возможно, держал в руках или использовал) и решил лечь спать.
Среди ночи на стройку въехал чёрный фургон. Как только грузовая машина без окон остановилась, вокруг неё собрались те, кто её ждал. Задняя дверь открылась, и из неё вышел бывший военный вместе с двумя другими людьми, неся что-то, упакованное в полиэтиленовый мешок.
Они сбросили на землю мешок размером с человека, и бывший военный шагнул вперёд, чтобы расстегнуть молнию. Внутри лежал окровавленный мужчина лет сорока. Он не шевелился. Даже не проверяя, все поняли, что он мёртв. Прораб вышел вперёд, осмотрел тело и спросил:
— Не было. Вы же знаете, насколько я осторожен, когда еду.
Каждый раз один и тот же вопрос — и каждый раз один и тот же ответ, но прораб ни разу не пропустил это мимо ушей. Это было одной из причин, почему он так долго держался на этом деле. Утилизация трупов. В кругах его называли **гиеной**. Те, кто хотел скрыть убийство или смерть, связывались с прорабом.
Если нет тела — нет и наказания за убийство. Прораб тщательно прятал трупы. За всё это время никто так и не нашёл ни одного из тех, кого он убрал. Так будет и на этот раз. Он задал бывшему военному ещё несколько вопросов и поднялся с места. Собравшиеся вокруг смотрели на него с надеждой. Он указал на самого младшего и ещё одного человека.
Самый младший усмехнулся, но, поняв, что вторым выбранным оказался Мелкий, нахмурился. Он сам пробился под началом прораба и лишь через несколько месяцев получил право участвовать в такой работе. А этот наглый малец, который ещё требовал плату в пять раз больше, с самого начала попал в дело.
Младший сверлил Мелкого взглядом, полным ненависти. Прошлой ночью он ходил на него с налётом, но тот не спал — и всё сорвалось. Никто не знал, что он собирается напасть, так что у этого парня было чертовски хорошее чутьё. Именно поэтому он его и бесил. В этом парне было что-то неприятное. И то, что он молчит, и то, что даже теперь, когда уже понял, чем они занимаются, ни капли не удивлён — всё это раздражало.
Но сейчас главное — работа. Младший, будто глядя на добычу, приблизился к трупу и первым делом принялся обыскивать его одежду. Забирать вещи с тела — привилегия того, кто выполняет работу. Если повезёт, можно урвать что-то стоящее. Младший сразу проверил часы. Сверкнуло золото. Он грубо стянул их с запястья мёртвого. Но даже не глядя на свет, выругался. Блядь, подделка! Одет в дорогой костюм для гольфа, думал, что мужик при деньгах, а часы — фальшивка.
Если первая вещь оказалась подделкой, то обычно и всё остальное — тоже. И так ясно, кем был этот тип. Те, кто носит подделку и прикидывается богатым — все мошенники. Младший продолжал голыми руками шарить по застывшему телу. Добычи почти не было. Всё, что нашёл — несколько купюр в бумажнике, одна авторучка в кармане да два талона на еду из заднего кармана.
Младший мельком глянул на бывшего военного, который уходил вслед за прорабом. Неужели тот уже успел что-то стащить? Существовало неписаное правило: вещи с трупа забирает тот, кто последним занимается утилизацией. Однако в последнее время трупы, которые привозил этот бывший военный, уже несколько раз оказывались "пустышками". Подозрения были, но он был самым младшим в этом деле, поэтому не мог высказать претензий.
Блядь, этот вояка. Поднявшись с места, прихватив лишь фальшивые часы, он вдруг вспомнил, что у него есть напарник. Мелкий стоял неподвижно и смотрел на лицо трупа. Лицо было размозжено — видимо, удар тупым предметом, — всё залито кровью. Кости вдавлены, один глаз вылез из орбиты.
— Чего? Любовница, что ли, которую ты трахал?
Когда младший издевательски усмехнулся, Мелкий поднял голову. Он даже на такие слова никак не отреагировал. Ах, эти его бесящие глаза. Когда-нибудь надо и их вырвать, как у этого трупа.
— Смотри и делай, как я. С первого же раза попал на работу — везучий же ты ублюдок.
Младший добавил ещё и ругательство, а затем взял инструмент и приступил к разделке тела. Руки, ноги, шея, туловище — всё было отрезано по очереди. Труп превратился в бесформенную массу, как куски мяса в мясной лавке.
— Соломинка! — громко крикнул младший.
Соломинка притащил большой механизм. Младший кивком указал Мелкому на то, что сам уже подготовил.
Зажужжала машина, и через некоторое время Мелкий нагнулся и поднял расчленённые части. Через несколько часов, уже на рассвете, работали только Соломинка и Мелкий. Младший лишь курил и давал им указания. Соломинка заново красил запачканные кровью пол и стены, а Мелкий смешивал измельчённые останки с цементом. Тело должно было стать частью здания.
— Знаешь, раньше, когда я работал на стройке, меня просто распирало от злости. Как бы я ни старался, я знал, что никогда не ступлю ногой в здания, которые сам построил. Таким, как я, даже после смерти не жить в таких местах, а какие-то ублюдки потом спокойно заходят и живут там в роскоши, пользуясь тем, что я возвёл своим потом и кровью. Мир был дерьмом. Я работал, чтобы выжить, но ненавидел эту жизнь до такой степени, что не мог терпеть. А сейчас — совсем другое дело. Я всё ещё на дне, но теперь каждый день работы приносит мне удовольствие. Интересно, как будут гордиться эти богатые ублюдки, когда здание достроят и въедут туда? Как будут важничать, что живут в таком шикарном месте? И даже не узнают, что их дом построен на человеческих костях. Кхы-кхы-кхы.
Младший засмеялся и надолго замолчал.
— Когда работаю, меня постоянно смех разбирает, просто не могу удержаться. Ах, блядь, до чего же приятно. Живут себе в местах, которым другие завидуют, а сами спят, жрут и срут на перемолотых трупах — вот же умора!
Он ещё долго смеялся, а потом, увидев, что уже рассветает, зевнул — видно, хотелось спать.
Младший окликнул его, но тот не ответил и продолжал заниматься своим делом. Мелкий проигнорировал его, однако младший не обиделся и продолжил ухмыляться.
— И не думай, что из-за ночной работы сможешь прогулять утреннюю смену на стройке. Санта на тебя зуб имеет, так что тебе лучше пахать до изнеможения. И не думай, что в этом здании только трупы со стороны. Мы не только чужих убирали. Когда тот, с кем ты только что вместе хохотал и резал тело, вдруг сам появляется перед тобой в виде трупа — это уже никого не удивляет.
Младший развернулся и бросил на прощание последнее предупреждение:
— Ах да, сегодня ночью я подготовлюсь как следует и зайду к тебе, так что жди.
Он ушёл, и на рабочем месте остались только двое. Мелкий закончил свою часть первым. Он прислонился к стене и стал наблюдать, как работает Соломинка, а затем спросил:
Рука Соломинки на мгновение дрогнула, но он снова принялся за работу. Спустя некоторое время, когда Мелкий развернулся и уже собрался уходить, до него донёсся тихий голос, бормочущий, как и в прошлый раз:
Мелкий обернулся и посмотрел на него, но переспрашивать не стал. Он развернулся и медленно, шаг за шагом, начал идти. Он шёл с усилием, словно смакуя каждое движение, — в то время как под серым полом были скрыты плоть и кровь.
— Похоже, прорабу приглянулся Мелкий.
— Похоже, прорабу приглянулся Мелкий, — сказал бывший военный с ноткой беспокойства.
Но услышав следующий ответ, нахмурился.
Санта усмехнулся, глядя на недовольного бывшего военного.
— Да ну, не говорите. Он же с самого начала доверил ему разделку.
С Соломинкой? Соломинка же всегда отвечал только за уборку и обработку... А? Бывший военный только теперь кое-что понял.
— То есть он специально поставил его с Соломинкой?
— Не знаю, — уклончиво ответил Санта и задал другой вопрос.
— Младший всё ещё издевается над Мелким?
— Да. Не надоедает же ему — уже второй месяц, по два-три раза в неделю устраивает налёты. Иногда даже каждый день ходит. Ну, он каждый раз обламывается и возвращается побитым, так что у него, наверное, уже принцип... — бывший военный задумался. — А что, есть какие-то проблемы?
— А ты уверен, что это именно младший издевается над Мелким?
— Просто мне кажется, что это Мелкий скорее позволяет младшему себя донимать.
— Возможно, и так. Но это не то же самое, что просто терпеть, имея силу. У Мелкого пока нет своих среди нас. Если он полностью раздавит младшего, то этим заденет и нас, стоящих за ним, так что ему приходится отбиваться ровно настолько, чтобы не переходить черту. Как бы хорошо он ни дрался и каким бы беспощадным ни был, против всех нас он не выстоит.
— А если кто-то из нас встанет на его сторону, тогда младший будет полностью раздавлен?
— А ты бы стал на его сторону?
— Ну что вы. Он мне не нравится.
— Просто... он какой-то не к месту здесь.
Бывший военный собрался с мыслями и добавил:
— Я не про поведение или манеру говорить. Здесь, в этом месте, собираются всякие — люди, которые уже дошли до ручки и приходят только ради денег. Мне даже не интересно, тратил ли он раньше деньги направо и налево. Но у всех, кто здесь собрался, есть отчаяние. Какой бы жизнерадостный ублюдок ни попался, он всё равно знает, что мир — дерьмо, и в нём есть часть, которая отчаялась. А Мелкий — странный. Он будто робот какой-то. Говорит, что ему нужны деньги на больничные расходы для матери, но не выглядит отчаявшимся. Он и сам не хотел идти под начало прораба, но недовольства не показывает, хотя и не радуется работе, как младший. Просто интересно, откуда вообще взялся такой тип.
— Может, он на удивление прост — ему просто нужно зарабатывать деньги, и всё.
Услышав вывод Санты, бывший военный почесал подбородок с видом: «Ну, может быть».
— В сложных вопросах ответ чаще всего оказывается простым. Может, Мелкий и правда просто никто.
Но прораб ни за что не будет думать так просто. Если он начнёт зацикливаться на мысли, что Мелкий может быть как-то связан с Соломинкой, то будет думать о нём всё больше и больше. Санта решил, что сейчас, возможно, представился шанс. Он работал под началом прораба уже одиннадцать лет. Он знал, сколько денег тот зарабатывает.
Прораб всегда ходил в стройке в потрёпанной одежде и ел дешёвую еду, но на самом деле был богаче всех. А он сам, проработавший под ним больше десяти лет, до сих пор не имел собственного жилья, перебивался на стройках и убирал трупы.
Раньше он слишком боялся прораба, поэтому не возмущался тем, что тот забирает все деньги себе. В конце концов, он сам был никому не нужным отбросом, и ему хватало крыши над головой и еды. Он был благодарен даже за то, что встретил прораба, стал его правой рукой и получил возможность командовать другими.
Прораб был для него идеальным начальником. Но когда появился Соломинка, иллюзия идеального главы дала трещину. Чем больше прораб обращал внимание на Соломинку, тем сильнее казалось, что он пытается скрыть свою слабость. Что-то, чего не знал Соломинка, остро нацеливалось на прораба. И чем чувствительнее он реагировал на Соломинку, тем смешнее это выглядело.
И тогда появилось недовольство. Почему все деньги забирает один прораб? Сам он ничего не делал — только принимал звонки, раздавал поручения и получал прибыль. Быть "гиеной", утилизирующей трупы, он мог бы и сам. В ту ночь Санта зашёл в контейнер, где жили двое. Соломинка, лежавший на кровати, при виде его вскочил от неожиданности.
Раньше его выгнали из общежития из-за сильного запаха, и он спал где попало на стройке, но, когда появился Мелкий, прораб специально поселил их вместе. Санта чувствовал, что Соломинка может быть ножом, направленным на прораба, но нож был тупым. От Соломинки ничего нельзя было добиться, сколько ни пытайся — хоть годами. Он уже махнул на него рукой, решив, что тот бесполезен, но теперь, когда рядом оказался Мелкий, всё могло измениться.
Соломинка быстро достал из кармана помятую пачку и протянул ему. Санта посмотрел на пачку и снова задал тот же вопрос.
— Я спросил, есть ли сигареты.
Соломинка помедлил, пробормотал, что сходит купит, и вышел наружу. За несколько лет «воспитания» он научился быстро читать ситуацию. Как только он исчез, Санта подошёл к лежащему Мелкому. Он сел на соседнюю кровать, и Мелкий открыл глаза и посмотрел на него снизу-вверх.
— Говорят, младший продолжает тебя доставать?
Мелкий, не желавший отвечать, снова закрыл глаза. Санта в какой-то степени согласился с бывшим военным. Этот парень действительно был похож на робота.
— Дело не в драках, а в том, что ты не можешь нормально спать, верно? Младший ведь и хочет тебя измотать — не давать спать. Говорят, ты каждую ночь не смыкаешь глаз, ожидая его налёта?
Ответа по-прежнему не было. Санта не обратил внимания и продолжил:
— С завтрашнего дня сможешь спать спокойно.
С этими словами он встал. И тут их взгляды встретились — Мелкий открыл глаза.
— Ничего такого. Просто хочу, чтобы ты ладил с Соломинкой.
Можно было бы удивиться, зачем ему это, но Мелкий, похоже, не придал значения — он снова закрыл глаза. Казалось, он тут же заснул — даже когда Санта посмотрел на него, тот не шелохнулся. Глядя на его закрытые глаза, Санта вдруг осознал, что этот парень на самом деле ещё очень молод. Сколько бы ему ни дать — от силы двадцать с небольшим.
Если бы у него был сын, то был бы как раз такого возраста. А может, у него и правда где-то есть сын. Одна из женщин, с которыми он гулял в молодости, возможно, родила ребёнка. В молодости Санта был довольно видным мужчиной. Но он никогда не думал о том, что у него может быть сын, — а теперь, глядя на Мелкого, вдруг вспомнил об этом. Хотя Мелкий совсем не был на него похож.
Он обернулся на звук — Соломинка стоял в дверях с новой пачкой сигарет в руке.
— Слушай, у тебя ведь есть сын?
Соломинка моргнул, затем отвёл взгляд. Послышалось невнятное бормотание: «Да».
— Как раз возраст, когда отец нужен.
— Глядя на этого парня, он тебе сына не напоминает?
Соломинка уставился в пол, потом покачал головой. «Нет... не напоминает», — снова пробормотал он. Похоже, он боялся, что если заговорит о семье, то Санта может навредить им. Санта усмехнулся про себя. Вот поэтому те, у кого есть семья, всю жизнь ходят на поводу. Даже если та семья уже давно забыла об их существовании.
— Присматривай за этим парнем. Понял?
Он хлопнул Соломинку по плечу, забрал у него из рук сигареты и вышел.
Прораб считал своими настоящими подчинёнными только четверых. Остальные были расходным материалом, который можно было заменить в любой момент. Просто потому, что кто-то попадался ему на глаза и получал работу по утилизации трупов, это ещё не означало, что он завоевал доверие прораба. Чтобы получить доверие, нужно было пройти испытание.
Многие здесь выбывали. А на следующий день они бесследно исчезали. Вещи оставались на месте, а человека не было. Через две недели после того, как Мелкий присоединился к работе по утилизации, один из парней, который постоянно тусовался с младшим, оказался на испытании. Если пройдёт — сможет получать неплохой доход.
На этот раз из фургона вышел Санта, неся в руках человека, упакованного в полиэтиленовый мешок. Отличие было лишь в том, что мешок, который он небрежно бросил на землю, зашевелился. Когда Санта расстегнул молнию, оттуда выглянули живые глаза. В них читались отчаяние и ужас — они дрожали, оглядываясь по сторонам. Мужчина лет тридцати, казалось, вот-вот закричит, но рот его был заклеен скотчем. Вместо этого он дёргался, пытаясь освободиться от крепко стягивающих его верёвок.
— Разве вы не должны были его оглушить? — с ужасом спросил парень, который должен был проходить испытание.
— Оглушил. Но он очнулся уже по пути.
— Зачем? Ты его просто прикончишь — и всё.
Парень, которого испытывали, плотно сжал губы и уставился на мужчину. Тот, видимо, понял, что происходит, и его глаза беззвучно молили о пощаде. Его, наверное, схватили во сне — он был лишь в нижнем белье, но никто не обращал на это внимания. Человек в мешке для них уже не был человеком.
— Ммм... Ммм... Ммм! — мужчина тяжело дышал и изо всех сил пытался издавать звуки.
Прораб, поморщившись от шума, взглянул на него и отдал приказ парню:
Тот сглотнул, поднял одной рукой тяжёлый гидравлический ножницы для резки арматуры и шагнул вперёд. Он собирался ударить ими по голове и убить. Но встретившись взглядом с молящимся, плачущим мужчиной, не смог поднять руку. Он колебался какое-то время, затем, словно приняв решение, сжал лицо и снова двинулся вперёд. В этот момент Санта насмешливо открыл рот.
— У этого мужика двое маленьких детей, — сказал Санта. — Я видел их фото. Глаза у них такие же, как у отца. Очень милые.
Парень, проходивший испытание, с тревогой обернулся. Санта пожал плечами.
— Думал, тебе будет интересно. Разве ты не хочешь знать, кого собираешься убить?
— Этот мужчина занимается благотворительностью, дружелюбен с друзьями и соседями, по выходным ходит в церковь. Очень добропорядочный и обычный отец и муж. У него нет никаких причин умирать.
— К-каких ещё причин... Раз он здесь...
— Его жена изменила ему. А тот, с кем она изменила, — настоящая мразь. Когда он понял, что жена собирается вернуться к мужу, он решил убить его. Сам он не осмелился бы, но такие ублюдки считают, что раз они не убивали своими руками, то и вины нет. Он будет притворяться, что утешает безутешную вдову, и через несколько лет снова заполучит женщину. Заявит о пропаже, подождёт пару лет, оформит смерть — и вдова получит наследство. Так что дело выгодное. Причина, по которой этот мужчина должен умереть, всего одна: он слишком добр, чтобы что-то заподозрить.
— Убей с одного раза. Если ударишь неумело, только продлишь страдания этого доброго человека, — Санта подтолкнул его в плечо. Всего лишь слегка, но парень пошатнулся и сделал большой шаг в сторону. Он огляделся. Все ждали, что он убьёт этого человека. Только так можно было войти в круг прораба. Он собрался с духом, встал на колени рядом с мужчиной и поднял обе руки вверх.
В этот момент мужчина покачал головой. Всего лишь лёгкое дрожащее движение, но глаза парня широко раскрылись.
В голосе прораба послышалось раздражение. Парень, проходивший испытание, крепко зажмурился и изо всех сил обрушил ножницы вниз. На его закрытое лицо брызнула горячая кровь. Он ударил ещё три раза. А затем, словно обезумев, отшатнулся и выпустил инструмент из рук.
Оборудование упало на землю. Но парень не смотрел вперёд. Он отвернулся, тяжело и прерывисто дыша. Всё, конец...
Что? Он в ужасе обернулся и увидел лицо мужчины, залитое кровью. Нос был вдавлен, из головы хлестала кровь, но глаза всё ещё были открыты. И их взгляды встретились.
Он попятился назад. Санта поднял упавший инструмент и протянул ему.
— Я... я не могу. Х-хнык... Я не могу.
Парень всхлипывал, повернувшись спиной к мужчине. Он не мог смотреть на его грудь, всё ещё вздымающуюся от дыхания. Не мог стереть из памяти взгляд этих глаз, продолжавших смотреть на него.
Санта посмотрел на прораба. Тот перевёл взгляд на младшего, который порекомендовал этого парня. Младший, исказив лицо, сверлил испытуемого злобным взглядом.
По приказу прораба младший шагнул вперёд и взял инструмент из рук Санты. Он развернулся к мужчине, но прораб остановил его:
Младший вздрогнул и напряжённо посмотрел на прораба.
— Раз ты его рекомендовал, ты и разбирайся.
Младший, с дрожащими глазами, опустил взгляд вниз, затем развернулся и направился к парню, который всё ещё сидел на земле. Тот, запоздало почувствовав неладное, поднял заплаканные глаза, но было уже поздно. Младший быстро подошёл и с силой обрушил инструмент на его голову.
Парень рухнул, но младший навалился на него сверху и нанёс ещё несколько ударов. Спустя мгновение он тяжело дыша поднялся. Тогда прораб отдал приказ другому:
Все, следуя за его взглядом, уставились на Мелкого. Тот стоял на краю, безучастно наблюдая за происходящим, и, получив указание, перевёл взгляд на мужчину. Тот едва дышал, из горла вырывались стоны от боли. Потеряв много крови, он скоро должен был умереть, но прораб хотел, чтобы всё кончилось немедленно. Мелкий подошёл к мужчине. На пути его сверлил взглядом младший, но Санта приказал:
Младший с недовольным лицом протянул инструмент. Однако Мелкий отказался:
Сказав это, он опустился на одно колено рядом с мужчиной. Он снял с себя рубашку, взял её в одну руку, а другой приподнял его окровавленную голову. Затем накрыл лицо мужчины рубашкой и нажал. Движения были медленными и осторожными. Он давил с усилием, глядя прямо в глаза мужчины. Тот несколько раз содрогнулся всем телом.
И глаза, которые смотрели на Мелкого, затуманились и медленно закрылись. Наблюдавшие за этим ощутили странное чувство. Этот парень только что убил человека, но его действия казались противоположными этому — будто он провожал того к последнему покою, словно святой. Но было и кое-что, что вызывало ещё большее отвращение. Поднявшись, он медленно обвёл взглядом всех присутствующих, словно запоминая каждое лицо. А затем улыбнулся. Что с этим парнем?
Он дал неожиданный ответ. Младший, весь в крови, выступил вперёд.
— Блядь, хочешь, чтобы я сделал тебя ещё более благодарным?
Он угрожающе поднял инструмент, но Санта остановил его сбоку: «Хватит». Младший злобно глянул на Санту и отступил. Однако, проходя мимо Мелкого, не забыл бросить предупреждение:
— Приятных снов. Чтобы было интереснее наведаться.
Шёл пятьдесят пятый день, как Соломинка и Мелкий жили в одном контейнере. Зной в пустыне был всё таким же, но ночью дул прохладный ветер. Уже одно это делало мир более сносным. Строительство сильно продвинулось — казалось, его закончат до конца года.
Он уже привязался к этому месту, но в следующем году все вместе с прорабом переберутся на другую стройку. Для Соломинки переезды были привычным делом. Иногда, когда не было работы, они останавливались на мусорной свалке, принадлежащей прорабу, но надолго там не задерживались.
Прораб не любил свою свалку. Заброшенная земля, где даже не утилизировали отходы, была завалена горами гниющего мусора. Но Соломинке это место нравилось больше всего. Он считал, что оно больше всего подходит таким, как они.
— Меня не трогай, — произнёс Соломинка в темноте.
То же самое внезапное заявление, что и в первый день их совместного проживания, повторилось снова. Тот, кому оно предназначалось, уже давно лежал на кровати, но Соломинке это было безразлично. Спустя некоторое время Мелкий приподнялся.
— Сколько лет ты занимаешься этим делом? — спросил Мелкий.
— Четыре, — ответил Соломинка, опустив взгляд, словно размышляя, и добавил: — Я никогда не проходил это испытание. Я не убивал людей. Но чтобы выжить в этой группе, через это нужно пройти обязательно. А я не смог. Поэтому… я стал никчёмным существом, которому даже испытание не дают.
Он впервые высказал вслух то, о чём никогда никому не рассказывал.
— Я спрашиваю, почему ты сам не уходишь?
— Я же сказал: они меня не отпускают…
— Это их причины. А почему ты соглашаешься оставаться никчёмным?
Спустя долгое время из его уст донёсся едва слышный шёпот:
Соломинка не стал проверять, услышал ли его Мелкий.
Он не ожидал услышать ответ. Но, вопреки ожиданиям, ответ прозвучал. И был он несколько непонятным.
— Чтобы хоть раз поплакать о чьей-то смерти.
Соломинка переварил его слова, а затем снова повторил ту же фразу:
— Не понимаю, о чём вы говорите.
— Неважно. Просто запомни, что я сказал.
— Какие у вас отношения с прорабом?
Соломинка выдержал паузу, прежде чем ответить. Услышав ответ, Мелкий некоторое время молча смотрел на него, а затем снова лёг на кровать. И между прочим спросил:
— Не знаю. Но с тех пор, как ты пришёл, прошло восемьдесят пять дней.
Санта получил визит от Мелкого через три дня. Парень, который никогда не проявлял интереса, хотя Санта не раз ему помогал, вдруг появился сам. Санта удивился, но в то же время почувствовал ожидание. Этот парень был неглуп — он наверняка понимал, что значит прийти к нему.
Санта изо всех сил старался сохранить невозмутимую улыбку.
Мелкий бросил лишь одно слово и замолчал. Санта понимал, что тот его прощупывает, но не выдержал любопытства и спросил первым:
— Разве не нужно сначала сообщить прорабу?
Ну и паршивец. Санта с трудом удерживал улыбку.
— Это то, что нужно сначала сообщить прорабу?
— Это не то, что нужно сначала сообщать вам.
Раз уж этот парень зашёл так далеко, значит, у него точно, что-то есть. Санта на мгновение задумался — не ловушка ли это, но Мелкий пока не был ни на чьей стороне, и ему не было смысла подкидывать приманку именно ему.
— Сумму, которую вы сейчас не можете дать.
— Но и прораб никогда не даст её.
Санта уловил намёк. Не сейчас, но, если он займёт место прораба — тогда сможет. Его охватило волнение. Если так, то козырь Мелкого может оказаться достаточно большим, чтобы поднять его на эту позицию. Парень сейчас проверяет, хватит ли у него смелости этим козырем воспользоваться. Наглец. Однако злости не было — волнение уже окутало его сознание. Но он всё ещё был осторожен.
— Ты хочешь, чтобы я попросил прораба?
— Давай прекратим это взаимное прощупывание. Если ты трус — я просто найду кого-то другого.
Ха-ха, трус. Санта громко рассмеялся, а затем пристально посмотрел на собеседника:
— Покажи свой козырь. Не думай, что я стану плясать под твою дудку, если ты размахиваешь пустышкой.
— Прораб никогда не сможет убить Соломинку.
— Этого я не могу сказать. Ты ведь ещё ничего не пообещал.
— Соломинкой можно раскачать прораба. Будет забавно смотреть, как он мечется, словно увидел привидение.
Сказанные бесстрастным лицом слова почему-то глубоко засели в ушах. Когда Санта задумался, послышался лёгкий голос:
Санта окликнул его, когда тот уже собрался уходить.
— Если ты сделаешь дело как надо, я дам тебе вдвое больше той суммы, которую ты хочешь.
— Мне нужно кое-что более надёжное.
Что? На вопрос Санты Мелкий коротко ответил:
Оружие прораба. Сложно, но не невозможно. Но если я отдам его тебе, а ты используешь против меня?
— Сначала расскажи план. Ты ведь пришёл не без плана?
Мелкий, словно оценивая собеседника, посмотрел на него и заговорил. План был простым. Но Санте он пришёлся по душе. Волнение захлестнуло остатки рассудка.
— Как только ты приготовишь то, что нужно.
Мелкий ответил и развернулся. Санта пытался сдерживать свои эмоции. Как только дело будет сделано, он избавится от этого парня. Но прежде чем это произойдёт, он не может позволить себе проиграть — нужна уверенность.
— Ты тоже. Если хоть слово проболтаешь обо мне — убью.
Управляющему последние несколько месяцев казались адом. После того как несколько месяцев назад он чуть не погиб от рук прораба, ему стало невыносимо трудно появляться на стройке. Тот страх въелся в него, как травма — стоило кому-то встать перед ним с инструментом в руках, как его прошибало холодным потом и подступала тошнота.
Он подавал заявку на перевод в головной офис, но уже несколько месяцев не получал ответа. Строительство почти закончилось, и в главном управлении, видимо, не собирались ничего менять. Однако оставшееся время тянулось для него невыносимо медленно. Даже если осталось намного меньше, чем уже было пережито, дышать с каждым днём становилось всё тяжелее.
В этот день он кое-как обошёл объект и заперся в своём кабинете, как вдруг раздался стук. «Войдите», — ответил он и поднял глаза — дыхание перехватило. Вошедшим оказалась правая рука прораба. Тот, кого все называли Сантой. Управляющий вцепился в подлокотники кресла так, что побелели костяшки.
— Говорят, вы в последнее время часто ошибаетесь и выглядите неважно.
— Я? Нет, я в порядке. Со мной всё хорошо.
Управляющий вздрогнул и резко замотал головой.
— Нет. С чего бы мне из-за прораба… Я в полном порядке.
— Прошу прощения. Позвольте мне извиниться вместо него.
Управляющий, который до этого отчаянно отрицал, замер от удивления. Прощения?
Но тут же покачал головой. Нет, это, возможно, проверка. Они послали правую руку, чтобы выведать, что он говорит о прорабе. Возможно, это ловушка. Он слышал ужасные слухи о прорабе. Большинство считали их страшилками, но управляющий теперь верил, что такое возможно.
— Это и моя вина, что я не остановил прораба. Я сожалею, что знал, как он теряет рассудок, но не вмешался. Я не думал, что дело зайдёт так далеко.
— Речь пойдёт о прорабе — и ничего хорошего.
Тогда не говорите. Управляющий хотел отказаться, но Санта заговорил первым:
— Впрочем, неважно, узнаешь ты об этом после дела или сейчас.
Санта сделал вид, что задумался, потянул время и сказал:
— В последнее время состояние прораба плохое. Он всегда был жестоким, но раньше хотя бы своих не трогал, а теперь совсем с ума сошёл. Сегодня он бегал с ножом, крича, что убьёт парня, который работал с ним несколько лет.
Управляющий сглотнул и снова вцепился в подлокотники кресла.
— Я спрятал его. Отдал приказ новичку, который пришёл всего несколько месяцев назад, приглядеть за ним и вывезти со стройки... Если прораб узнает об этом, он попытается убить и меня.
— Если я сбегу, погибнут другие. Я должен решить это своими руками.
— Как вы собираетесь это сделать?
Управляющий испуганно отшатнулся и первым делом покачал головой.
— Я не хочу ни во что вмешиваться. Оставьте меня в стороне.
— Именно это я и прошу. Просто ничего не делай. Что бы ни случилось на стройке впредь — ты ничего не знаешь, и начальству докладывай, что ничего не происходило.
— Тебе нужно всего лишь это. Что бы ты ни слышал, что бы ни видел — всё как обычно.
Управляющий всё ещё молчал, но Санта улыбнулся так, будто уже получил ответ.
— Если ты так сделаешь, я остановлю безумие прораба.
— ...Хорошо. Я ничего не знаю.
Управляющий впервые кивнул. А затем, когда Санта уже собирался уходить, добавил с беспокойством в голосе:
**Щёлк.** Закрыв за собой дверь кабинета, Санта позволил сдерживаемой усмешке скользнуть по губам. Он следовал совету Мелкого — и дело пошло легко.
«Управляющий сильно напуган. Если надавить слишком сильно, он может вообще уволиться. Лучше иметь дело с нынешним управляющим, чем уговаривать нового. Пойди извинись и склони его на свою сторону. Если притворишься героем — он кивнёт.»
Раз уж он управляющий, то, если что-то случится, этот идиот сам разберётся с компанией. Теперь осталось по-настоящему разбудить в прорабе бешенство.
Первым, кто сообщил новость прорабу, был младший.
Младший выделил Мелкого, но в ушах прораба звучал только Соломинка.
— Когда пропал Соломинка? Может, он забился в какой-нибудь угол и спит? Он же всегда спит где попало.
— С тех пор, как он стал жить в одном контейнере с Мелким, он ни разу не ночевал на улице.
— Ты говорил, что ни разу не слышал, чтобы они разговаривали? Когда я приказывал тебе следить снаружи во время твоих налётов — ты делал как велено?
— Конечно. Даже в ночи, когда я не нападал, я каждый день ходил и наблюдал, но ни разу не слышал, чтобы они говорили друг с другом. Но...
Младший колебался, поглядывая на прораба.
— Несколько дней назад я слышал, что Мелкий ходил к Санте.
— Санта сейчас на завершающих работах...
Младший впервые видел, чтобы прораб так кричал, — он испуганно выбежал. Когда он ушёл, прораб встал с места и заметался, словно в тревоге. Он слишком долго вёл себя тихо и ослабил бдительность. Даже когда он поселил Мелкого с Соломинкой, тот не подал никаких признаков, и прораб забыл об этом. А ведь он должен был постоянно следить за Соломинкой.
Изначально тот факт, что Соломинка пришёл именно к нему, уже означал, что у него были какие-то планы. Чёрт, надо было избавиться от него ещё тогда. Соломинка вёл себя так, будто ничего не помнит, — и прораб полностью попался. Блядь, нужно скорее найти этого ублюдка. Разорвать его на куски...
— Вы сказали, Соломинка и Мелкий исчезли?
Предмет, брошенный прорабом, пролетел мимо головы Санты и ударился о дверь. Санта едва успел пригнуться, но, увидев нож в руке прораба, сделал шаг назад.
— Даже не думай нести чушь. Я знаю, что Мелкий приходил к тебе несколько дней назад. Что он тебе сказал?
— Возможно, Мелкий сбежал вместе с Соломинкой? Ах!
Нож, сорвавшийся с руки прораба, вонзился в дверь.
— Я спрашиваю, что сказал этот мелкий ублюдок!
— Он сказал, что кто-то готовит месть, и, возможно, искры долетят до меня, так что мне стоит быть осторожным. Я подумал, что это пустяки, и не придал значения…
— Он не уточнил. Теперь, вспоминая, раз Мелкий жил в одном контейнере с Соломинкой, возможно, это сказал Соломинка, но тогда я об этом не подумал.
Санта, следя за реакцией прораба, затараторил заранее заготовленные оправдания. Прораб, который только что метался, вдруг остановился, будто у него выключили рубильник. Санта уже хотел осторожно спросить, всё ли в порядке, как тот медленно шевельнул губами:
— Ха-ха… Месть, говоришь? Этот ублюдок — мне? Он посмеет — мне?!
Прораб швырнул телефон на пол. Ему этого показалось мало — он начал хватать и крушить всё, до чего мог дотянуться.
Санта пригибался, чтобы не попасть под летящие предметы, и в то же время краешком губ улыбнулся. Теперь он окончательно поверил Мелкому, которому прежде верил лишь наполовину. Тот не блефовал. Одно лишь слово «месть» вызвало у прораба такую реакцию. Санта был уверен — прораб сделает именно то, что он задумал.
— Как этот ублюдок посмеет мстить мне? Что этот нищий может мне сделать?
Санта на мгновение заколебался, прежде чем ответить. Сработает ли это?
— Не знаю, но перед тем, как они исчезли, я видел, как Мелкий странно себя вёл на стройке.
— Ходил по уже завершённым участкам, рассматривал пол, стучал по стенам... И, если подумать, все эти места были там, где Соломинка проводил утилизацию.
— Что этот мелкий ублюдок искал там?
— Не знаю. Вряд ли целые трупы.
Прораб снова замолчал. Санте стало действительно любопытно. Какие отношения связывают Соломинку и прораба? Знает ли Соломинка секрет прораба? Может, у него есть доказательства какого-то ужасного преступления, которое прораб совершил в прошлом? Если так, то это объясняло бы поведение прораба все эти годы — он просто наблюдал, а при слове «месть» так бурно реагировал.
Санта спросил у прораба, который вышел, держа в руках большую кувалду. Но тот лишь коротко приказал с угрожающим лицом:
Через несколько часов управляющий, услышав новости, прибежал на объект запыхавшись. Он не мог закрыть рот от того, что происходило у него на глазах. Прораб и рабочие с большими кувалдами крушили полы и стены уже почти достроенного здания.
— Что, чёрт возьми, здесь происходит?! Эй, вы что делаете?!
Управляющий вбежал на площадку. Но не прошёл и нескольких шагов, как остановился. Прораб поднял глаза и тихо произнёс:
— Послушайте, если есть проблемы со строительством, вы должны были сначала сказать мне...
Управляющий вздрогнул от окрика и попятился. Ему показалось, что кувалда в руке прораба может направиться на него. Он знал, что все вокруг смотрят на него, но не мог больше вмешиваться. Когда управляющий отступил, прораб снова принялся крушить. Чисто отделанные стены и полы трескались под его ударами, разлетались осколки. Он рылся в обломках, словно что-то искал, затем переходил к другому месту и снова опускал кувалду.
Он молотил как безумный, не показывая признаков усталости. Управляющий вспомнил слова Санты, сказанные утром. Он и правда сошёл с ума. Настоящее безумие. Надо срочно сообщить в компанию... Но тут его посетила мысль: а что, если сделать вид, что ничего не происходит, как советовал Санта?
Даже если он свяжется с компанией сейчас — строительство почти завершено, прорабу просто сделают выговор и оставят доделывать работу. Но если прораб продолжит крушить объект ещё несколько дней? Компания не останется безучастной. Единственный способ дать по рукам прорабу — заставить сработать механизмы власти. Да, пусть пройдёт ещё несколько дней.
Он решил отправить в компанию лишь общее письмо, без подробностей. В любом случае, пока не случится ничего серьёзного, там просто отмахнутся и велят разбираться на месте. Управляющий уже мысленно строил планы, когда развернулся и ушёл. Только бы прораб продержался в таком безумии ещё несколько дней — ну хотя бы два.
И три дня спустя прораб, не найдя больше на стройке того, что искал, сам остановился. Но объект уже превратился в руины, и компания, как и хотел управляющий, пришла в ярость. Настолько, что дала понять: больше они не доверят прорабу работу. Однако возникла проблема — прораб исчез. Участок 2-21 был закрыт на несколько дней.
Что делает человека слабым? Страх, тревога, беспокойство — подойдёт что угодно. Важно лишь то, насколько сильно они разрастаются. У прораба было одно семя тревоги. Оно было посеяно очень давно, но до четырёх лет назад не давало даже ростка.
Наружу тревога вырвалась из-за Соломинки. Увидев его, прораб внезапно вспомнил то далёкое прошлое, которое хотел похоронить. И с тех пор укоренившаяся и затаившаяся тревога начала расти с пугающей скоростью.
В возрасте около двадцати пяти лет молодой прораб скитался по разным местам, пока не осел в одном маленьком провинциальном городке. Он пришёл туда по зову друга, который сказал, что его боссу нужны люди. Того, кого все называли «старшим братом» (хённим), был мужчина лет пятидесяти с громоздкой фигурой и татуировками по всему телу — байкер. Однако сейчас он был просто местным бандитом, который редко вставал с кресла. Официально он занимался торговлей подержанными автомобилями, но также торговал наркотиками и брался за любые дела, которые приносили деньги. Но у «старшего брата» была особая харизма, которая подавляла людей. Его голос, взгляд, движения — всё заставляло собеседников замирать.
Молодой прораб почти боготворил его. К тому же тот виртуозно метал ножи — словно артист цирка, маленький клинок вонзался в цель со скоростью пули. Два года, проведённые под его началом, прораб не упускал возможности смотреться в зеркало и подражать «старшему брату». Он хотел стать таким, как он. Тот был чрезмерно жесток и агрессивен, но даже это в глазах прораба казалось достоинством.
Ему не хватало такой жестокости. У него не было смелости убивать человека хладнокровно, не моргнув глазом. Но другие не воспринимали жестокость «старшего брата» так же благосклонно, как прораб. Тот без колебаний избавлялся даже от своих людей, и правая рука «старшего брата» затаила глубокую обиду.
Внутри группы участились перешёптывания и тайные встречи. Однажды, когда прораб по поручению «старшего брата» отлучился один, он планировал управиться за пару часов, но по дороге завернул к одной женщине, с которой заигрывал, и задержался до заката. В конце концов, «старший брат» сам сказал, что дело не срочное.
К тому же, когда он уходил, чувствовалось, что тот собирает всех подчинённых для «встряски». Возвращаться рано не имело смысла. Так он и пришёл в автосалон, служивший их штаб-квартирой, когда уже стемнело. Однако там было подозрительно тихо. Он ожидал, что несколько человек будут стоять снаружи и курить, получив нагоняй от «старшего брата», но никого не было.
«Может, все ушли развлекаться без меня?» — проворчал он и попытался открыть дверь.
**Дзынь, дзынь.** Дверь не открывалась, только дребезжала. «Что за чёрт? Реально все ушли пить?» — он обошёл здание в поисках запасного ключа. Когда он вставил ключ и повернул, он всё ещё не ожидал того, что должно было случиться. Не успел он потянуть дверь на себя, как изнутри что-то тяжёлое навалилось на неё, и ему пришлось отступить. Что за...
Глухой удар. Тело человека, прислонившегося к внутренней стороне двери, рухнуло. Бригадир встретил его взгляд. Это был человек, которого он ещё несколько часов назад считал членом семьи, тот, кто шутил с ним. Окровавленные глаза были холодны, как у куклы.
**Ах!** Он судорожно вздохнул и заглянул внутрь. При ярком свете открылась страшная картина. Всё вокруг было залито кровью. И не только это — в коридоре лежали несколько перевёрнутых тел, сложенных друг на друга. Все они были убиты, пытаясь убежать к выходу.
В голове прораба промелькнула мысль: нападение другой группировки. «Старший брат?!» — он шагнул внутрь. Ему хотелось бежать, но ноги дрожали и не слушались. Тела тянулись до самой комнаты «старшего брата». Он зажал рот рукой, сдерживая готовый вырваться крик. «Чёрт, чёрт! Все мертвы?! Что, чёрт возьми, произошло?»
Повторяя про себя один и тот же вопрос сотни раз, он добрался до двери комнаты «старшего брата». Сквозь приоткрытую дверь он увидел тело — правую руку «старшего брата». Тот тоже лежал с открытыми глазами, а в грудь его было воткнуто несколько ножей, торчавших только рукоятками. Прораб, потрясённый тем, что даже он мёртв, попытался выкрикнуть его имя и вбежать в комнату, но имя застряло в горле. Вместо него раздался чужой голос:
За старым столом сидел «старший брат» в своём обычном виде. Единственным отличием было то, что всё тело его было залито кровью, а в руке он сжимал оружие, направленное на прораба.
— Ты один по-настоящему следовал за мной.
Прораб сглотнул. Всё было странно. Зловещее чувство охватило его. Враг не вторгался — всех убил кто-то свой... будто...
— Поэтому я решил оставить тебя напоследок.
**Бум.** Сердце ухнуло вниз. Тело дрожало от страха, начиная с кончиков пальцев. Прораб пробормотал: «П-пощади...» — но слова не вышли. Глядя в глаза «старшего брата», он понял точно: этот человек убил всех. Глаза человека, уничтожившего самых близких, были страшнее всего на свете. Они были томными, спокойными и полными убийственной решимости.
— Меня ужасно бесило, как ты за мной повторял и пялился на меня.
«Старший брат» поднял руку. Прораб едва успел сделать шаг назад. Но на этом всё. Это было всё, что он мог сделать. Что же теперь? Я сейчас умру? Я правда умру? Дыхание перехватило. Те несколько секунд, пока он смотрел, как «старший брат» чуть шевелит рукой с оружием, тянулись, как несколько столетий.
Прораб крепко зажмурился. «Я умру. Это неизбежно». Так прошла секунда, две... Отчаяние перед лицом смерти обрушилось на его сознание, как обрыв. Но сколько бы он ни ждал, дрожа всем телом, — боль так и не пришла.
Он открыл глаза лишь спустя долгое время. Он был жив. «Старший брат» сидел, откинувшись на спинку кресла, с опущенной рукой. В его глазах больше не было убийственного блеска. Прораб стоял, не дыша и дрожа, пока наконец не осознал, что тот умер. Возможно, от ран, полученных в схватке. Причина была не важна.
Когда он пришёл в себя, он уже бежал прочь оттуда. Он бежал, сам не зная сколько, мчался по дорогам, по которым ездили машины. Ему казалось, что мёртвый «старший брат» на самом деле жив, откроет глаза и бросится за ним в погоню. Он остановился, только когда изо рта потекла слюна, а ноги больше не держали.
Он не знал, куда упал. Это было совершенно незнакомое место — лишь в одной ещё не закрытой лавке горел яркий свет, а ночь становилась всё темнее. Несколько человек прошли мимо него, пока он дрожал. Он понимал, что лежит посреди дороги, но не мог пошевелиться. **Дрожь-дрожь-дрожь.** Тело трясло без остановки. Ночью было больше двадцати градусов, но его пробирало до костей.
Кто-то заговорил с ним. Прораб с трудом поднял глаза. Тогда тот, кто окликнул его, подхватил его под руку и помог встать. Прораб, испугавшись, что этот человек вернёт его к «старшему брату», попытался вырваться из последних сил, но тот просто уложил его на скамейку неподалёку.
— Лежать на дороге опасно, — сказал юный голос.
Прораб, лёжа на скамейке, поднял взгляд. На него смотрел мальчик-подросток и снова спросил:
— В порядке? Как я могу быть в порядке? Я только что...
Перед глазами снова возникли глаза «старшего брата». Прораб затрясся так сильно, будто его ударило током. Между ног разлилось тепло, но он не осознавал своего состояния. Парень, увидев, что прораб намочил штаны, сделал шаг назад. Затем слегка нахмурился, достал из рюкзака спортивные штаны и положил рядом с ним.
Сказав это, парень развернулся и убежал, будто спасаясь. Прораб смотрел вслед убегающему мальчишке, а затем свернулся калачиком. После этого он покинул тот город и уехал в другое место. С трудом устроился на работу на мусороперерабатывающий завод, но несколько месяцев не выходил за пределы свалки, а по ночам боялся заснуть — ему казалось, что «старший брат» придёт за ним.
Он успокоился только благодаря случайно попавшейся газете. Среди мусора он нашёл местную газету из того города, где жил раньше. Там была фотография «старшего брата» и статья о страшной трагедии в автосалоне, где говорилось, что убийца неизвестен.
Среди имён погибших значился и «старший брат». Прораб перечитал его имя несколько раз и наконец выдохнул — впервые за несколько месяцев он почувствовал, что может дышать свободно. А в конце статьи было написано, что один из сотрудников, единственный не найденный на месте происшествия, пропал без вести и, вероятно, совершил это зверство и сбежал.
«Я убил всех? Я же не...» — в его голове внезапно возникла мысль: «А если так и было?» Никто не знал правды. Даже если он скажет, что убил их всех, никто не сможет опровергнуть. Они будут лишь бояться его — теми же глазами, которыми смотрели на «старшего брата». В тот миг прораб осознал, что сам может стать таким, как «старший брат». Он похоронит свой позорный побег глубоко в душе и возродится заново — самым жестоким и страшным человеком.
И он стал тем «старшим братом», каким хотел быть. Всё шло гладко. До тех пор, пока не появился Соломинка. Увидев его, прораб сразу понял — сердце узнало его раньше, чем глаза, хотя он толком и не разглядел того лица в темноте много лет назад.
Это был тот самый ученик, который переложил его, лежавшего на дороге, на стул и отдал ему свои штаны. Тот самый парень, который видел его в позорном виде — дрожащим всем телом и обмочившимся от страха. При его появлении в некогда прочной крепости его души появилась трещина.
Он прекрасно управлял всеми в образе старшего брата, но при виде Соломинки [прозвище] вспоминал себя прежнего, сбежавшего когда-то. Когда пошатнулось самое основание его твёрдой крепости, внутри проросла тревога. Тревога, которую он долго игнорировал и забывал, воспользовавшись Соломинкой как удобрением, оплела его крепость. Хотя Соломинка, казалось, совершенно его не помнила, он не мог оборвать нити этой тревоги.
Он несколько раз пытался убить Соломинку, но не мог. В тот самый миг, когда он пытался нанести удар, он переставал быть «старшим братом». Вместо этого он оставил Соломинку рядом с собой. Ему казалось, что, если тот проявит хоть малейший признак того, что помнит его, он сможет в тот же миг обнажить клинок.
Да, не обязательно убивать заранее. Он и не думал, что его показное спокойствие обернётся такой бедой. И вот теперь этот парень заявил, что будет мстить. Прораб был в бешенстве. Месть? За что этот ублюдок ему мстит? Он дал работу и кормил этого умирающего нищего, а тот в ответ — месть?
Ещё больше бесило то, что месть этого парня казалась требованием платы за ту давнюю помощь. Этот гад всё помнил. И всё это время точил нож рядом с ним. Прораба бросило в жар от ярости. Проблема в том, что именно скрывает этот парень и чем именно он собирается мстить.
Хотелось немедленно найти его и разорвать на куски, но сначала нужно было проверить. А что, если этот гад годами, притворяясь, что ничего не знает, собирал улики, чтобы разрушить его? Прораб первым делом несколько дней крушил и перекапывал место, где Соломинка заливал раствором, закапывая трупы. Ничего не нашлось. Тогда где же? Где ещё мог бывать Соломинка? Где ещё он мог бы что-то спрятать? Тогда Санта сказал:
— Не знаю насчёт остального, но точно знаю место, где Соломинка чувствовал себя очень спокойно. Это свалка перерабатываемых отходов прораба.
Прораб немедленно сорвался со стройки. Однако, приехав уже затемно и перерыв всё до самого полудня, он так ничего и не нашёл. Не было даже следов того, что Соломинка здесь бывал. Тяжело дыша от злости, он обвёл взглядом уставшее тело вокруг. Накрыло чувство опустошения.
И тут он начал осознавать, что же он наделал за последние несколько дней. Словно одержимый, он не мог совладать со своей яростью. Да почему я вообще должен через это проходить? Из-за этого ублюдка. Из-за парня, о котором неизвестно, где он, жив ли он вообще. И из-за слов, которые тот, возможно, даже не говорил.
Да, ведь не факт, что этот парень на самом деле мне мстит. Как будто его окатили ледяной водой — он мгновенно пришёл в себя. Появилось чувство, что он допустил какую-то ошибку. Стройка. Нужно было вернуться на стройку. Не смыкая глаз, он сел за руль и среди ночи добрался до закрытой строительной площадки.
Огоньки в общежитиях рабочих были погашены. Нет, свет был выключен на всей территории стройки. Его охватило нехорошее предчувствие, и он перелез через забор. Было темно, но луна светила ярко, а местность он знал с закрытыми глазами. Все общежития рабочих оказались пусты. Ни людей, ни вещей.
Прораб, сжимая в руках оружие, которое приготовил, чтобы убить Соломинку при встрече, направился к единственному освещённому зданию. Это был двухэтажный склад, где находился его кабинет. Лязг, лязг. Он взялся за ручку, но дверь была заперта. Прораб достал из кармана ключ и повернул его.
Открыть дверь не составило труда. С другой стороны, её что-то тяжело подпирало. Когда прораб отступил назад, человек, сидевший прислонившись к двери изнутри, завалился набок. Это был один из его подчинённых, который ещё несколько дней назад выполнял его приказы. Прораб встретился с ним взглядом. Это были мёртвые глаза, залитые кровью.
Он много лет занимался утилизацией тел и всегда видел такие глаза. Они ничем не отличались от глаз рыбы, которую вытащили из воды и положили на разделочную доску. В этом не было ничего нового — ни страха, ни мурашек. Однако прораб не мог пошевелиться. Тревога сокрушила крепостные стены и вытащила на поверхность старые воспоминания, которые лежали на самом дне.
Они всплыли так отчётливо, что на мгновение он даже обманулся. Неужели старший брат вернулся? Нет, этого не может быть. Он мёртв. Прораб отогнал прошлое и шагнул внутрь. Но, не пройдя и нескольких шагов, снова остановился. Всё вокруг было залито алой кровью. И это было не всё.
Несколько тел лежали ничком, повёрнутые в сторону двери. Они были убиты так, словно пытались сбежать к выходу. Сцена резни была до ужаса похожа на ту, что случилась когда-то давно. Прораб огляделся и направился к лестнице, ведущей на второй этаж. На середине лестницы лежал младший — с наполовину отрубленной шеей.
Прораб перешагнул через его тело и дошёл до двери своего кабинета. Перед кабинетом лежал бывший военный. Судя по всему, его застали врасплох — инструмент, который он обычно никогда не выпускал из рук, валялся далеко в стороне. Воспоминания о прошлом то и дело всплывали, и у него подкашивались ноги.
Прораб напряг колени и стиснул зубы. Крепко сжав руку, он толкнул дверь кабинета. На его месте кто-то сидел. Страх прораба превратился в ярость. Почему этот гад Санта... Но тут же гнев угас. Голова Санты была опущена.
Он едва дышал. Еле-еле живой, совсем как кто-то когда-то давно. Что, чёрт возьми, здесь произошло? Неужели этот парень перебил всех? Мысли оборвались на этом. Переступив порог комнаты, он в следующий миг застыл и посмотрел вниз, на свой бок. Было горячо. В теле образовалась дыра, такая горячая, что боль пришла не сразу.
Он пошатнулся и оглянулся через плечо. В руках у парня был пистолет — точно так же, как когда-то давно старший брат наставлял оружие на него самого. Второе, что он увидел, — это его глаза. Взгляд дал ему ответ. В поразительно спокойных глазах кипела жажда убийства. Старший брат. Как только эта мысль промелькнула в голове, рука парня дрогнула, и прораб, словно чурбан, рухнул на пол.
Лето прошло, по ночам стало прохладно, но не настолько, чтобы разводить костёр. Однако в пустой металлической бочке перед Соломинкой уже плясало красное пламя. Словно кого-то дожидаясь, он бросал в огонь обрезки досок, как вдруг резко вскочил с места.
Парень подошёл к костру и молча снял перчатки, бросив их в огонь. И не только их. В пламя отправились и его кепка, чёрная водолазка, штаны, нижнее бельё и даже обувь. Затем он подобрал приготовленную Соломинкой старую одежду и натянул её. Соломинка тупо смотрел на его действия, а затем спросил:
«Кроме меня». То, о чём Соломинка просил его столько раз, стало реальностью. Но даже он сам не представлял такого будущего. Это были просто слова, сказанные от страха. Соломинка боялся его с самого начала. Все считали, что прораб — страшный человек, но это было не так. Просто никто по-настоящему не видел чёрных глаз этого парня. В них не было эмоций, было лишь спокойствие, но в глубине таилась сдерживаемая леденящая жуть. Соломинка вспомнил их разговор. Тот спросил:
— В каких вы отношениях с прорабом?
— До того, как я попал сюда, я его даже в глаза не видел.
Соломинка ответил честно. Прораб действительно ни разу не встречался ему до этой стройки. Он знал, что прораб следит за ним, но думал, что на то есть другие причины. Поэтому ему ни разу не приходило в голову, что он сам может стать причиной того, что прораб сходит с ума. С чего вообще прораб так реагировал на то, что он прятался?
— Разберись с этим, — сказал парень.
Когда он поднял голову, парень уже повернулся и пошёл прочь. Соломинка чутьём понял, что тот уходит навсегда. В его взгляде не было ни тени беспокойства о том, что осталось на месте преступления. Лишь спустя несколько дней, когда Соломинка узнал все обстоятельства дела, он понял, почему парень мог так легко уйти.
Всё оружие, использованное на месте происшествия, принадлежало прорабу. Единственный выживший — Санта — находился без сознания, но его показания, в сущности, и не требовались. Полиция на основе показаний Соломинки и управляющего восстановила картину происходившего и пришла к выводу, что между ними произошла внутренняя разборка, в ходе которой они перебили друг друга. Решающими оказались показания управляющего.
«Прораб сходил с ума... Санта сказал, что сам всё уладит. Он пытался его остановить, но, видимо, не справился. Честно говоря, мне и в страшном сне не могло присниться, что прораб настолько безумен».
При проверке личности прораба полиция обнаружила одну деталь. Много лет назад он числился подозреваемым, исчезнувшим во время внутренней разборки одной из банд в маленьком провинциальном городке. Тот же человек, что был связан с похожим делом. Санта очнулся с опозданием, но был похож на помешанного и не мог вымолвить ни слова. Расследование происшествия на стройке, находясь под давлением строительной компании, было быстро закрыто.
Он слегка повернул голову, но не остановился.
Соломинка так и не получил ответа на свой последний вопрос. Тот просто ушёл, растворился в темноте, как будто его и не было. Соломинка остался стоять перед догорающим костром, глядя на танцующие языки пламени, в которых исчезали последние следы чужой жизни.
Прошло время. Строительная компания сделала всё, чтобы замять историю с кровавой бойней на объекте. Новое здание, которое должно было стать новой достопримечательностью, не могло быть запятнано такой дурной славой. Официальная версия — внутренний конфликт на почве давних неприязненных отношений — устроила всех.
Соломинка вернулся к своей обычной жизни. Он продолжал работать на стройке, но каждый раз, проходя мимо того места, где стояла бочка, он вспоминал чёрные глаза того парня. Ему было страшно. Но не так, как раньше. Теперь это был холодный, липкий страх, смешанный с любопытством.
Он так и не понял, зачем тому было убивать всех. Зачем ввязываться в эту историю, если можно было просто исчезнуть, как он и сделал в итоге? Зачем ему нужен был этот хаос?
«Люди, — вспомнил Соломинка его слова. — Просто люди».
Что это значило? Что все они заслуживали смерти? Что в каждом из них таилась та самая бомба, которую нужно было лишь задеть? Или что сам парень был не совсем человеком?
Соломинка не знал. И, наверное, уже никогда не узнает.
Спустя много лет, когда строительство того здания было завершено и оно возвышалось над городом, Соломинка иногда приходил к его подножию и смотрел вверх. Он думал о том, сколько ещё таких же теней бродит по земле, скрываясь за масками обычных людей, и сколько из них однажды решат, что кто-то «заслуживает смерти».
Он благодарил судьбу за то, что остался жив. Но в глубине души знал: тот парень пощадил его не просто так. Почему — осталось загадкой, которую Соломинка унёс с собой.
И больше никогда никому не рассказывал о том, что видел в ту ночь.
Он повернул голову наполовину.
Соломинка сам не знал, как у него вырвались эти успокаивающие слова — в ситуации, которая совсем не располагала к утешению. Он говорил с ним, как с ребёнком. И тогда он впервые увидел его улыбку. Настолько мягкую, что Соломинка перестал понимать, почему раньше так боялся этого человека. Чёрные волосы, чёрные глаза. Редкий для этих мест азиатский парень ответил:
Чон Ыйчхоль снова увидел его уже после долгих каникул, когда вернулся в школу. Ему сказали, что будет собрание корейского студенческого общества, и он пришёл. Но там, к своему удивлению, он застал Юн Джея. Тот всегда тусовался только с белыми и почти никогда не появлялся на собраниях корейских студентов. А сейчас он сидел там, улыбался и разговаривал так, будто всегда был своим.
— Атмосфера сильно изменилась, да? — раздался сзади голос друга. Того самого, с которым они обсуждали Юн Джея перед библиотекой.
— Что-то случилось на каникулах? Похоже, он стал другим человеком. Я слышал, как только закончился семестр, он куда-то пропал, и никто не мог с ним связаться до самого сегодняшнего дня.
— Ну, наверное, отдыхал на каком-нибудь шикарном курорте, где не ловила связь. Смотри, он даже загорел.
— Да, похоже, загорел. Но всё равно что-то изменилось. Стал каким-то мягче, что ли. Раньше он был весь будто из углов собран, а теперь...
— Стал мягче? — Чон Ыйчхоль продолжал наблюдать за ним, общающимся с людьми. Вскоре он понял, что друг был прав. Он стал мягким настолько, что это было заметно каждому. Но это не значило, что острота исчезла. Просто теперь он умел её прятать. Во взгляде, в тихом голосе, даже в те моменты, когда он не улыбался, — лезвия больше не было видно. Словно за несколько месяцев он нашёл ножны, которые идеально подошли его клинку.
— Что это за курорт такой, что человек так меняется? Ты ведь раньше называл его «ситуационным психопатом»? Я тогда отчасти соглашался — он ведь всегда ходил только по элитному пути. В школе участвовал только в собраниях высшего круга, казалось, живёт ради одного успеха. Я думал, он никогда не примет решение, выходящее за рамки.
— Ты не слышал? Он уходит из школы. Поэтому и пришёл сегодня попрощаться.
Что? Чон Ыйчхоль нахмурился. Уходит?
— Говорит, есть дело, которым хочет заняться, а в школе ему нечему учиться в этом направлении.
— Я не знаю подробностей, но вроде как инвестиции в киноиндустрию.
Кино? Что за чушь? Чон Ыйчхоль ничего не понимал. Как и говорил друг, этому парню больше подходило идти по элитному пути, устроиться в надёжную корпорацию, подниматься по карьерной лестнице и оставаться в высшем обществе. Это была их дорога. Жизнь, в которой ты держишь в руках богатство и славу, смотришь на всех свысока. Он думал, что этот парень пойдёт по другой, но такой же предсказуемой дороге. А теперь — бросить всё и ринуться в рискованное дело, преследуя свою мечту. Это не похоже на него. Этого просто не может быть.
— Что же с ним случилось за каникулы?
Друг улыбнулся в ответ на его невольный вопрос:
— Ну, говорят же, был на курорте. Мне теперь правда интересно, где именно. Мы бы волновались, если бы решили бросить школу, а у него ни тени тревоги. Завидую его уверенности и самоуверенности. Как можно вернуться ещё более идеальным, чем раньше?
Чон Ыйчхоль, не сказав ни слова, развернулся и вышел. Его друг был прав. Он стал ещё более совершенным. Теперь казалось, что он способен на всё и может стать кем угодно. В отличие от самого Ыйчхоля, стоящего на проторённой, предсказуемой дороге, тот словно парил на перекрёстке множества путей, сохраняя невозмутимое спокойствие. Ыйчхоля это выбивало из колеи. Этот парень, у которого уже было всё, теперь получил ещё и жизнь, которой сам хотел жить. Чувство поражения, которое Ыйчхоль пытался забыть, вернулось огромной волной и накрыло его с головой. Зависть и ревность, которые нельзя было скрыть, затягивали его в трясину.
Сын, от которого несколько месяцев не было вестей, однажды появился внезапно. Её состояние ухудшилось, и она снова лежала в больнице, под капельницами с обезболивающими. Она провалилась в сон, а когда открыла глаза, он сидел рядом. Вопросов было много: куда пропадал, почему не звонил, чем занимался, — но она сказала лишь одно:
Он тихо хмыкнул и отложил книгу, которую читал.
— Я бросил школу, — сказал он.
— Сэкономишь на учёбе, — ответила она беззаботно.
— У меня есть дело, которым я хочу заняться. Нужно учиться ремеслу, так что вечером я уезжаю.
— И есть кто-то, кто готов тебя взять?
— Я разослал аналитические отчёты в несколько компаний. Две ответили. Одна из них — корейская.
— Ты бросил школу только ради того, чтобы стать клерком?
— Нет. Я иду туда как партнёр.
— Я хочу заранее воспользоваться частью своего наследства. Подпиши здесь.
Он протянул документы. Мать, сверля непослушного сына взглядом, взяла ручку. Рука дрожала — в ней не было сил.
— Вот будет забавно, когда ты промотаешь наследство и станешь нищим.
— Мне бы хотелось доставить тебе удовольствие, но я не настолько хороший сын.
«Знаю», — пробормотала она себе под нос. Сын забрал подписанные бумаги и поднялся с места. Он всегда был холоден. Поначалу она пыталась это исправить, но потерпела неудачу. Затем пыталась не позволять этому ранить себя — и снова потерпела неудачу. Сын, убрав документы, перед тем как повернуться и уйти, взглянул на неё сверху вниз.
— Меня не будет долго. Постарайся не умереть, пока не увидишь, как я разоряюсь.
Палата снова опустела. Она смотрела на дверь, за которой скрылся сын, и улыбалась, но вскоре лицо её стало бесстрастным.
Его мать прожила ещё два года. Врачи давали ей полгода, но она протянула в несколько раз дольше. Он думал, что она держалась только ради него. Что до самого конца она ждала — надеялась, что он сможет заплакать, когда она умрёт.
Она продержалась два года на одной надежде, но он так и не исполнил её желания — даже в самый миг её смерти. Чуда не случилось. Он держал её сухую руку в последней палате, но не чувствовал ни печали, ни сострадания. Мать улыбнулась ему с таким видом, будто всё понимала. Люди потом говорили, что она до самого конца не теряла чувства юмора.
Она ни разу не спросила его о тех нескольких месяцах, что он пропадал два года назад. Но, возможно, она догадывалась, что он натворил. «Больше никаких убийств». Может, и к лучшему, что, хотя бы в виде завещания она смогла наложить на него запрет.
Похороны были тихими. Слёзы и соболезнования многочисленных знакомых раздражали. Только когда он привёз прах матери в Корею, у него наконец появилась возможность подумать. Почему я не могу плакать? Смешно, но даже при таких мыслях он не чувствовал вины перед матерью. Однако настроение было паршивое.
Сгоряча он ввязался в драку со знакомым матери и повредил руку. Настроение стало ещё хуже. Ночью он вышел из отеля и бесцельно бродил по развлекательному кварталу, пока не нарвался на бандитов. «Лишь бы не убивать — покалечить ведь можно?»
Он наконец нашёл, на ком сорвать злость, как вдруг вмешался кролик. Милый костюм с большой головой, размахивая листовками из караоке, ловко разобрался с его противниками. Сначала он разозлился. Решил, что задушит этого кролика. Но его гнев исчез так же внезапно, как и появился, когда он услышал следующий вопрос:
Когда-то его мать заставляла его читать книги, каждую неделю водила в кино, отправляла волонтёром в приют для животных и даже водила на консультации к психологу. Однажды он спросил её: «Это действительно необходимо? Если у меня нет эмпатии — это плохо?» Она ответила, что не плохо.
«Это просто моё желание как матери. Я хочу, чтобы ты мог разделять чувства с кем-то. Чтобы ты мог испытывать радость, печаль, счастье, смех через другого человека. Я никогда не запрещала тебе ничего делать, так что позволь мне хотя бы эту прихоть».
То, чего она желала до самой смерти. Её желание, которое он так и не смог исполнить, сбылось самым неожиданным образом. Парень, сидевший на нём верхом, качался, и маска на его лице тряслась в такт движениям. Тот, кто был в маске, плакал. Слышались всхлипы. Влага, будь то слёзы или пот, капала изнутри маски.
Это было до смешного нелепо — заниматься импульсивным сексом с незнакомцем и наблюдать за его плачем. Но он не смеялся. И не мог. Случилось маленькое чудо. Никогда прежде он не чувствовал чужой боли так остро. Парень, разрушавший себя через секс, словно в аскезе, и плакавший, — его горе отозвалось болью в груди.
Опыт был новым, но, вопреки ожиданиям матери, он оказался вовсе не счастливым — он был дерьмовым. И всё же не лишённым смысла. Он сжал пальцы на бёдрах парня и сильнее толкнулся снизу. Ему хотелось услышать его плач снова. А потом — и смех. И другие эмоции. Он хотел обладать этим парнем.
«Надо забрать его в Америку», — подумал он тогда слишком легко. Наверное, поэтому он упустил его. На следующую ночь он обыскал все закоулки развлекательного квартала, но так и не нашёл. Однако не сдался. Пять лет спустя он снова сел на самолёт до Кореи. Президент «Дрим», потративший немало сил, чтобы заполучить его, отпил вина и спросил:
— Теперь, когда я наконец могу спросить: почему ты решил приехать в Корею?
Президент посмотрел на него с подозрением. Он что, нахлестался в лаунже перед вылетом?
— Ты знаешь только его имя. И как ты собираешься его искать?
«Я знаю и другое», — подумал он. Стройное, мускулистое тело под костюмом, ребяческая татуировка ниже пояса, низкий голос, даже если тогда он плакал внутри маски, и каждое движение, когда тот принимал его в себя. Он помнил всё так ярко, будто это было вчера. Однако сердце, которое тогда ныло от этой боли, теперь онемело. Мозг помнил, но сердце снова умерло.
— Зачем ты его ищешь? Он что, твоя первая любовь?
Он ответил, но слова утонули в шуме взлетающего самолёта.
Может быть. Может быть, так и было.
Взорвалась бомба. В новостях писали, что в индустрии развлечений произошёл ядерный взрыв. Из-за этой бомбы все остальные новости — включая безумное шоу режиссёра Сина и предыдущие слухи о звёздах — канули в небытие. Факт, что Хан Риён имела привычку пить мочу своих половых партнёров, оказался настолько скандальным.
Более того, утверждалось, что именно из-за этого она мешала своим бывшим мужьям принимать лекарства, и это стало причиной их смерти. Оказывается, вся её деятельность по пропаганде естественного лечения была лишь прикрытием для этой привычки. Шок был огромен. Весь день только об этом и говорили по всей стране. Сначала сторона Хан Риён публиковала опровержения через все СМИ, но ситуация перевернулась после интервью Чхве Тхэиля, её бывшего возлюбленного.
Мир стал шумным, но через месяц люди, наверное, забудут эту историю. Возможно, Хан Риён думала, что достаточно перетерпеть несколько месяцев — и всё утихнет. Однако она упустила кое-что. Самая большая мука будет в том, что она сама не сможет забыть это. Стыд, гнев, страх, чувство вины — неважно. Настоящее наказание только начинается.
Впрочем, даже если бы не это, ей предстоит долгая судебная тяжба, так что ей будет несладко. Имя Чхэ Досана теперь нигде не увидишь — ни в новостях, ни в передачах. Он снялся в главной роли второго плана в фильме, который скоро выйдет, но в рекламной кампании его имя уже отсутствует.
По слухам, которые дошли до Хансу, он снова исчез, и даже агентство махнуло на него рукой. Он больше не вернётся сюда. А если и вернётся, то при первой же трудности снова сбежит. Реклама фильма от K-агентства уже заполонила всё вокруг. Трейлеры крутили по телевизору, а рецензия какого-то критика, назвавшего его лучшим корейским фильмом года, несколько дней подряд не сходила с первых полос.
Однако внимание людей было приковано только к зарубежным фильмам, чья дата выхода отличалась от фильмов агентства K всего на один день. Хансу и Чо Хён тоже ждали фильм с актёром по имени Мэш, в который вложился псих. Агентство K до самого конца прилагало все усилия для продвижения фильма, но, если говорить о результате, — провал.
Сборы составили меньше одной десятой от бюджета, компания пошатнулась и получила серьёзный удар. Теперь следующим, кому подобало участь злодея, был Чон Ый Чхоль, но я не знаю его финала. В последний раз я видел его перед лифтом в отеле.
«За несколько месяцев практики на каникулах я понял кое-что очень важное. Моим нынешним успехом и тем, что я могу любить кого-то, я обязан тебе. Ты действительно мой спаситель».
Псих сказал ему что-то по-английски.
На этом всё. Чон Ый Чхоль исчез с напряжённым лицом. Я спросила психа, что же он ему сказал.
«Человека, который никогда не сможет меня предать».
Что за чушь, я возмутилась, а псих рассмеялся.
«Неважно. Главное, что теперь этот ублюдок полностью раздавлен и больше никогда не скажет тебе, что ты сексуален».
Но ведь он просто дразнил меня. Я хотел возразить, но меня больше беспокоило то, что он больше никогда этого не скажет.
«А почему ты хочешь это услышать?»
Кто сказал, что я хочу? Вечно он не умеет отвечать на вопросы. Псих и после этого ещё несколько раз с подозрением смотрел на меня, проверял, а потом убрал из глаз убийственный блеск. Безумец. Чон Ый Чхоль — дурак. Что бы этот парень ни понял за время каникул, он всё равно остаётся психом. Но мне всё равно было любопытно.
«Это же очевидно, какое же это озарение?»
«А ты понял, пусть и с опозданием, что чувствуешь вину везде и всегда».
Мне нечего было возразить. Однако, видимо, даже такое незначительное осознание может изменить жизнь. Хотя, конечно, чаще жизнь меняется под влиянием обстоятельств. Как, например, в сценарии, который я сейчас читала. Это была крайне трагическая жизнь. История двух людей с разницей в сорок лет — обоих, в разные эпохи, растоптало продажное общество, и они потеряли всё.
Человек из сорокалетней давности пытался изменить общество, но его увезли куда-то, пытали, изуродовали до неузнаваемости и заперли в психиатрической больнице. Человек из настоящего не стремится менять общество. Он изначально был плохим парнем, и с ним случилось плохое. Даже если он попытается рассказать о своей несправедливости, никто не пожалеет его и не проявит интереса к тому, что пострадал плохой человек. Все, кроме одного.
А потом эти двое встречаются и делают нечто. В сценарии есть два предательства, есть и убийство. В конце раскрывается план одного человека, длившийся сорок лет, — в итоге мир переворачивается, и жизни многих меняются. Я прочитал сценарий залпом, до самого конца. От напряжения я даже сжал кулаки, не замечая того. Только дочитав до финала, я наконец вдохнула воздух, который всё это время задерживал.
«Пусть это будет хоть самая маленькая роль без слов, лишь бы дали пройти прослушивание».
Я так хотел участвовать в этом фильме, что был готов даже просто держать отражатель, если не возьмут как актёра. Говорят, что актёры сильнее всего переживают, когда не могут получить роль в желанном проекте, — и сейчас я чувствовал именно это. Мне было всё равно, даже проходной бандит № 1, лишь бы оказаться внутри этой истории.
«Я не буду устраивать тебе прослушивание. Я познакомлю тебя с режиссёром и с исполнителем главной роли».
«Придётся выпить. Главный актёр любит выпить, так что одну-две рюмки прими. Вставай, пошли».
Я быстро встал с места. Мне было немного не по себе.
«А кто исполняет главную роль?»
«Ну как же, интересно, кто играет эту роль».
Он пристально посмотрел на меня. Что с ним такое?
На этот раз я сжал кулак от злости.
«Ты вообще кем меня считаешь? Ты — мой босс, ты выше всяких рамок, и я готов это простить, но почему ты мне не доверяешь?»
«...Продолжай сомневаться и следить за мной, блядь».
Только тогда псих удовлетворённо повернулся. Я так и не разжал кулак и, дрожа от злости, поплелся за ним. Но прежде чем мы успели открыть дверь, она распахнулась сама. На пороге стоял человек, появление которого стало самым неожиданным из всех, кто входил через эту дверь за всё время.
«Если вы встали, чтобы уйти, то отложите свои планы».
Президент «Дрим» сказал это повелительным тоном и подошёл к нам.
«Это не те планы, которые можно отложить».
«Отложи. Я уже сказал менеджеру актёра Ку, что ты задержишься».
Значит, сегодня они встречаются с актёром Ку. Среди актёров, которых я знал, был только одна фамилия Ку. Фамилия редкая, поэтому я даже запомнила имя. Это был актёр-методист, несколько раз получавший награды за рубежом, и на данный момент он обладал самой высокой кассовой привлекательностью. Неужели это тот самый человек? Говорят, в этой индустрии его трудно даже просто встретить.
«Ты же сам ходил в его офис и ждал несколько часов, чтобы встретиться с актёром Ку, так что и он подождёт десять-двадцать минут. Садись».
Псих снова сел на место. Я решил, что мне лучше уйти, но он схватил меня за руку.
Я мельком взглянула на президента, и он горько усмехнулся.
«Да, садись. Раз уж ты дал мне совет, теперь, видимо, будешь на моей стороне».
Если бы совет был принят, тогда можно было бы и на сторону встать.
«Ты ведь не думаешь про себя, что я не принял твой совет, а?»
«Директор Юн, скажи ты. Что я сделал?»
«Тогда называть тебя Юн, блядь?»
Президент сделал неплохое предложение.
«Не надо. Ли Тхэмин будет переживать».
Что за чушь? У меня уже сердце билось от радости. Но я не мог это показать. Псих легонько положил руку на сценарий, лежавший рядом, и посмотрел на меня с улыбкой. Сценарий взяли в заложники. Вот это да, Юн, блядь.
С трудом выдавив это, псих убрал руку со сценария. Этот гад должен поскорее уволиться с должности моего роуд-менеджера — если мы продолжим работать вместе, у меня реально разовьётся сердечная болезнь. К счастью, похоже, президент пришёл именно по этому вопросу.
«Если не хочешь быть Юн, блядь, возвращайся на должность директора».
«Есть и более простой способ — президент мог бы просто правильно называть меня по имени — Юн Джей И».
Я нашёл родственную душу. Сегодня был день переоценки президента «Дрим».
«Ты обещал два месяца, а прошло уже гораздо больше. В конце концов, «Хан Ри Ён» был всего лишь внешним предлогом, ты и до этого ныл насчёт отпуска, я нехотя дал тебе время, но почему ты не возвращаешься? Эта компания фактически твоя. Ты, гад, став вторым по величине акционером, теперь тебе плевать, что компания катится к чертям?»
Второй по величине акционер? Я снова услышал то же, что говорил мне один из руководителей. Я мельком взглянул на психа, и он, прочитав мои мысли, коротко ответил:
«После пожертвования я выкупил обратно акции «Дрим», принадлежавшие фонду».
«Если бы все, то Юн, блядь, стал бы крупнейшим акционером, но этого я допустить не могу».
Вмешался президент. Чем больше я на него смотрел, тем больше он мне нравился. Видимо, при воспоминании о тех событиях в нём вновь вскипел гнев — его глаза напряглись.
«Допустим, всё то дерьмо, что ты творил в прошлом, можно списать со счетов, и требования Ли Тхэмина ты давно выполнил, но раз обещал — должен был вернуться вовремя».
Мне стало любопытно, и я вмешался, но президент «Дрим» продолжал смотреть на психа и говорить:
«Даже те, кто раньше сомневался в твоих способностях, теперь полностью на твоей стороне. То, как ты одновременно надул и агентство K, и «Хан Ри Ён», уже стало легендой в индустрии — хоть фильм снимай. Премьера нашего фильма перенеслась на следующий год, но мы решили переснять вторую половину, как ты и советовал. Ты можешь вернуться в компанию героем, по красной дорожке. Разве этого недостаточно? Возвращайся. Ты достаточно отдохнул».
«А что тогда — прикрываться должностью роуд-менеджера и торчать рядом с любимым — это не отдых?»
«Если бы я действительно хотел отдыхать, я бы уже давно перетряхнул «Дрим» и посадил на место президента нового человека».
Президент «Дрим» горько усмехнулся.
«Когда я брал тебя на работу, мне дали совет: мол, чем моложе, умнее и амбициознее парень, тем больше он будет рваться на вершину, так что береги затылок. Но все те, кто так говорил, просто тебя не знали. Ты никогда не ударишь в спину. Ты делаешь всё в открытую. А те слепцы, что этого не видят, потом несут чушь, что их подставили сзади. Если хочешь меня сместить — делай это у меня на глазах. Если хочешь ещё отдохнуть — даю ещё месяц. Больше не дам».
«Я не вернусь на должность директора «Дрим»».
Псих поднял голову. Президент тоже поднял голову и посмотрел на меня, вскочившую с места. Почему это ты кричишь? Под их недоумёнными взглядами я подавила смущение и возбуждение и снова села. Президент с недоумением посмотрел на меня, затем снова обратился к психу:
«Если не вернёшься директором, значит, хочешь прийти президентом? До этого пока рано».
«Тогда какую же должность ты хочешь?»
Мне тоже стало любопытно. Я так старательно прислушивался, что даже наклонил голову, и псих обернулся на меня. Он фыркнул. Это был неприятный смешок.
«Если не роуд-менеджером Ли Тхэмина, то никуда не пойду».
Я снова взволнованно вскрикнул. Президенту «Дрим», видимо, не понравилось, что я опять вмешиваюсь, и он нахмурился.
«Помолчите немного. Ты вообще до каких пор собираешься ходить за мной как роуд-менеджер?»
«Не расслышал? Я спрашиваю, до каких пор ты собираешься быть моим роуд-менеджером?»
«Не расслышал. Переспроси ещё раз».
Только тогда я посмотрел ему в глаза и замолчал.
«До каких пор я буду твоим роуд-менеджером — я не задумывался. Но раз ты спрашиваешь, то хочу ходить за тобой всю жизнь».
Псих усмехнулся, глядя на президента.
«Он собирается всю жизнь быть роуд-менеджером».
Я пришёл в отчаяние. А тут ещё и горящий взгляд президента «Дрим» упал на меня.
«Да что ж ты такой бестолковый?»
Вот именно. Вот кто здесь реальный «Юн, блядь».
Главным актёром, о котором говорил псих, оказался тот самый знаменитый актёр Ку, которого я знал. Я уже догадывалась об этом, поэтому не удивился. От того, что он знаменит, я не чувствовал особого трепета. Но по-настоящему я удивился по другой причине.
«Вы очень нравитесь детям Ли Тхэмина. Они до сих пор вспоминают того дядю, который прыгал через скакалку».
Напротив, актёра Ку сидела женщина-продюсер, которая снимала детскую программу в детском саду.
«Не слышали? Сегодня место, где представляют главных актёров, вот я и пришла как режиссёр».
Режиссёр? Что за чушь? Я посмотрел на психа, но он просто усадил меня на место и заставил здороваться со всеми. Наконец продюсер из детского сада фыркнула.
«Ты не знала, что я режиссёр? Ну да, это мой первый игровой фильм».
«Режиссёр Ким, даже если игровое кино для тебя в новинку, в документалистике ты невероятно известна. Ты же собрала все эти награды. Я потому ещё раньше часто слышал твоё имя».
Актёр Ку похвалил её, но режиссёр Ким лишь горько улыбнулась.
«Награды — это просто строчка в резюме. И даже она не помогает, потому что социально-критические документальные фильмы в этой индустрии никому не нужны».
«Ну и что? В этот раз я в деле».
Он сказал это шутливо, но те, кто знал его положение, не могли воспринять это как шутку. Я мельком взглянул — режиссёр Ким тоже улыбалась той улыбкой, которой я раньше у неё не видел.
«Вот если бы я ещё и вам, Ли Тхэмин, понравилась. Как вам работалось со мной?»
Все взгляды обратились на меня. Я всё ещё не до конца понимал, что происходит. Мне было непонятно, почему я оказался между неожиданным режиссёром и таким крупным актёром. Ведь это буквально встреча главного актёра и режиссёра. Режиссёр всё ещё ждала моего ответа, и я наконец открыл рот:
Все рассмеялись. Почему? Я ведь серьёзно.
«Она мне нравится. Давай, выпей».
Актёр Ку наполнил мой бокал. Я вспомнил совет психа — «одну рюмку прими», — поднёс к губам, но сразу же поставил обратно.
«Что? Не пьёшь? Если будешь работать со мной несколько месяцев, придётся пить каждый день».
«Ого, режиссёр Ким, тебя действительно не взяли. Что будешь делать? Он не хочет с тобой работать».
Все снова смеялись, исключая меня. Чувствуя себя полным дураком, я посмотрел на психа, но он разговаривал с менеджером актёра Ку.
«Ли Тхэмин, вы правда не хотите работать со мной?»
«Мне кажется, не мне решать. Я даже прослушивание ещё не проходил».
— Ты же проходил прослушивание? Ну вот. Так что я взял тебя на роль.
— Ага. Ли Тхэмин — ты главный герой.
Она бросила эту бомбу и снова принялась пить с актёром Ку. Оба были отъявленными пьяницами — вклиниться между ними не было никакой возможности. Мне ужасно хотелось схватить эту чокнутую за шкирку и вытянуть из неё все подробности, но эти двое алкоголиков её не отпускали.
— Хорошо бы, чтоб вышло по сценарию, но разговоры о прошлом наверняка заденут кого-то из высоких особ. Давление будет — это ясно. Как с этим справишься?
Непонятно, зачем актёр Ку задаёт этот вопрос чокнутой. Но та спокойно ответила:
— Надо сразу заявить, что речь не о том человеке, о котором думают наверху. А когда фильм выйдет, если кто-то скажет: «А ведь это же он?», мы опровергнем это через статьи. Так что, режиссёр Ким, ваша задача — снять так, чтобы это было очевидно для всех: это именно тот человек.
— Снимать так, чтобы было как взаправду, — это моё, проблем нет. Но что делать с инвесторами? Надавят же?
— Инвесторы из Америки, так что дави на них.
— О, так наш фильм теперь голливудский?
Актёр Ку, явно в хорошем настроении, снова принялся наливать себе. Я начал смутно понимать ситуацию. Инвестор точно какая-то ненормальная. И меня взяли на роль без нормального прослушивания. В разгар пьяного веселья я чувствовал себя единственным, на кого вылили ушат холодной воды.
Если есть пейзаж, который не меняется даже через сотню лет, — это задворки пивных. Как ни убирай, пропахший алкоголем запах не вывести. Стоять здесь — и уже кажется, что ты пьян. Да нет, я уже и так вышел из этого забега по уничтожению водки, вымоченный в спирту до нитки. Впрочем, в моём нынешнем состоянии я бы не опьянел, даже если бы нырнул в бочку с водкой.
Голос режиссёра Кима раздался сзади, и я поднялся со ступенек. Пока застолье затягивалось, режиссёр Ким уже перешла на «ты». В парк? — переспросил я, а она сунула сигарету в рот.
— Здесь зона для курения, а ты ведь не куришь, Ли Тхэмин. Для монаха лучше подойдёт парк.
Слово «монах» теперь меня раздражало. Было ясно, что собеседница специально дразнит меня.
— Монаху и парк — роскошь. Скорее уж место рядом с канцерогенами больше подходит.
Она вынула сигарету изо рта и фыркнула.
— Ты ведь сейчас злишься, да? Стал главным героем фильма, в который вложился директор Юн, и думаешь: «Меня взяли только из-за денег?» Самолюбие задето, да?
— Спрашивай. Пока я не докурила эту сигарету, я отвечу на всё что угодно.
Я взглянул на быстро тлеющую сигарету. Возможностей задать вопросы, похоже, будет всего одна-две.
— Почему вы решили снимать игровое кино?
— А почему не спрашиваешь, зачем взяли на роль тебя, Ли Тхэмин, у которого актёрского мастерства пока никакого?
— Как я уже сказал, вы меня ещё не раскусили, режиссёр.
— Ха-ха, забавно. Причина, по которой я решила снимать игровое кино, проста. Потому что мои фильмы никто не смотрит. Больше десяти лет я кричала о том, что хотела сказать, получила кучу наград за хорошую работу — и никому не было дела. Вот я и решила делать кино, которое будут смотреть. Сниму так, что будет адски интересно. По-настоящему круто — чтобы оторваться было невозможно. Пусть это будет выдуманная история, но выглядеть она будет правдивее любой другой. В этом я уверена больше, чем кто бы то ни был. Но самая главная причина — надо на жизнь зарабатывать. Детей же растить надо.
Она подняла почти догоревшую сигарету.
— Ты можешь задать ещё один вопрос.
— Потому что Ли Тхэмину выпала небесная удача?
— Это у вас такая привычка — говорить бессмыслицу с серьёзным видом?
— Нет. Когда я пьяна, я просто засыпаю.
Я посмотрел на неё с недоверием, и она фыркнула.
— Правда. Ты взяли на роль потому, что тебе выпала небесная удача. Я же говорила: я документалист. Как бы я ни снимала игровое кино, сцены, которые у меня в голове, не получались бы с одной только игрой. Из-за этого я перевидала всех — и драматических актёров, и театральных, и неизвестных, — всех, кто хоть как-то умеет играть. Мне нужно было лично встретиться с каждым, поговорить и убедиться своими глазами. А потом, когда подходящего человека так и не нашлось, я решила смириться с тем, что актёрское мастерство может быть не на высоте. Но как ни крути — сколько бы всяких людей ни собралось в этом деле, ни у кого не было прошлого, которое подходило бы под мои условия.
— Ты читал сценарий, да? Молодой герой занимается плохими делами, а потом оказывается в положении, когда ему приходится бороться за общество из-за того, что случилось с ним самим. Он меняется не потому, что ему было обидно. С одной только обидой в груди он не смог бы бороться хладнокровно. Ему нужна причина более глубокая и давящая. Например, чувство вины.
— Я искала не того, кто исправится и станет хорошим человеком. Мне нужен был человек, который живёт с чувством вины. Если бы я не была документалистом, ты бы никогда не получил эту роль.
— Съёмки в детском саду были моим прослушиванием?
— Да. Честно говоря, я удивилась. Я и сама не думала, что найду того, кого искала. Но когда я посмотрела в камеру, я поняла: мои амбиции были не напрасны. Мой фильм — выдумка, но люди, глядя на тебя, примут его за правду. Всё, вопросы кончились.
Она растёрла окурок пальцами и бросила его в ближайшую урну. В тот же момент из задней двери вышел чокнутый. Режиссёр Ким, словно только этого и ждала, передала меня ему:
— Сегодня ещё погуляйте, а с завтрашнего дня возьмись за него всерьёз — репетируйте актёрское мастерство.
— Не знаю насчёт остального, но текст я заставлю его выучить назубок.
Чокнутый улыбнулся, глядя на меня. Я невольно поморщился, вспомнив, как мы заучивали пьесы во время наших схваток. Неужели этот тип теперь будет проделывать то же самое каждый раз, как я буду учить сценарий?
— Кстати, Ли Тхэмин, тебе пришло письмо.
Режиссёр Ким уже хотела уйти, но остановилась, словно вспомнив.
— Ты же говорил, что в детском саду у тебя много поклонников? Один ребёнок по имени Санъын прислал тебе письмо. Пришло на телестанцию, а оттуда передали нашей команде. Когда начнутся съёмки, я принесу.
— Не помнишь? Ну, тот ребёнок, у которого… — режиссёр Ким пыталась вспомнить, но тут сбоку раздалось пояснение:
— Ребёнок, чей дедушка упал, получив удар в затылок от друга.
—А, этот парень. Хм? А он-то почему? Он ведь обижался на меня и в свои дурацкие прыжки через скакалку даже не умел как следует. Вспомнилось, как я только в самый последний раз посадил его на плечи и побежал.
«Санъын говорит, что очень любит тебя, старший Ли Тхэмин. В письме прямо написал: «Я тебя люблю», ха-ха!»
Ей было чему-то смешно — она расхохоталась и ушла. Было ясно, что она пьяна.
— Говоришь, та режиссёр сказала, что детский сад был моим прослушиванием. А ты почему не предупредил меня?
— Тот болтливый ребёнок, у которого дедушка упал.
— Не знал, что вы с той малышкой были так близки.
— Какая там близость. У нас только съёмки и были.
— А она говорит, что любит тебя.
Что за чушь… Я хотел было огрызнуться, но увидел лицо этого типа — ухмыляется, а глаза не смеются. Что за хрень? Это он что, взбесился из-за того, что какая-то мелкая из детсада назвала меня «любимым старшим братом»?
— Она, наверное, каждого так называет. Да что та мелочь понимает?
— Через десять лет она уже не будет мелочью.
— А мне-то что до её жизни через десять лет?
— Мало ли. Может, через десять лет она всё ещё будет называть тебя «любимым старшим братом».
Что?! Я уставился на чокнутого в упор. Он что, тоже пьян? Вроде как он же роуд-менеджер — говорил, что за руль сяду я, раз не пью, и сам допил мои бокалы, а теперь его развезло?
— От двух бутылок соджу я не пьянею.
Но почему же тогда в его глазах сверкает безумие сильнее обычного… Ах! Он внезапно прижал меня к стене. Было больно — лопатка ударилась о кирпичную кладку.
— Я ослабил бдительность. Надо было следить за всеми мужчинами вокруг тебя и женщинами младше девяноста восьми лет.
Псих, следить за всеми мужчинами и женщинами до девяноста восьми лет. Подожди-ка… девяносто восемь? Откуда мне знакома эта цифра? Однако времени вспоминать не было. Чокнутый притиснул меня к стене и принялся расстёгивать пряжку на своих брюках. Спереди у него уже всё стояло колом.
— Отвали! Ты с ума сошёл… Ммф!
Он запустил руку мне в штаны и крепко сжал мой член.
— Да, я тоже за то, чтобы здесь.
— …Хрен с тобой, иди делай свои грязные дела в машине, блядь.
Я стиснул зубы, глядя на этого типа, который, напившись, стал ещё сильнее. Он же, наоборот, только шире растянул губы в ухмылке.
— Грязные дела — это по моей части. Может, зайдём внутрь и займёмся этим на глазах у всех? Меня иногда пробивает на такое.
— Иди сам, если хочешь. Меня не впутывай.
— Одному неинтересно. И потом, я не хочу, чтобы, устроив самодеятельность, я потерял своё драгоценное место твоего роуд-менеджера.
Боже, да потеряй ты его, идиот. Сдерживая мысли, я бросил как попало:
— А какая разница? Тогда поедем вместе в пустыню, и всё.
Давление, прижимавшее меня к стене, ослабло. Его глаза, которые, как мне казалось, были пьяны, вдруг смягчились. Возможно, мне показалось.
— Да. Ты же когда-то говорил, что отвезёшь меня туда. Даже если не из-за чувства вины, в жизни ведь наступает момент, когда хочется просто пойти пешком в пустыню.
— Не говори, что нет. У тебя, как ни крути, тоже были тяжёлые времена.
Ответа не последовало. Он всё ещё прижимал меня к стене, но больше не давил силой. И больше не приставал. Он просто смотрел на меня. Я подождал немного и спросил: «Что ты делаешь?» Вместо ответа он обнял меня. На этот раз — настолько мягко, что я снова подумал, не почудилось ли мне. Моя рука сама собой поднялась и погладила его по спине. Просто так нужно было сделать. Без звука и без слёз, но мне почудилось, будто он плачет. Так почувствовало моё сердце.
Это была деревня, где осталось совсем мало жителей. Заброшенные дома, словно там водятся призраки, тянулись долго, и лишь спустя время наконец показалось место, где ещё кто-то живёт. Но даже с людьми здесь было тише, чем в любой другой деревне. Горы металлолома и мусора, источая зловоние, внушали жуть, отталкивая людей. Почти на закате, поздним вечером, у этого места остановилась одна машина. Восточный мужчина, вышедший из престижного седана среднего класса, огляделся по сторонам, затем направился к единственному зданию в поисках человека. Но вскоре он застыл на месте.
Раздался выстрел. Восточный мужчина вздрогнул и поднял обе руки.
Голос прозвучал хрипло и властно. Восточный мужчина вздрогнул, но вежливо спросил:
— Я пришёл найти человека по имени Санта.
Ответа не было. Восточный мужчина интуитивно понял, что перед ним и есть Санта.
— У меня есть вопрос к этому Санте. Я хорошо заплачу.
И он осторожно достал из кармана приготовленный конверт с деньгами. Через мгновение из здания вышел, прихрамывая, пожилой мужчина с ружьём. Это был маленький, тощий старик, который и так мог умереть в любой момент.
Лязг. Он передёрнул затвор, и восточный мужчина усмехнулся, снова сунув руку в карман. Санта напрягся — вдруг тот достанет пистолет? Что же такого мог научить этот человек Юн Джей? С недоумением восточный мужчина вытащил из кармана фотографию и протянул её.
— Я хочу узнать об этом человеке. Расскажите мне всё, что знаете.
— Положи на землю и отойди назад.
Когда фотография оказалась на земле, Санта, не ослабляя бдительности, прихрамывая, приблизился и поднял её. Но до самого конца он не сводил глаз с собеседника, опасаясь какой-нибудь пакости. Лишь отойдя на достаточное расстояние, он мельком взглянул на снимок. Восточный мужчина не упустил ни одной детали его реакции. Затаив дыхание, он смотрел — и в тот же миг с лица Санты схлынула вся кровь, а в глазах отразился ужас. Да, что-то точно произошло.
— Если бы вы только рассказали, что произошло с этим человеком…
Его голос потонул в других звуках.
Пули, выпущенные из дрожащих рук Санты, вонзились в тело восточного мужчины. Тот рухнул на землю, и вскоре стемнело. Свалку окутала тьма, и спустя некоторое время туда въехал старый грузовик. Из кабины, нагруженной металлоломом, вышел Трубочка. Он остановился и всмотрелся во тьму. Кто-то лежал на земле, а перед ним, дрожа, сидел Санта.
— Я ничего не сказал. Ни слова не проронил. Я не предавал.
Санта бормотал одно и то же. Трубочка долго не мог пошевелиться, а затем поднял фотографию, валявшуюся рядом. Он не мог понять, почему незнакомый восточный человек оказался здесь мёртвым и почему Санта потерял рассудок, но этой фотографии было достаточно. Застыв на мгновение, он принялся за дело, которое давно уже набило руку, полагаясь лишь на лунный свет. Он разрезал, раздробил, перемолол тело. К тому времени, как снова взошло солнце, тот, кто пришёл сюда, был полностью уничтожен и залит цементом.
День менеджера был занятнее, чем у его подопечного артиста. Он вставал рано утром и подгонял Ли Тхэмина, которому требовался уход за телом, чтобы тот поднимался в горы. Сам он, конечно, ехал на машине — ведь ему нужно было следить за подопечным, а силы надо беречь.
Добравшись до места возле вершины, пока Ли Тхэмин показывал, как умеет отжиматься, прыгать «зайчиком» и скакать через скакалку, менеджер ел приготовленные сэндвичи и пил свежий сок. Артисту же, разумеется, доставался лишь полезный коктейль для контроля фигуры — проще говоря, мисутару (смесь злаков). После утренней программы начинался уход за внешностью.
Он пользовался большей популярностью, чем другие менеджеры, поэтому каждую неделю два-три раза не пропускал процедуры для кожи, волос и массаж. Когда растёт его собственная популярность, растёт и узнаваемость Ли Тхэмина, а так как они ходят на процедуры вместе с женой, это ещё и укрепляет их супружеские отношения — одним выстрелом двух зайцев.
Ли Тхэмину, конечно, пока что приходилось пользоваться дешёвыми масками по тысяче вон, купленными на распродаже в сетевом магазине, раз в неделю. Когда уход за внешностью был окончен, и они возвращались в офис, у входа в лифт на третьем этаже, где располагалось большое детское кафе, столпилась целая толпа посетителей, так что пришлось воспользоваться другим лифтом.
Он нажал кнопку грузового лифта в конце здания, и тот, как раз поднимавшийся с подземного этажа, остановился. Внутри была группа людей с телевизионным оборудованием; увидев менеджера, все склонили головы и освободили ему место.
— Давно не виделись, менеджер-ним.
— Давно не виделись, продюсер Ким. А лицо-то у вас посвежело?
На вопрос менеджера тот покраснел. Говорят, он недавно начал встречаться — видно, даже от одних мыслей становится хорошо. Девушку менеджер тоже видел — скромная и красивая. Работает радиоведущей, голос приятный.
— Я слышал, Ли Тхэмин начал сниматься в кино. Говорят, с актёром Ку, да? По слухам, сценарий просто потрясающий.
— С этого месяца начали съёмки. Сначала снимают с актёром Ку в провинции, так что у Тхэмина пока съёмок немного. Сегодня во второй половине дня тоже надо спускаться в провинцию.
Так, переговариваясь, они доехали до пятого этажа. Когда двери открылись, перед ними стоял человек — тот самый Ли Тхэмин, о котором только что шла речь. Увидев пассажиров в лифте, он изумлённо распахнул глаза.
— Продюсер Ким! А вы почему здесь?
Он узнал продюсера, с которым недавно снимал шоу на кабельном канале, и удивился.
— У меня разве сегодня съёмка? Я думал, из-за фильма надо ехать в провинцию.
— Верно. Сегодня у тебя только съёмки фильма. Оставь мысль, что вся эта телевизионная команда пришла ради тебя. Или у тебя есть кто-то, кого ты хотел бы увидеть?
Менеджер спросил тихо, но в голосе сквозило предупреждение. Этот парень не давал расслабиться — у него был идеальный парень, но он постоянно искал возможность изменить ему. Менеджер был готов разорвать его на части, но совершенный возлюбленный Тхэмина, добрый и исполненный сострадания, как Будда, прощал его и говорил, что он должен продолжать работать. Больше того, он проявил великодушие и снова привёл его в свой дом. Менеджер возражал, но выторговал у Ли Тхэмина одно обещание и отправил его жить к племяннику. Однако это было всё, на что он был способен. Сам он — не Будда.
— Никого такого нет. И я ничего такого не думаю. Просто стало любопытно, раз продюсер Ким с командой пришёл с оборудованием.
Ли Тхэмин выглядел заинтригованным, но продюсер Ким и его команда лишь молча обменялись приветствиями и ушли, не проронив ни слова. Менеджер был доволен — его усилия не прошли даром. Конечно, пришлось достать волшебный блокнот, но теперь все воочию видели, что Ли Тхэмин им совершенно неинтересен.
— Ну и что тут любопытного в том, что ты съездил на съёмки и вернулся в свой офис?
— В свой офис? Что вы имеете в виду?
Голос Ли Тхэмина затих, когда открылась дверь SIN Productions, занимавшей несколько офисов на пятом этаже.
— А что тебя интересует? Есть там кто-то, кто тебе небезразличен?
От этого парня нельзя было расслабляться ни на минуту. Ли Тхэмин снова отвёл взгляд. Его вечно удивлённое выражение лица невероятно раздражало менеджера. Точь-в-точь как в поговорке: «Сам пукнул, а на других обижается».
— Просто странно, что мы на одном этаже, но ни разу не сталкивались.
— Они пользуются только грузовым лифтом, так что столкнуться было негде. Но с чего это ты сегодня вдруг оказался у того самого грузового лифта, которым никогда не пользовался? И именно в тот момент, когда поднималась та команда?
— Лифт застрял на третьем этаже, я подумал, что он сломался. А разве мне нельзя пользоваться грузовым лифтом? Вы же сами им пользуетесь, менеджер-ним.
Я уже собирался ответить, как дверь SIN Productions распахнулась и выбежал один из сотрудников.
— Менеджер-ним, в нашем офисе перегорело несколько ламп. Я говорил управляющему, но он до сих пор не починил.
— Спасибо. И ещё: продюсер Син просил передать, что арендную плату за этот месяц он внесёт точно в срок.
Сотрудник исчез, и тут же раздался вопрос Ли Тхэмина:
— Неужели наш директор — хозяин того офиса?
Менеджер разочаровался в своём артисте. Как можно было не знать этого? Как бы артисты ни относились к менеджерам как к прислуге и ни игнорировали их, он не ожидал, что этот будет настолько безразличен к нему.
— Ты ешь и живёшь в моём здании и до сих пор не знал об этом?
В его глазах мелькнуло изумление. Мол, всего лишь одно небольшое торговое здание — вот и всё состояние. Да, по сравнению с Джэем его богатство казалось скромным, но он нажил его с нуля. И он испытывал гордость за это.
— Наверное, несколько зданий выглядят не так уж внушительно, но для меня они дороги.
— Но даже так, я участвовал в качестве крупного акционера в DRI Media, чтобы помочь Джэю, да и акции Dream усердно собираю. Так что ты тоже думай о том, как поскорее поднять свою имя и повысить статус Джэя. Не думай только о том, как бы изменить.
В глазах парня снова появилось это нелепое удивление. Неужели он и правда не может остановиться и постоянно ищет, с кем бы изменить? Менеджер укрепился в своём решении: ни за что не позволю ему изменить. Он уже подчинил своей воле всех, кто был связан с этим фильмом, — через подкуп и угрозы. Уже проверил, кто сегодня должен прийти на съёмочную площадку, и завершил проверку всех потенциально опасных лиц.
Благодаря этому во время съёмок в провинции во второй половине дня не случилось ничего предосудительного. Конечно, сам менеджер был занят тем, что вместе с координатором фотографировался на местных достопримечательностях и искал вкусные места, но он мог узнать об атмосфере на площадке от роуд-менеджера, оставшегося там.
— Почти как изгой, — в голосе племянника слышалось удовлетворение.
Ну и слабый же у него характер. Менеджер сверкнул глазами.
— Может, сделать его полным изгоем?
— Немного человеческих отношений стоит оставить, чтобы потом ему было легче проходить кастинги.
— Ну, работать-то ему надо. Хотя… а обязательно ли?
Когда менеджер серьёзно предложил это, племянник задумался на мгновение, но затем покачал головой.
— Нужно оставить ему хотя бы маленькую лазейку для дыхания.
Настоящий Будда. Менеджер растрогался до слёз, украдкой вытер глаза и надкусил чесночный хлеб — местный деликатес, купленный возле туристического информационного центра. Поглотив ещё несколько местных угощений, он дождался окончания съёмок на сегодня. Так как завтра снова нужно было снимать здесь же, он отвёз Ли Тхэмина в общежитие, где останавливались другие члены съёмочной группы, а сам направился в свою гостиницу.
В люксе отеля он принял пенный душ и, не ослабляя бдительности, просматривал камеры видеонаблюдения в общежитии — не изменяет ли где. В минуты отдыха он иногда сомневался в своей жертвенной жизни менеджера, который круглосуточно заботится о своём артисте, но всё же удовлетворения было больше. Он поклялся исполнять свой долг до самой смерти Ли Тхэмина и не давать ему изменять, а затем, растянувшись на мягкой кровати, завершил свой долгий день.
День координатора начинался с звонка менеджера. Бывший начальник прежней работы, он привычно выслушивал указания от управляющего. Благодаря долгим годам совместной работы они идеально действовали даже в непривычной для них сфере шоу-бизнеса. Когда съёмки фильма закончились и начался постпродакшн, в кинематографических кругах уже поползли слухи, что вот-вот появится нечто монструозное.
Вопреки опасениям, что режиссёр, снимавшая до этого одни документальные фильмы, не сможет справиться с игровым кино, все, кому довелось увидеть хоть немного отснятого материала, уже наперебой хвалили проект, предрекая ему победы на зарубежных кинофестивалях. Поэтому неудивительно, что интерес к Ли Тхэмину был очень высок.
Многие СМИ хотели взять у него интервью заранее, но, так как он всегда был неразговорчив, иногда просто врывались прямо на съёмочную площадку. Сегодня были запланированы фотосъёмки для журнала, и, по слухам, одна из молодых актрис, участвовавших в фильме, пригласила журналиста. Журналиста. Для съёмок потребовалась одежда.
— «Группа айдолов, представляющая Корею, в прошлом году получила награду «Альбом года» на M Music Awards, наши дочери выбрали их самыми любимыми артистами №1.»
— «Автографы участницы, которая ушла и сбежала в Китай, не нужны.»
— «Я дам вам по 50 автографов Хан Су и Чо Хён.»
— «Нет, их даже если дать — не возьмут…….»
— «В выходные в главном офисе Dream будут занятия по актёрскому мастерству. Приходите с семьёй на экскурсию в компанию. Я сам проведу вас.»
Костюмер молча убрал пустой пакет из-под лекарства и не скупился на совет:
— «В следующий раз лучше пить это в туалете.»
— «Так и делал, но на прошлой неделе меня застукал президент.»
— «Надо было пить в женском туалете.»
— «Но занятия по актёрскому мастерству собираешься проводить в Dream?»
Ли Тхэмин, с бесстрастным застывшим лицом, кивнул в ответ на эти слова:
— «Преподаватель, который там ведёт уроки, хороший. Я сам долго у него учился, и президент Dream тоже настоятельно просил использовать все возможности главного офиса Dream.»
Президент Dream за это время несколько раз приходил, чтобы снова забрать Джея на должность директора, чередуя угрозы и уговоры. Ли Тхэмин тоже явно был настроен отправить его на эту должность. Ему, видимо, было неловко, что человек, который мог бы работать на высокой должности, сидит на позиции роуд-менеджера из-за него.
— «И ещё президент спрашивал, как вы смотрите на то, чтобы перевести офис DRI Media в главное здание Dream. Разумеется, при условии, что этот придур... что Юн Джей снова займёт должность директора.»
— «А обязательно это делать? Мне и здесь удобно.»
— «Тренировочные залы открыты для всех круглосуточно. Поддерживается деятельность любительского театра, так что информацию достать легко, в столовой всегда есть чашка лапши и лёгкие закуски, так что поесть можно в любое время. А если переехать в главный офис Dream, не станет ли вашей семье удобнее навещать вас?»
— «Нет. Отсюда до дома ближе.»
— «А, вот как? Я просто подумал, что неплохо бы, чтобы ваши родные сидели в холле Dream, ждали вас и видели своими глазами артистов из Dream. К тому же, если они будут есть в столовой Dream, которая славится своей вкусной едой, вместе с артистами, и при этом увидят лицо занятого мужа и отца, разве это не укрепит семейные узы?»
— «А Юн Джей захочет вернуться на должность директора?»
— «Если он будет работать в главном офисе Dream, даже если не захочет — работа сама будет видна, так что он снова согласится на должность директора. Это прогноз тамошнего президента, и я тоже так думаю.»
— «Возможно, ты и прав. Но если Джей снова станет директором, ты же будешь грустить, что не будешь часто его видеть.»
Ты? — взгляд, полный сомнения, встретился с твёрдой решимостью в глазах Ли Тхэмина.
— «У меня есть обещание от президента Dream. Я буду бесплатно получать билеты на все мероприятия артистов Dream — концерты, фильмы, мюзиклы, театральные постановки. Ближайшим родственникам будут бессрочно предоставляться талоны на питание в столовой Dream. И три раза в год на семейные торжества смогут пригласить любого из артистов агентства в качестве приглашённого исполнителя.»
— «Для переезда офиса, наверное, лучше выбрать благоприятный день?»
Директор развернулся и первым делом начал искать контакты транспортной компании. Сзади послышалось невнятное бормотание:
— «Сначала избавиться от этого придурка.....»
— «А?» — обернувшись, он увидел Ли Тхэмина, который с бесстрастным лицом переспросил: «Да?»
Подумав, что ослышался, он проверил благоприятные даты в календаре. Переезд — значит, будет много хлопот. Конечно, раз переезд с упаковкой, то костюмеру особенно беспокоиться не о чём. Однако если открывать офис в новом месте, то и людей, которых нужно будет проверять, станет соответствующе больше.
Ничего страшного, он ведь всегда любил записи и сбор информации? Нет ничего интереснее, чем собирать досье на людей. Но как бы он ни любил это дело, ещё больше он хотел, чтобы поскорее утихли ветреные настроения Ли Тхэмина. Наблюдать со стороны за этой душераздирающей безответной любовью Джея — просто слёзы наворачиваются.
Бросить должность ради любимого человека и добровольно стать роуд-менеджером, чтобы быть рядом с ним. И к тому же он выполняет роль роуд-менеджера лучше всех — ограждает от людей, которые роятся вокруг артиста. В начале съёмок все пытались хоть словом перекинуться с тем, кто стал известен благодаря кабельному телевизионному шоу-баттлу, но теперь вокруг Ли Тхэмина даже муравей не пройдёт.
Всё это стало возможно благодаря его дотошным расследованиям, тёплым советам менеджера, который умело их использовал, и тем тёплым взглядам, которые роуд-менеджер посылал тем, кто всё же приближался. Сам он этого почти не замечал, но все, кто получал такой взгляд от роуд-менеджера, в один голос дрожали от страха.
Всё-таки у современных людей слабые нервы. Но он понимал, что Джей не может вечно оставаться рядом в качестве роуд-менеджера. Он и сейчас время от времени просматривал документы по инвестициям в кино. Костюмер знал настоящую причину, по которой он находился рядом с Ли Тхэмином. В жизни Ли Тхэмина, наблюдая со стороны, можно было выделить только две вещи: актёрство и Юн Джей.
Он не занимался никакими хобби, кроме актёрских тренировок. Он улыбался, злился и кричал только тогда, когда был с Юн Джей. Но когда того нет рядом, эмоции прячутся, и в его глазах снова наступает тьма. Именно поэтому иногда, когда он бывает один, он кажется таким уязвимым.
Как ни иронично, режиссёры хотели его именно из-за такого взгляда. Благодаря этому работа не будет иссякать, и пока он продолжает играть, с ним всё будет в порядке. Человек — существо привычки. Похоже, Ли Тхэмин научился жить, принимая как должное то, что делает его взгляд тёмным. Так что даже если Джей снова станет директором, опасности нет.
Конечно, чтобы следить за Ли Тхэмин, который всегда готов изменить с любым, кто пытается его соблазнить, и за множеством людей, приближающихся к нему, им с менеджером придётся стать более занятыми, но это вполне по силам. Более того, он уже с нетерпением ждал этого. Хотя в возрасте ему пришлось работать непривычным координатором, он нашёл занятие по душе, и каждый день был в радость.
Он провёл напряжённый день, изучая личности, за которыми нужно следить, и внутреннюю структуру главного офиса Dream, а вернувшись домой, сообщил семье радостную новость. Когда он сказал, что на день рождения в следующем месяце в качестве приглашённого исполнителя может прийти артист из Dream, жена и дочери очень обрадовались. Конечно, больше всех радовался младший Тторон, главный герой предстоящего семейного торжества.
Ему уже 6 лет — по собачьим меркам средний возраст, но он всё ещё был любимцем, который получал всю любовь семьи. Это было замечательно. Лучший певец страны споёт Тторону поздравительную песню на день рождения. Раз уж так, нужно попросить R&B-исполнителя с хорошим голосом. Работа координатора была утомительной, но приносила удовлетворение. Благодаря этому он и сегодня лёг спать с довольной улыбкой, давая себе обещание ни за что не бросать это дело до самого дня, когда Ли Тхэмин завершит карьеру в шоу-бизнесе.
Утро, 5:30. Будильник не звонил, но роуд-менеджер открыл глаза. Благодаря давней привычке всегда просыпаться в это время, как бы уставшим он ни был, он просыпался в один и тот же час. Открыв глаза, он не валялся в постели, а сразу вставал — это тоже было одной из привычек. Однако в этот день он, открыв глаза, некоторое время лежал неподвижно.
Ему хотелось насладиться пейзажем, который он видел во сне. Он почти никогда не видел снов, поэтому осознал, что это был сон, лишь с опозданием. Но для сна он был слишком ярким. Песчаный, сухой воздух с примесью пыли, жара, бесконечная однообразная выжженная земля — всё казалось реальностью. В горле пересохло, тело, казалось, плавилось под палящим солнцем.
Огромная стройка там мерцала в мареве, как миражи. Всё было до боли реальным. И всё же в пустыне он смеялся с радостью. Он был счастлив, что заслужил право войти в пустыню. Что наконец стал человеком. Он отвёл взгляд от потолка и посмотрел в сторону. Рядом никого не было. Того, кто делил бы с ним чувства, не оказалось рядом.
Роуд-менеджер поднялся с места и, не сделав и пары шагов, нашёл Ли Ю Хана. Тот сидел, свернувшись калачиком на полу у кровати. Глядя на него, он подумал: *Как собака*. Раньше у него была собака — та самая. Бывало, ночью она куда-то уходила, а утром находилась в другом месте, скорчившись на полу.
Конечно, собака не засыпала, как Ли Ю Хан, сидя на полу с пустым взглядом, мучаясь от чувства вины. На самом деле Ли Ю Хан больше напоминал кошку. Он смотрел остро, настороженно, не подпускал близко. Но когти не выпускал. Поэтому та редкая привязанность, которую он иногда проявлял, была особенно ценной и щекотала сердце. И, конечно, пробуждала желание.
Он лежал, свернувшись, как ребёнок, казался беззащитным и слабым, и это возбуждало. Впрочем, его возбуждало всё, что касалось Ли Ю Хана, так что это было не исключением. Роуд-менеджер лёг сзади за спиной своего подопечного артиста, прижавшись вплотную. Рукой он спустил штаны до колен и провёл эрегированным членом между ягодиц.
Спустя мгновение очнувшийся Ли Ю Хан выругался и попытался сопротивляться, но член, уже вошедший в его тело, превратил ругательства в стоны. Всхлипы, тяжёлое дыхание, доносившееся спереди, сводили с ума. Роуд-менеджер кончал несколько раз, но продолжал снова и снова вдалбливаться в Ли Ю Хана.
Ли Юхан с утра смотрел на дорожного менеджера так, будто готов был убить его на месте — из-за того, что тот не смог сдержать своей похоти. И это было настолько мило, что Юхан чуть не остановил машину, но из-за долгой утренней тренировки время поджимало — они почти опаздывали на встречу. Однако случилось кое-что, что могло задержать их по-настоящему. Ли Юхан, который всю дорогу молча смотрел прямо перед собой, открыл рот, когда они почти подъехали к офису:
— Раньше, когда ты был директором, ты был круче.
Дорожный менеджер усмехнулся про себя. Это неожиданное заявление было лишено всякого контекста, но он будто понимал, что скрывается за этими словами. Он хотел было промолчать, но не захотел разочаровывать Юхана, поэтому переспросил:
— Ну да. Когда ты работал на должности директора.
Так вот оно что. Опять попытка заставить его уйти с поста дорожного менеджера. Отделаться от него. Похоже, тактика сменилась: от угроз с руганью перешли к уговорам. Дороги в час пик были забиты машинами. Их автомобиль то ехал, то останавливался, с трудом продвигаясь на один квартал. Водить в такой толчее было скучно, поэтому менеджер решил не усмехаться в ответ, а подыграть.
— Я не понимаю, о чём ты говоришь.
— Чего тут не понимать? Всё просто. Ты был круче, когда работал директором.
— Ты что, не знаешь, что значит «крутой»?
— А что для тебя значит «крутой»? Просто должность?
— С чего бы. Если бы дело было только в должности, то самым крутым для меня был бы президент или председатель крупной корпорации, но это совсем не так. Ты был крут как директор потому, что, находясь на высокой должности, ты умело пользовался всей полнотой власти и силы, которая с ней идёт, и без труда справлялся с трудными решениями, с которыми сталкивался на своём посту.
Он отвечал гладко, будто готовился заранее. Ну надо же! Прямо как будто он знал, что его спросят, и репетировал с кем-то. Этот разговор становился всё интереснее.
— Сейчас ты тоже крут, но я имею в виду, что ты ещё круче, когда находишься на должности, где можешь по-настоящему раскрыть свои способности.
Он вроде бы был актёром, поэтому неловкости не чувствовал, но в глазах не было ни искорки. Легко было представить, как он, получив этот текст, наверняка в открытую возмущался, называя его глупым.
— И это место, где я могу полностью раскрыть свои способности, — всего лишь должность директора в Dream?
— Если ты будешь директором Dream, то будешь в моей компании, и у нас будет ощущение, что мы всё ещё вместе. К тому же, говорят, что директор — это идеальный вариант, в отличие от президента, который настолько занят, что они с тобой даже лица друг друга видеть не будут.
Дорожный менеджер едва сдержал смех. Если бы кто-то другой нёс такую чушь, это бы только раздражало, но Ли Тхэмин, что бы ни сказал, был милым.
— Ага. Как раз поступило предложение от другой компании. Они хотят инвестировать в DRI Media и просят меня стать их представителем. Говорят, их прежний руководитель попал в скандал и ушёл.
Ли Тхэмин застыл с приоткрытым ртом. Теперь дорожный менеджер уже не скрывал улыбки.
— Эй, погоди. Серьёзно? Тебя правда приглашают стать представителем агентства K? Почему? Ты же практически тот, кто и обрушил их предыдущего руководителя? К тому же ты мажоритарный акционер конкурента — Dream. Разве это не абсурд?
— Всё нормально. Я уже доказал, что справляюсь лучше, чем тот идиот — бывший глава агентства K. Да и не редкость, когда конкуренты в одночасье становятся союзниками. Конечно.
Он замолчал и перестроился в левый ряд.
— Я не собирался этого делать, но если ради того, чтобы выглядеть крутым в твоих глазах, то почему бы и нет.
— Эй, лучше уж директором Dream...
— Представитель же выше по статусу, разве нет?
Перед тем как проехать перекрёсток в центре города, забитый утренним трафиком, загорелся красный. Рядом послышалось тихое бормотание:
— Чёртов президент Dream... Ой!
Как только он остановился перед стоп-линией, раздался глухой удар, машину тряхнуло, и тело подалась вперёд. Дорожный менеджер мгновенно вытянул руку, прикрыв грудь Ли Юхана на соседнем сиденье. К счастью, толчок был лёгким, но настроение мгновенно испортилось. Ещё чуть-чуть, и Ли Юхан мог бы серьёзно пострадать. Он обернулся: из ударившей их сзади машины вышел мужчина с перекошенным лицом.
— Этот тип сам виноват в аварии, а выглядит так, будто это мы его обидели?
Ли Юхан даже не дал ему договорить — отстегнул ремень и первым вышел из машины. Дорожный менеджер последовал за ним и услышал голос незнакомца:
Взгляд дорожного менеджера сразу упал на лицо Ли Юхана.
— Послушай, это ты въехал в нас сзади.
Даже с бесстрастным выражением лица в глазах Юхана читалась злость.
— Тогда не надо было вести себя как придурок за рулём. Что ты, улитка? На светофоре же ещё горел зелёный, зачем ты остановился? И что это за хлам ты вообще вывез на дорогу?
— Эй, следи за словами. Может, за рулём я и веду себя как идиот, но наша «Тамань» — не идиотка. Она ещё как хорошо бегает.
Ли Юхан искренне возмутился и положил руку на машину. Похоже, раньше они с менеджером и стилистом обсуждали название, и назвали её «Тамань». Лицо виновника аварии скривилось в насмешливой улыбке. Дорожный менеджер наконец вышел вперёд.
Ли Юхан обернулся на эти слова. В его взгляде читался вопрос: «Почему?» Менеджер кивнул подбородком вперёд.
— Отсюда до Dream не больше пяти минут. Я разберусь с аварией, иди.
— Ты ведь не собираешься делать какую-нибудь глупость?
Что за чушь. Что тут может быть, кроме оформления ДТП? — хотел было переспросить он, но Ли Юхан смотрел на него с беспокойством.
— Но ты как-то странно улыбнулся.
Моя улыбка... Вот в такие моменты он бывает невыносим. Ли Юхан теперь знал его слишком хорошо.
Недоверчиво покосившись на него, Ли Юхан всё же ушёл.
— Оформлять страховку? Да ладно, забудь. Я дам тебе денег, забирай свой корыто и вали. И в следующий раз смотри нормально на дорогу. Ты что, слепой? Почему сигналы не видишь... А?! Ты что творишь?!
Закричал виновник аварии, попытавшись остановить дорожного менеджера, но тот уже открыл дверцу дорогой иномарки.
— Блядь, зачем ты лезешь в чужую машину... Ай!
Дорожный менеджер вывернул ему руку за спину и выхватил из салона телефон виновника аварии.
— Ты чё творишь?! Блядь, зачем ты трогаешь чужой телефон, ах!
Менеджер толкнул его тело на капот машины. Тот с глухим стуком впечатался лицом в капот и забился.
— Хон XX, 010-XXXX-XXXX, Кан XX, 010-XXXX-XXXX.
Менеджер одним движением разблокировал телефон по отпечатку пальца владельца и назвал несколько имён и номеров из его записной книжки. Водитель опешил, попытался что-то сказать, но тут его отпустили. Он быстро выпрямился и уставился на собеседника. Менеджер всё ещё держал телефон, пролистывая экран пальцем, затем поднял глаза.
— Любовница, отец, мать, младшая сестра, друг. Кого из них ты выберешь, если придётся избавиться от одного?
— Что? Какого... Эй, отдай сюда!
Водитель протянул руку, но снова легко был схвачен за запястье. Было больно. Противник просто сжал его руку, но боль была до слёз.
— Отвечай. От кого из них ты избавишься в первую очередь?
Водитель посмотрел на лицо собеседника и замолчал. Дорожный менеджер улыбался, глядя на него. Иногда у него выпадает возможность улыбнуться вот так. Он вспомнил ту улыбку с последней ночи на стройплощадке много лет назад. И одной этой улыбки было достаточно, чтобы в глазах напротив появилась дрожь. Люди — удивительно чуткие животные. Он просто достал свою давно спрятанную жестокость, а собеседник словно что-то почувствовал — окаменел и не мог пошевелиться. Всего лишь улыбка, а эффект — как от удара.
«Выбирай. Кого ты бросишь первым?»
— Я спрашиваю, кто может пожертвовать собой вместо тебя.
Водитель, попавший в аварию, не смог договорить. Улыбка собеседника стала шире. Это не было ни угрозой, ни оскорблением, но почему-то становилось жутко.
— Тогда начнём с любимого человека.
Начнём? Что именно? Пока он, широко раскрыв глаза от удивления, смотрел на собеседника, тот сунул ему в руку телефон и развернулся, чтобы уйти.
— П-послушайте! Что вы, что вы задумали?
Спросил дрожащим голосом — и роуд-менеджер обернулся.
— Хочу дать тебе то, чего у тебя нет.
— Чувства вины. Ты натворил дел, а совести нет.
Пока водитель, попавший в аварию, стоял в оцепенении, не в силах вымолвить ни слова, роуд-менеджер сел в машину и скрылся. Даже после его ухода водитель долго не мог пошевелиться. Таких леденящих душу глаз он не видел за всю жизнь. Наконец он смог выдохнуть, но всё ещё не мог двинуться с места. Он связался не с тем человеком. Страх нахлынул слишком поздно.
Социальное положение, деньги, слава — всё это может быть полезно, но не имеет значения. Роуд-менеджер понял это давно. Будь он на самом дне общества или на вершине — везде он остаётся самим собой. Он всегда добивался желаемого с помощью своих способностей и силы. Где бы он ни находился, люди либо боялись его, либо держались настороже.
Если бы он захотел, он мог бы заставить всех преклонить колени у своих ног. Так что обстоятельства не важны. По крайней мере сейчас для него имел значение только один человек.
На прошлой неделе вышел фильм с Ли Юханом, который получил высокие оценки критиков и собрал огромную зрительскую аудиторию. Из-за этого он был занят даже больше, чем во время съёмок: сцены на сцене и несколько интервью. Сам он не любил ничего, кроме актёрской игры, но менеджер умело успокаивал его.
— Я сегодня утром сделал укладку за 50 тысяч вон. Постарайся давать как можно более развёрнутые ответы на интервью, чтобы тебя дольше показывали в кадре. Понял?
— Но вы же сами в кадр не попадаете.
— А ты думаешь, я не знаю? В прошлый раз я тоже так расслабился, а камера показала меня, когда снимала окружение. Не представляешь, как мне было стыдно, когда я вышел с опухшим лицом.
— ……Вы выглядите точно так же, как в реальности, без единой разницы.
— В этом-то и проблема. Ты вживую совсем никакой, а на экране ещё хоть как-то смотришься. Так что и я должен выглядеть намного лучше, чем в жизни.
Ли Юхан, который вживую был «совсем никакой», сверкнул глазами, полными гнева, который камера не могла уловить. Решение взять менеджером своего дядю оказалось правильным. Ли Юхану был нужен не тот, кто будет хвалить и заботиться о нём. Наоборот, только ругань и грубость могли заглушить его чувство вины. Заботы было достаточно и от него самого.
В этом смысле менеджер отлично справлялся со своей ролью. К тому же он следил в оба за тем, кто пытался приблизиться к Ли Юхану. С успехом фильма внимание и интерес к Ли Юхану возросли. На его глазах кто-то заговаривал с Ли Юханом. Все они были жалкими ничтожествами, но это его злило.
Возможно, это была ревность. А возможно, тревога. Но неважно. Всех этих отбросов вокруг Ли Юхана, которые его раздражали, он уберёт одного за другим. Поэтому менеджер и стилист подходили ему лучше всех. Благодаря этому он мог спокойно заниматься делами, связанными с инвестициями, весь день, как вдруг дверь распахнулась — и в кабинет ворвался президент «Дрима». С тех пор как он перевёл офис в «Дрим», тот являлся чуть ли не каждый день и надоедал. Сегодня, в отличие от обычного, у него было злое лицо.
— Тебе не нравится должность директора в «Дриме»? Хочешь, уступлю место президента? А?
— Мне не нравится ни то, ни другое.
— Тогда тебе нравится должность представителя K-агентства!
— Она мне не нравится, но, судя по вашей реакции, похоже, будет забавно.
Президент наконец замолчал. Он думал, что сейчас тот выругается в ответ, но президент на удивление сдержался.
Он ласково назвал его по имени. Роуд-менеджер усмехнулся.
На этот раз президент разразился настоящей руганью. Роуд-менеджер встал и посмотрел на часы. Как раз заканчивалось послеобеденное расписание Ли Тхэмина. Оставив разгневанного президента позади, он вышел из офиса. Пока он работал, мир уже погрузился в темноту. Было светло — и вдруг стемнело. Это повседневное явление, которое происходит каждый день, ничуть не надоедало, а каждый раз казалось новым и удивительным. Дорога к Ли Юхану тоже каждый раз заставляла сердце биться чаще. Этот день был единственным в своём роде, и потому драгоценным. Он был уверен, что пока рядом Ли Юхан, каждый день будет таким.
— Тхэмин-хён, посмотрите, я ведь не слишком неловко выгляжу на улыбке, а? Ну?
Хансу сунул мне свой телефон прямо под нос. Он уже больше десяти минут носился с одним и тем же фото.
Я холодно оттолкнул его рукой, но Хансу, который был в прекрасном настроении, это не остановило.
— Когда меня фотографировали перед зданием телестанции, я особо не надеялся — думал, это не мои фанаты, но это было просто нечто! Намного лучше, чем на фото в статьях. Говорят, этот фотограф известен тем, что хорошо снимает. И он сфотографировал именно меня… Ого! Количество лайков снова выросло! Вау! Сколько же людей посмотрело это фото? Хён, посмотрите! Посмотрите на цифры!
Хансу затопал ногами и поднял шум. Чёрт, я махнул рукой на этого надоедливого парня, встал и перешёл в другую комнату. Но и там было далеко до спокойствия. Как только я открыл дверь, находившиеся внутри президент Алисы, то есть менеджер, и стилист устремили на меня острые взгляды.
— Разве чтобы войти, нужна причина?
Менеджер нехотя признал это и переглянулся со стилистом. Тот украдкой, косясь на меня, повернул монитор компьютера. Что они там вдвоём делали… Неужели писали обо мне злые комментарии? С праведным подозрением я тоже уставился на менеджера.
— Что это за недоверчивый взгляд?
— А что не так с моим взглядом?
— Такой взгляд, будто мы всё спрятали от тебя подарки, а вместо этого сами обзваниваем всех и советуем не тратить деньги на подобную ерунду, а лучше родителям помочь.
…Что за чушь. Я посмотрел на него, прищурившись, — не напился ли он.
— Я просто смотрел, не пишут ли обо мне злые комментарии.
— А-а, а я уж думал… Ну, на твои злые комментарии мы, конечно, их пишем.
— Всё равно они бы появились, так лучше мы их сами напишем. К тому же, чем злее комментарий, тем больше сочувствия к тебе — сразу два зайца. Это всё стратегия.
Мне захотелось подать на него в суд — стратегически.
— И ты пришёл, чтобы поговорить об этом?
— Я слышал, завтра у тебя пробная съёмка…
Я хотел сказать своё и выйти, но дверь открылась, и ввалился прилипчивый Хансу.
— Хён, посмотрите! Мне, мне кто-то прислал подарок! Посмотрите!
Я снова оттолкнул его телефон с раздражением, и он обиженно посмотрел на меня.
— Хён, вам-то часто дарят подарки, поэтому вам всё равно, а я такое впервые.
Интересно, что за чушь он опять несёт.
— А? Неправда. В соцсетях много фотографий с подарками для вас. Сегодня тоже доставили букет цветов?
Букет цветов? Я обернулся на менеджера и стилиста. Оба одновременно вздрогнули.
Когда менеджер ответил с заминкой, Хансу быстро вмешался:
— Да, точно. Написали, что доставка выполнена. Очень красивые гортензии, говорили. Я выложил в соцсетях, что жду реакции.
— Вот видите, говорят, что пришло.
Менеджер неловко улыбнулся и легонько толкнул стилиста локтем.
— Кажется, действительно пришло…
Стилист сказал, что принесёт, встал и вытащил Хансу за собой. Снаружи послышался какой-то вскрик Хансу — я повернул голову, но тут же услышал резкий вопрос менеджера:
— Тебе так нравится получать цветы от других? А? Даже когда Джей жив и смотрит на тебя своими глазищами?
Это было просто смешно. С каких это пор я должен выслушивать нравоучения, как от свекрови, из-за букета, который мне даже не дарили?
— А, ну тогда пусть Юн Джей умрёт — и мне станет хорошо.
Я специально сказал это с издевкой. Я ожидал, что он взбесится от слов о смерти любимого племянника, которого любит больше собственных детей, но просчитался. Он посерьёзнел и покачал головой.
— Нет, Джей проживёт дольше тебя.
— Потому что я буду за этим следить.
Он согнул два пальца и указал поочерёдно на свои глаза, а затем на меня. Я посмотрел на его самоуверенную улыбку и улыбнулся в ответ.
— Отлично. Тогда смотри в оба. Я, когда умру, этого парня обязательно с собой заберу.
В конце концов менеджер разнервничался, обвинив меня в том, что я убийца Юн Джея, и мы долго ругались, так что я совсем забыл про букет и не принёс его. Чёрт, надо было во что бы то ни стало притащить его назло и испортить всем настроение. Накипев, я пошёл в спортзал, а когда вернулся домой, там был Юн Джей. Говорил, что у него сегодня встреча по работе, — он, как назло, был в костюме, стоял посреди гостиной и говорил по телефону. Видно, только что пришёл: он снял пиджак и небрежно бросил на диван, а увидев меня, встретился со мной взглядом.
— Передай ему, пусть не несёт чушь. Если уж так надо вставить эту сцену, я потом вырежу её для режиссёрской версии.
Он говорил по телефону, но глазами следил за мной, пока я двигался. Я налил стакан воды, сел за кухонный стол-остров и стал жадно пить. Даже сквозь прозрачный стакан я отчётливо чувствовал его взгляд. Сегодня его глаза казались ещё более безумными, чем обычно. Он оглядывал меня так, будто разглядывал пойманного летом жука, который бьётся в банке, словно собирался разобрать каждое моё движение. Странно, что сегодня на него нашло? Я с недоумением всё время ощущал его взгляд на себе. Мне стало как-то жутковато. Но в то же время меня охватило странное возбуждение.
— …Скажи ему, чтобы не нёс ерунду.
Он произнёс это со смешком в голосе, ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Вроде бы по телевизору показывают меня, но каждое его движение в моих глазах выглядело крупнее и ярче, чем любой киноэкран. Расстегнуть пуговицу — дело простое, даже детсадовец справится, но я как заворожённый смотрел, как его большие руки ловко двигаются, отстёгивая пуговицу на манжете.
Внезапно в голове всплыла картина прошлой ночи: его рука, длиннее и больше моей, сжимает моё запястье и прижимает к кровати. Я с трудом отвёл взгляд, будто очнувшись, и снова сделал глоток воды. Почему-то иногда мелочи, на которые у других я даже не обращаю внимания, вдруг бросаются в глаза.
Например, когда он открывает глаза и первым выбирается из кровати — его спина, когда он встаёт. А потом, не оборачиваясь, поворачивает голову в сторону, разворачивая корпус, и когда наши взгляды встречаются, я невольно задерживаю дыхание. В тот миг мне хочется запечатлеть его таким, каким он предстал передо мной. Но фотографии будет недостаточно.
Ведь на ней не будет того взгляда, что устремлён на меня, и того, как билось моё сердце, когда я смотрел на него. Я допил воду до последней капли, повернул голову и увидел, что он, всё ещё прижимая телефон к уху, пристально смотрит на меня. Я уже подумал, что разговор закончился, раз он молчит, как вдруг он произнёс:
Он опустил телефон. Обычно, когда разговор заканчивается, люди смотрят на экран и кладут трубку, но он не сводил с меня глаз и просто бросил телефон на диван. Затем медленно направился ко мне. Только тогда я заметил, что он в лучшем настроении, чем обычно.
Когда я насторожился, он остановился в нескольких шагах от меня и скривил губы в усмешке.
Чёрт, менеджер. Уже успел наябедничать. Подожди-ка, а он слышал и то, что я сказал про то, как умру и заберу его с собой? Неужели он из-за этого в хорошем настроении? Он же не псих, в конце концов.
— Ага. Очень красивые гортензии.
Я даже ни одного лепестка не видел, потому что мы ругались, но, чтобы не выглядеть неловко, соврал. И тайком надеялся, что он приревнует, но он ответил совершенно равнодушно:
— А, гортензии. Значит, поэтому и отправил.
— Ты разве не знаешь язык цветов гортензии?
…Что это значит? Я в замешательстве уставился на него.
— То есть я слишком переменчив?
Он бросил это небрежно, проходя мимо меня, и добавил:
— Ясно одно — к тебе у меня далеко не плохой интерес.
— Ну а мне особо не нужен чей-то интерес.
Меня почему-то взбесило, и я принялся крутить в руках пустой стакан. Вдруг я заметил, что он закатывает рукава — видимо, собрался готовить. Рукав тёмно-серой рубашки закатывался, открывая крепкие мускулы с выступающими венами. Небрежно закатанный рукав и обнажившаяся рука — и опять мне захотелось запечатлеть этот момент. Внезапно мне стало обидно за его другую жизнь, которую я не вижу. Интересно, он тоже испытывает такое же чувство? Хочет ли он знать, что я делаю, когда его нет? Не успел я опомниться, как пробормотал:
— Может, мне тоже завести соцсети?
Он замер, уже протянув руку к раковине, и медленно обернулся. Ещё минуту назад он явно был в хорошем настроении, но в один миг его взгляд, устремлённый на меня, стал острым.
Чтобы ты смотрел. Скрывая свои истинные мысли, я вызывающе посмотрел на него.
— Ты хотя бы знаешь, что означает аббревиатура SNS?
В этот миг его губы растянулись в широкой улыбке, в глазах заплясали смешинки. Но это не был просто смех. Я уже видел эту улыбку раньше. Когда он так улыбается и от него, словно в течке, разит мужским запахом, в тот день мне конец. А в последнее время это стало происходить всё чаще. Обычно он так заводится, когда я говорю какую-нибудь глупость. Совершенно не понимаю, в чём тут логика.
— Блядь, ты… что у тебя с глазами?
Он приблизился, усмехаясь. Его рука схватила мой галстук и одним движением ослабила его. Соскользнувший конец галстука обвился вокруг его ладоней. Блядь, этот ублюдок опять хочет связать мне руки! Я почувствовал реальную угрозу, вскочил и отступил назад.
— Как что? У тебя вид, будто ты хочешь подраться.
Он покачал головой и тихо рассмеялся.
— С чего ты взял, что я ограничусь одной дракой?
Мне стало реально не по себе, по затылку пробежал холодок. Я не против секса. Нет, когда мы занимаемся, мне даже нравится. В этом-то и проблема. Слишком нравится. Я задыхаюсь от усталости, но меня захлёстывает наслаждение, и даже кончики пальцев начинают дрожать. Это первобытное возбуждение не притуплялось, даже после сотен раз.
Наоборот, моё тело, помнящее эти ощущения, уже начинает разогреваться от предвкушения, едва он приближается, и с замиранием сердца ждёт пика. Потому что с этим ублюдком всё просто чертовски офигенно. До такой степени, что это задевает то самое чувство вины, которое я старательно подавлял. А Юн Джей всегда, как призрак, угадывает мои тайные переживания, связанные с виной. Он посмотрел на меня, отступившего на шаг, полуприкрытыми глазами и пробормотал:
— Вот поэтому тебя и приходится связывать.
— Не неси чушь. Даже не надейся.
Следующее ругательство сорвалось у меня с губ. Я видел, как он натянул галстук, обмотанный вокруг его рук. Смешно, но тело уже само вспоминало те ощущения — секс, когда мои руки были связаны. По всему телу разлился щекочущий холодок. Но мне не хотелось признавать, что его очередное безумство снова заставит меня задыхаться от возбуждения. Я пристально посмотрел на него, сжав зубы, а он скривил губы в усмешке. В отличие от меня, в его глазах было полно веселья.
— Знаешь что? Твоё чувство вины меня больше не раздражает. Наоборот.
Он сделал ещё шаг и прошептал:
— Оно сводит меня с ума — я хочу обладать тобой ещё больше.
Я не мог отступить, глядя в его глаза. Чёрная, переплетённая с жестокостью страсть захватила меня, словно собиралась сожрать. В сердце разлились одновременно страх и трепет. Это были те же глаза, что и вчера. Я знаю: завтра я снова попадусь в их ловушку. И послезавтра. И через день. И даже в миг моей смерти.