Расплата • (PAYBACK) • Возмездие
Коротко объявив это, врач почему-то добавил вздох, записал что-то в карту и передал её медсестре. Молодой врач, уже привыкший ухаживать за моими ранами, и на этот раз не преминул сказать привычное наставление, глядя на меня.
«Наружные шрамы заживают хорошо, но, видя только это, не стоит слишком активно двигаться. Ни в коем случае не перенапрягайтесь. Поняли? Да?»
Я небрежно кивнул на слова врача, который проверял это уже несколько раз. Как только я смог немного двигаться, я начал делать отжимания и бегать вверх-вниз по лестнице здания. С тех пор как это обнаружили, врач каждый раз ругал меня. А я каждый раз после этого просил выписать меня.
Конечно, я не мог выносить, когда тело находится в бездействии, так что я продолжал тренировки. Врач опустил взгляд на мой живот и снова тихо вздохнул. Теперь уже только сняли бинты и приложили марлю размером с ладонь. Для меня это выглядело почти как полное выздоровление — такая маленькая рана, но врач снова не забыл предупредить:
«Не занимайтесь тяжёлыми нагрузками».
Кивок. Конечно, не буду. Для меня тяжёлая нагрузка — это только когда я с ножом сражаюсь насмерть. Однако, видимо, моему ответу не хватало убедительности, потому что врач, уходя, не преминул бросить на меня подозрительный взгляд. Медсестра, оставшаяся позади, в отличие от врача, поздравила меня:
«Выписываетесь — и вам, наверное, хорошо. Не было никого, кто бы так усердно занимался тренировками, как Ли Тхэмин».
Смеясь в голосе, она добавила, будто вспомнив что-то, пока я приводил в порядок одежду:
«А, и ваш родственник, который приходил каждый вечер ухаживать за вами, тоже будет рад. Вы, наверное, очень близки со старшим братом?»
«Это означало, что он не брат, но объяснять это особой нужды не было. Назвать того психопата братом — только собак насмешить. Я оставил растерянную медсестру, встал с кровати и направился к двери. Она, опомнившись, спросила, куда это я собрался, и на этот раз я любезно ответил:
За месяц госпитализации, исключая время в реанимации, три недели подряд моим основным местом пребывания была крыша. В больничной одежде нельзя было выходить на улицу, поэтому я, естественно, выбрал крышу как место, где можно свободно двигаться. Пять раз пробежав вверх и вниз по лестнице семиэтажного здания, я открыл дверь на крышу — и ночной прохладный воздух встретил меня первым.
Я выдохнул ртом воздух, который уже подступил к горлу, и глубоко вдохнул холодный воздух. Было уже поздно, так что на крыше никого не было. Я подошёл к краю, встал перед металлической сеткой выше моего роста. Чувствуя, как успокаивается дыхание, я мельком взглянул на наручные часы. Время достижения цели сокращалось. Хотя при каждом движении рана на животе ещё тянула, боль была не настолько сильной, чтобы обращать на неё внимание.
Причины тренировок были не только в желании поскорее вернуть тело в прежнюю форму, но и в предстоящей через месяц съёмке дорамы. Даже в своей занятости режиссёр Чон, который ещё раз заглянул в мою палату, принёс мне подарок. Это был предварительный сценарий дорамы. Всего из 40 серий на тот момент вышли сценарии до пяти эпизодов, но мне он дал первый и второй.
«Сейчас идут прослушивания. Я же говорил, что хочу снова работать с тобой, Тхэмин. Но это только моё решение. В моей голове этот образ уже сложился с тобой, но я не могу единолично утвердить актёра. Поэтому я хочу, чтобы ты прошёл официальное прослушивание перед заинтересованными лицами. По сути, все, кто вкладывает деньги в дораму — будь то телеканалы или спонсоры, — стараются продвинуть своих актёров. Ты разочарован, что это не решённое дело, как ты думал?»
Когда я ответил, что нет, он улыбнулся и кивнул.
«Но всё же моё решение важнее всего. Однако если на прослушивании твоя игра будет настолько плоха, что все выступят против, — тогда и я ничего не смогу поделать».
Он сказал это две недели назад. Прослушивание должно было состояться через десять дней. Конечно, я понимал, что он имел в виду, поэтому эти две недели я только и делал, что зубрил сценарий. Роль, которую режиссёр Чон определил для меня, действительно была сотрудником Национальной разведывательной службы.
Диалогов у персонажа было не так много, но он появлялся в каждой серии как важное лицо, и сцен с физической активностью было особенно много. Всего в сценарии было восемь сцен с участием сотрудника разведки. На прослушивании нужно было сыграть любой из этих отрывков — то есть следовало отрепетировать всё в совершенстве.
К счастью, я как раз думал о том, как скоротать скучную больничную жизнь, так что появление дела было даже на руку. Честно говоря, я до сих пор не мог поверить, что режиссёр Чон пришёл и сам предложил мне эту роль. Смогу ли я справиться с такой значимой ролью? Получится ли у меня? Во мне появился страх, которого раньше не было. Вместе с ним росло и желание. Мне очень хотелось получить эту роль.
Я поднял руку и схватился за решётчатую металлическую сетку — она закачалась и издала звук. Сетка, уходящая высоко над головой, в отличие от тех крыш, где снимали сцены суицида, была трудной для перелезания. Но всё же, если очень постараться, перебраться было возможно.
Правда, за сеткой не было перил, и, не успев даже отряхнуть одежду, можно было бы рухнуть вниз. Я повис на сетке, вглядываясь в темноту внизу — высоту было не разглядеть. Только открытая пасть, ожидающая падения.
Чувство желания что-то сделать было для меня настолько непривычным, что казалось чуждым. Я до сих пор не знаю: имею ли я право испытывать такие чувства? Эта неловкость и всё ещё оставшееся чувство вины, наверное, не покинут меня до конца жизни. Я сжал руку, держащуюся за сетку.
Вопрос, смешанный со смехом, внезапно раздался сзади. В тот же миг по спине пробежал холодок. Не отпуская рук от сетки, я повернул верхнюю часть тела. Когда он успел подняться — этот психопат стоял в нескольких шагах от меня. Он равнодушно указал на сетку.
«Такую штуку ты ведь легко перелезешь. Если хочешь, я могу подтолкнуть тебя со спины».
Я нахмурился, собираясь сказать, чтобы он прекратил нести чушь. Но, увидев его медленно двигающуюся руку, слова застыли на кончике языка. Парень закатал рукав и нарочно поднял запястье, на котором поперёк красовался шрам.
«Ты же трус, так что мою спину можешь не толкать».
Его ухмылка казалась особенно яркой. Поэтому я не мог улыбнуться в ответ.
Открыть рот было трудно, но голос вышел легче, чем я думал. Однако я так и не смог посмотреть прямо на его запястье — только на его лицо.
«Я сначала толкну твою спину. А потом буду жить свободно».
Уголки его глаз округлились. Холод исчез из его взгляда, и он с удовлетворением произнёс:
«Хорошо, что ты это понимаешь».
Что? — спросил я взглядом, и он вплотную приблизился ко мне. Поднял руку и положил её поверх моей, всё ещё сжимающей сетку. С силой, до боли, он оторвал мою руку от металла.
«Верно. Ты не свободный человек. Так что не заблуждайся. Даже если я предлагаю — это не вопрос о твоём желании».
«Если это не вопрос о моём желании, тогда зачем ты вообще предлагаешь?»
«Чтобы притвориться любезным».
Ответив с наглой прямотой, парень резко потянул меня за руку.
Я никому не сообщил о выписке, поэтому следующим утром время отъезда прошло спокойно. Собираться особо было нечего. Анонимный благодетель, которым, скорее всего, был тот самый психопат, уже оплатил все формальности, так что мне оставалось только снять больничную пижаму и надеть обычную одежду. Я собирался выйти один, но с утра от парня пришло сообщение:
Я проигнорировал его приказной тон и уже хотел закрыть телефон, как пришло ещё одно сообщение:
— Или мне сейчас приехать за тобой?
Это были просто слова, но перед глазами всплыла его улыбка — с хитринкой и холодком. И ещё я вспомнил, что он сказал прошлой ночью: предложение — это лишь притворство вежливостью. Чёртов ублюдок.
— Заеду в гостиницу. Не приезжай.
Отправив ответ, я натянул через голову дешёвую новую футболку, пахнущую машинным маслом. Та одежда, в которой меня привезли в больницу, была испачкана кровью и выброшена, так что я купил эту на рынке рядом с больницей. Новая, жёсткая джинса была неудобной, но после нескольких приседаний она стала привыкать к телу. В этот момент телефон моргнул — пришло новое сообщение.
— В гостиницу не нужно. Твои вещи уже убраны.
Убраны? Что значит? Я быстро отправил вопрос, и ответ пришёл почти сразу.
Сукин сын. Я сам не заметил, как нахмурился и уставился на телефон, будто это был он сам. Кто дал тебе право выбрасывать чужие вещи? Я уже собрался отправить гневное сообщение, как телефон снова моргнул.
— Теперь у тебя есть только я.
Я не мог оторвать взгляд от экрана. Только когда свет погас сам собой и экран потемнел, мои застывшие мысли снова пришли в движение. Этот псих иногда заставляет меня подозревать, что он не просто так — он мастер своего дела. Он доводит человека до предела, а затем так же невозмутимо остужает этот гнев.
И даже если его слова или поступки по-детски банальны, они действуют на меня — в этом и была проблема. Выходит, корень зла во мне самом? Чёрт, ну за что я люблю такого типа? Ворча, я вышел, даже не оглянувшись на место, где провёл последний месяц.
Пройдя через холл с характерным больничным запахом, я приближался к яркому утреннему свету снаружи. Та самая тёмная пропасть, что вчера раскрывала пасть, теперь встречала меня обнажённым дном. Мир, где люди продолжают жить. Я шагнул в него, смешавшись с толпой.
Вместо того чтобы ехать к нему домой, я направился в компанию. Хотел удивить менеджера и Хансу — они ведь не знали, что меня выписали. Но в итоге удивился сам. За месяц компания изменилась. Пропускная система стала строже, и моя старая карточка не открывала вход. К счастью, охранник внутри оказался знакомым, но этого было мало.
«Теперь без нового пропуска нельзя. Пару недель назад вдруг сменилось руководство, многих сотрудников заменили — мы тут все с ног сбились. Даже если я знаю тебя в лицо, теперь не могу пропустить».
Охранник лет под пятьдесят с серьёзным лицом добавил:
«К тому же расследование внутренних нарушений до сих пор не закончено, так что увольнения продолжаются. Уф... Первое, что делает директор Юн каждое утро — это с улыбкой увольняет людей».
Ему что, страшно? «Если и я ошибусь — меня уволят», — сказал он и вытолкнул меня из здания. Так я, даже не успев пройти через вход, оказался вышвырнут наружу и остался лишь смотреть на здание. Этот псих, наверное, сейчас на самом верхнем этаже усердно выбирает, кого уволить следующим. Похоже, однажды занесённый меч он не уберёт, пока не срубит всё под корень.
Этот парень всё это время прикидывался сдавшимся и ждал, пока все гнилые ветви проявят себя, — так что после того, как всё закончится, отсечь мёртвые ветви для него будет проще пареной репы. Мне вдруг стало любопытно. Для меня он всё ещё просто псих, и мне трудно осознать, что он занимает такое высокое положение. Я уставился на плотно закрытую стеклянную дверь, достал из кармана телефон. Дили-линь — сигнал пошёл, и скоро я услышал знакомый голос: «Тхэмин?» Всё, что я хотел сделать сюрпризом, пошло прахом.
— Менеджер, я перед зданием компании.
Благодаря менеджеру я получил новую карту и смог войти в ту самую маленькую переговорную, которая была мне так знакома. Менеджер, удивившийся тому, что я выписался из больницы, и Хансу, видимо, как раз обсуждали что-то важное — и вскоре разговор вернулся к той теме.
— Значит, в годовщину основания компании мы объявим о создании новой драматической продюсерской компании? Ух ты, тогда мероприятие в честь годовщины в этот раз будет просто грандиозным!
Хансу взволнованно повысил голос, и менеджер энергично кивнул.
— Верно. Раньше мы и так собирали всех наших артистов на празднование годовщины в отеле и проводили его с размахом, но в этот раз будет ещё масштабнее. Всё-таки драма станет громкой темой, так что заинтересованные представители, рекламодатели и прочие... — менеджер, словно уже в мечтах, уставился в пустоту и договорил с восхищением: — Это будет просто убойно.
А затем, будто вспомнив о чём-то, поспешно сменил выражение лица на озабоченное.
— А что надеть? Может, занять у того парня, который фокусник, его золотую куртку?
Выражение лица Хансу тоже резко переменилось.
— Хансу, ты приходи в том костюме, в котором был на свадьбе у зятя.
— Нельзя. Всё, что я надевал на свадьбу сестры, — это арендованное в банкетном зале. А, точно! Я покупал ханбок. Мне надеть ханбок?
— О-о, ханбок — отлично! Главное — выделяться.
Менеджер, сверкнув глазами, тут же резко обернулся ко мне.
— Так, Тхэмин, ты тоже надень ханбок, парой с Хансу, и...
Я холодно отрезал и, глядя на их разочарованные лица, задал важный вопрос:
Разве это просто годовщина компании? Но в глазах менеджера и Хансу, смотревших на меня, читалась снисходительность: мол, неужели ты и этого не понимаешь?
— Конечно же, чтобы хорошо выглядеть перед людьми!
— Как это перед кем! Перед теми, кто придёт на вечеринку. Из-за драмы все и так пытаются наладить контакт с нашей компанией, так что на вечеринку соберётся всякий народ. Там будут и те, перед кем нам нужно хорошо себя показать: люди из телевещания, журналисты, не говоря уже о рекламных агентах. Да что там — чтобы увидеть нашего выдающегося директора Юна, а если повезёт... ох! Может, и сам начальник телеканала или крупный рекламодатель пожалуют!
При одной только мысли об этом менеджер, будто задыхаясь, снова схватился за грудь. Я решил, что у него опять просто чешется — теперь мне было всё равно, даже если он схватится за яйца и рухнет замертво. Поэтому я опустил взгляд, собираясь полистать сценарий, который оставил режиссёр Пак. Но следующие догадки менеджера заставили меня снова поднять голову.
— Кстати, эта вечеринка будет настоящим полем боя, — серьёзно пробормотал он.
На его мрачный тон вместо меня отреагировал Хансу:
И тут из уст менеджера прозвучало имя знакомого мне человека.
— Дело в директоре Юне. После того как он уничтожил председателя Кима, его истинная сущность раскрылась.
— Какая ещё сущность? — спросил уже я.
Менеджер, сказав: «А, ты же не знаешь», — любезно принялся объяснять:
— Только не удивляйся. Директор Юн, оказывается... вот это да... он — внук самого председателя Хана, владельца H-корпорации, которая была мажоритарным акционером нашей компании!
— Ты что, не удивлён? H-корпорация, та самая знаменитая H-корпорация!
— И к тому же говорят, что директор Юн уже обошёл других наследников и получил в наследство немалое состояние.
Я уставился на него с таким видом, мол, а чему тут удивляться, — и менеджер, вздохнув, тихо пожаловался Хансу:
— Когда я передавал вам эту новость, вы сами выпалили все главные моменты, и было совсем неинтересно, — возразил Хансу.
Я со всей силы ударил кулаком по столу, и они наконец обернулись ко мне. Я перевёл взгляд с одного на другого и спокойно сообщил:
— Как вы знаете, я тот самый бессовестный тип, который схватился с людьми председателя Кима, получил ножевое ранение и загремел в больницу.
Они вздрогнули. Оба одновременно дёрнули плечами и выдавили дрожащие улыбки.
— Ха-ха, а, знаем. Да, так... на чём я остановился?
— На истинной сущности директора Юна.
— Ага, верно. Из-за того, что директор Юн прижал председателя Кима, и так было ясно, что у него нет равных противников, а тут ещё такие мощные связи — вся индустрия просто перевернулась. Можно сказать, что центр тяжести в одночасье сместился в сторону нашей Dream Entertainment?
В его словах было кое-что, что мне не давало покоя. Сейчас директор Юн как раз усердно выкорчёвывает гнилые ветви, а тут ещё и проблема Ча Джунъу, и видео с Мёнсин — всё это случилось. А это ведь явно бьёт по имиджу компании. Видео с Мёнсин уже неделю висит в центре скандала.
— То есть, одна за другой гремят громкие проблемы с ведущими артистами компании, и при этом мы стали центром?
Менеджер, видимо, вспомнил, что одна из проблем — это как раз дело Мёнсин, и его лицо на мгновение окаменело.
— Конечно, с точки зрения общественного имиджа это негатив. Но в самой индустрии — нет. Артисты, которые создают проблемы, в большинстве своём своенравны, и управлять ими трудно. Вот компания и воспользовалась этими инцидентами как поводом, чтобы заключить с артистами новые контракты. Мол, кому не нравится — может уходить. Но разве найдётся кто-то, кто действительно уйдёт? Производство драм тоже перешло под наш контроль, а тут ещё и такое мощное влияние директора Юна. Так что мы полностью перехватили инициативу. Даже если сейчас имидж немного пострадал, в долгосрочной перспективе это выгодно компании. Ты, может, и не знаешь, но в агентстве важнее всего — отношения с артистами. Насколько хорошо ты их контролируешь. А директор Юн, развалив председателя Кима, решил эту проблему заодно.
Закончив своё длинное объяснение, он испустил вздох, похожий на восхищение:
— Директор Юн — поистине невероятный человек. Всё, чего он хотел, он получил как результат одного-единственного события. А если подумать, то он не просто невероятный — возможно, он пугающий человек.
Он горько усмехнулся, глядя на меня, и добавил:
— Он куда лучше подходит для этой индустрии, чем такой простак, как я.
— Это уж точно, — легко согласился я.
Он растерянно усмехнулся в ответ:
— Но в самом главном вы, менеджер, лучший. Это ваше чутьё — увидеть среди всех разносчика посылок и сразу же пригласить его на кастинг, хотя никто другой даже не посмотрел бы в его сторону. И к тому же вы помогли мне обнаружить во мне желание, о котором я сам не знал.
— Да, желание. Я захотел играть. Даже после того, как месть закончилась.
Менеджер и Хансу оба на мгновение затаили дыхание и лишь смотрели на меня. Особенно менеджер — он застыл, даже не моргая, так что стоявший рядом Хансу с трудом разомкнул губы:
— О-о, вау! Правда? Значит, вы не бросаете актёрскую карьеру?
Бросать? Я удивлённо посмотрел на него, и Хансу, чуть смутившись, почесал затылок:
— Просто... после того как случилось дело с Мёнсином, мы с менеджером переживали. Говорили же, что вы с самого начала пошли в актёры ради мести, и мы боялись, что вы, может быть, всё бросите. Но раз вы говорите, что продолжите...
Хансу сглотнул и широко улыбнулся.
— Просто... просто мне спокойно и так хорошо стало. Хе-хе.
Закончив говорить, он слегка отвернул голову — и мне показалось, что он скрывает слёзы. От этого я удивился: он и правда, похоже, радовался от души. То же самое было и с менеджером, который наконец прочистил горло:
— Кхм-кхм. Да, раз ты захотел играть — это хорошо. Кхм-кхм. А, это... у меня что-то голос постоянно садится.
Менеджер ещё пару раз откашлялся, а потом с сожалением вспомнил о том, кого здесь не было:
— Услышал бы это и роуд-менеджер — он бы обрадовался. Он ведь особенно сильно переживал за тебя. Говорил, что при мысли о твоём будущем из-за этого психа у него слёзы наворачиваются — и правда очень грустил.
Перед глазами будто всплыла его печаль. В последний день, когда он приходил в больницу, он тоже крепко сжимал мою руку и так подбадривал меня:
«Если вдруг повредишь суставы — сразу звони. Я знаю хороший реабилитационный центр.»
Задание, данное психом, закончилось, и я вернулся к своему обычному существованию бездельника, но он выглядел очень радостным. Менеджеру, похоже, тоже показалось, что в нём было что-то похожее.
— Но роуд-менеджер выглядел таким счастливым, когда увольнялся, что я просто не мог его остановить. Эх, как было бы хорошо, если бы мы могли работать вместе в этой компании...
Ну, пока этот псих здесь, у него, наверное, колени будут болеть — так что он не придёт. Вспоминая того, кто ушёл, я снова повторил слова, которые уже говорил Хансу:
Но Хансу с серьёзным лицом решительно покачал головой:
Затем он опустил голову и едва слышно добавил: «Гораздо позже». Было заметно, что он всё ещё переживает из-за того, что я упомянул о смерти младшего брата, и мне стало не по себе, но, если бы я заговорил об этом вслух, стало бы ещё неловче, так что я решил пропустить это мимо ушей. Однако между нами уже повисла неловкая тишина. Я уже собирался снова взять в руки сценарий, но вдруг вспомнил, что менеджер так и не закончил своё объяснение, и задал вопрос:
— Но что ты имел в виду, когда сказал, что празднование годовщины станет полем битвы?
Менеджер, явно обрадовавшись смене темы, быстро встретился со мной взглядом.
— А, это... Директор Юн в одночасье стал для всех артистов главным ключом к успеху. К тому же он холост, красив и высок. Идеальный образец спонсора. А раз появилась официальная возможность встретиться с ним, все, естественно, сходят с ума, не так ли? Говорят, некоторые уже репетируют, как эффектно упасть, чтобы привлечь его внимание в тот день.
Тут оживившийся Хансу поспешно добавил:
— Конечно, и сейчас многие артисты ездят на метро в то же время, когда директор Юн едет на работу. Но никто его так и не увидел. Ох, и я не видел! Только этот Буль-ноктэ встречал директора Юна в метро! Тхэмин-щи, правда ведь? Бесит этот Буль-ноктэ, да?
Пока я молчал, менеджер похлопал меня по плечу с видом полного понимания.
— Тхэмину, конечно, обидно. Такие хитрые уловки, чтобы охмурить кого-то, не вяжутся с его образом. Правда ведь?
Я по-прежнему не мог рта раскрыть, но они, похоже, не обращали на это внимания и уже вовсю перешли к разгрому Буль-ноктэ.
— Буль-ноктэ, посмотрим я, как ты со своими хитростями будешь охмурять директора Юна и добьёшься ли успеха.
— Я тоже посмотрю. А, менеджер, а если Буль-ноктэ уже с помощью подлых приёмов делал вид, что случайно встречается с ним на подземной парковке, — что, если он заявится к директору Юну прямо домой?
— Верно, с него станется. Я каждый день шарюсь по подземной парковке, а даже волоска директора Юна не видел, а этот парень — надо же, какой настойчивый! Если уж он такая пиявка, то вполне мог уже залечь в засаде где-нибудь возле дома директора Юна. Чем больше думаю, тем больше бесит. А имя у него — Ли Бэквон, такое деревенское.
Я слегка расслабил застывшее лицо и посмотрел на менеджера. Другое дело, но по поводу имён тебе, Чхве Дыкпаль, вроде бы нечего говорить? Я уже собирался слегка возмутиться, как менеджер, видимо, что-то вспомнил, и спросил по-дружески:
— Кстати, Тхэмин, раз ты выписался, куда теперь пойдёшь?
— Лучше переезжай ко мне в комнату, которую я снимаю за месяц, чем опять в ночлежку. Тесно, конечно, но вдвоём поместимся.
— Как не надо? Ты же не собираешься опять в ночлежку? Ну, если нет — то и ладно, а куда тогда?
— К знакомому... старшему брату домой.
После этого мне пришлось выслушивать от менеджера и Хансу хвалы в адрес «знакомого брата» и проклятия в адрес Буль-ноктэ, и так по очереди. Я уже едва сдерживался, чтобы не вскочить и не уйти, как вдруг в удачный момент пришло сообщение от «знакомого брата»:
— Тренируюсь на подземном этаже. Когда закончу — заеду за тобой.
Ты шутишь, что ли? Хочешь, чтобы я на весь свет объявил, что я и есть Буль-ноктэ? Смешно. Я уже собрался ответить, но тут пришло следующее сообщение — и я замер.
— Есть один ублюдок, который хочет тебя видеть. Я приведу тебя как директора Юна.
Ублюдок, который хочет меня видеть? Интересно, кто же это такой, что хочет увидеть меня через директора Юна, — я так задумался об этом, что даже не заметил, насколько резким был его тон. Кто именно этот человек, я не мог узнать, если он сам не скажет заранее. Зная, что даже если спрошу, он не ответит, я взял сценарий и поднялся с места. Хансу, который, как и я, читал сценарий и обсуждал его с менеджером, сразу поднял голову, увидев, что я встаю.
— На подземный этаж, в репетиционную.
Я ответил обыденно и уже хотел развернуться, но лица у них обоих были странными — они переглянулись, явно растерянные.
Спросил я напрямую, и менеджер горько усмехнулся.
— Сейчас подземные репетиционные захватили люди, которые обычно ими не пользуются.
Хансу согласно кивнул в подтверждение его слов.
— Меня тоже оттуда на днях вытурили, пока я репетировал. Ну, не то чтобы выгнали, но... давали понять, что лучше уйти.
Сам того не заметив, я спросил резким голосом, и Хансу нерешительно пробормотал:
— Актёры, которые готовятся к кастингу для драмы...
И добавил тихо — я не расслышал точно, но он, кажется, сказал что-то вроде «думают, что они аристократы». После этого я не стал больше расспрашивать расстроенного Хансу и вышел. В конце концов, я просто спущусь вниз и сам всё проверю — вот и всё. Говорят, актёры на кастинге, — так кто же эти люди, которые обычно не пользуются репетиционной? Сначала я зашёл к администратору, чтобы получить разрешение на использование зала и ключ, но его реакция оказалась неожиданной.
«Сейчас из-за кастинга на драму такой ажиотаж, что свободных репетиционных залов не осталось. А судя по сценарию, ты, наверное, тоже по этому делу? Ух ты, круто! Сходи в кабинет B104 — там как раз занятия по этой драме проходят.»
Я оставил позади восхищённые возгласы знакомого администратора и зашагал по коридору подземного этажа. На занятиях, которые проводит компания, в основном бывают такие стажёры, как я. Если кто-то хоть раз появился на телеэкране и получил хоть какую-то известность, он уже не мешается со стажёрами, а берёт индивидуальные уроки.
Но, насколько я помню, менеджер говорил, что кастинг проводится только на важные роли. Таким людям здесь делать нечего. С недоумением я открыл дверь самого большого репетиционного зала, где, по словам администратора, шло занятие, — и понял, что ошибался. Внутри, не считая преподавателя, было всего трое человек, но все они были мне знакомы.
То есть это были люди, которых я часто видел по телевизору настолько, что мог узнать. Хотя я начал следить за телевидением ради актёрской игры всего несколько месяцев назад, это были лица, которые я видел в рекламе или дорамах. Только тогда я понял, почему администратор так поразился, вытаращив глаза и сказав «круто». И кто же на самом деле те люди, которые, по словам менеджера и Хансу, захватили репетиционные залы. Как только я вошёл, они все одновременно уставились на меня.
Закрыв за собой дверь, я бегло окинул взглядом тех, кто разглядывал меня, будто обезьяну в зоопарке. В их взглядах читалась в основном одна эмоция: «А это ещё кто?» — раздражение. К тому же те, кто понаблюдательнее, заметили сценарий у меня в руках и прищурились. А через мгновение их взгляд сменился на враждебный.
Я как ни в чём не бывало пропустил их взгляды мимо ушей и прошёл внутрь. На самом деле я едва сдерживал смех. Что за придурки, даже не скрывают своей неприязни? Моя натура, которая всегда не уклонялась от встречных стычек, а наоборот, получала от них удовольствие, чуть было не вырвалась наружу, и я насильно заставил себя уставиться на преподавателя. Я видел его лицо много раз и знал его — он, как и администратор, удивлённо вытаращил глаза, когда я вошёл.
— Говорят, здесь проходят занятия по драме, которую планирует компания.
— А, ну да, вообще-то так и есть, — не договорив, он покосился на актёров, каждый из которых читал свой сценарий, и оттащил меня в угол. Затем, чтобы никто другой не услышал, прошептал:
— Тхэмин-щи, вам лучше уйти. Компания выпустила официальное объявление об условиях участия в кастинге на драму: нужно предоставить доказательства того, что вы тренировались в течение определённого времени. Поэтому сейчас... — он снова украдкой глянул на актёров и понизил голос ещё сильнее: — все они спустились сюда через силу, просто чтобы отсидеть положенное время.
— И зачем такое объявление появилось?
Я спросил своим обычным голосом, и он, удивившись, замахал глазами, подавая знак говорить тише.
— Ну... видимо, хотят их приручить.
Приручить. Тем, кто хочет получить желаемую роль, нужно сначала заставить себя сидеть здесь и репетировать? В этот момент послышался чей-то голос, пропитанный насмешкой:
— Господин инструктор, хватит шептаться в углу, как мышь. Давайте лучше поговорим вслух, со всеми?
Парень с особенно чёрными бровями усмехнулся, глядя на растерянного инструктора.
— Ага, значит, точно ругали. По вашему испуганному лицу видно. Ругали вместе с этим наглым новичком, который даже старшим не умеет здороваться, да?
Я перебил инструктора и ответил вместо него. Те, кто до этого скучающе листали сценарии, тоже подняли глаза. Встретив взгляды, в которых было наполовину насмешка, наполовину холод, я беззаботно добавил:
— Ругал компанию. Бесит, что она вывесила этот дурацкий приказ про кастинг на драму. Из-за него ведь возникает такая херня, что нужным людям негде репетировать.
Чёрные брови медленно поднялись с места при моих словах. Убрав улыбку, он посмотрел на меня сверху вниз, опустив взгляд:
— Херня, значит? Это мы тут — херня?
При его грубом тоне инструктор растерянно попытался вмешаться, но его остановил один из остальных:
Тот, кто это сказал, сидел на полу, опершись на одну руку, слегка наклонившись. Из троих он был самым красивым и выглядел более расслабленным, чем остальные. Я вспомнил его лицо — видел на автобусной остановке. На рекламном щите он улыбался, держа в руке банку с напитком. Похоже, этот парень самый популярный из них? Я недолго в этом деле, но уже знал, что в этой среде сила определяется популярностью. Тут парень с напитком повернулся ко мне и поторопил:
— Ты ответь. Тебя спрашивают: мы что, херня?
Я повернулся к нему и извинился:
— Прости, я не понял. Ваши слова для меня звучали как собачий лай.
В тот же миг двое других вскочили с мест. Чёрные брови были самым высоким, но все они смотрели на меня свысока — их взгляды были просто загляденье. Только тогда я смог улыбнуться. Ах, да, точно вы те ублюдки, что выгнали Хансу из репетиционной, показав ему взглядом, чтобы убирался. Увидев мою улыбку, тот, что до этого молчал, усмехнулся в ответ:
— Забавно, да? Улыбаешься, как дурак.
У него было лицо, по которому трудно было определить возраст, — очень юное и невинное на вид, но слова, которые выходили из его рта, были грубыми. Однако, когда он появится на телеэкране, с этим невинным лицом он будет играть: «Я ничего не знаю», притворяться добрым. И при этом:
— Что ты, ничтожество, с простолюдином наравне, лезешь?
Притворяться аристократом. Теперь я понял, что бормотал тогда Хансу. Они и правда думают, что они аристократы. Видимо, постоянно получая аплодисменты и внимание людей, они и вправду поверили в это. В моих глазах они были просто парнем с чёрными бровями, парнем с невинным лицом и грязным ртом, и тем, что держал банку с напитком в рекламе. Когда обстановка накалилась, инструктор оттолкнул меня назад и попытался их утихомирить:
— Просто поймите, он немного обижен, что не может пользоваться залом. Ли Тхэмин-щи, давайте прекратим...
Но когда они услышали моё имя, их выражения вдруг изменились. С лица, готового растоптать меня на месте, они переключились на насторожённость. Причина прозвучала из уст чёрных бровей:
— Ли Тхэмин? Тот самый чудо-новичок, который значится в списке на главное прослушивание в Dream Entertainment, но при этом не попал под нынешнюю «чистку»?
Оказывается, я, сам того не зная, стал чудо-новичком. И этого оказалось достаточно для полного понимания — он оскалил зубы в улыбке.
— Вот оно что, потому ты и задираешь нос — за тобой кто-то стоит. Кто у тебя за спиной? Секрет?
— Прежде чем спрашивать, скажите сами.
— Тьфу, ты, ничтожество, смеешь спрашивать у старшего, кто у него спонсор...
Я перебил и медленно оглядел их лица.
На мгновение в репетиционной воцарилась тишина. Я чувствовал, что даже инструктор смотрит на меня с удивлёнными глазами, но я холодно бросил этим застывшим с приоткрытыми ртами парням:
— Не зная имён, с какого мне знать, кто тут «старший», а кто нет.
Глядя на их искажённые лица, я сразу понял: отныне моё прозвище сменится с «чудо-новичок» на «невезучий новичок».
Те трое, которым я испортил настроение, после этого ещё что-то буркнули мне, но больше никаких пакостей не сделали и просто ушли. Правда, на выходе все трое не забыли одарить меня свирепым взглядом. Разумеется, мне было всё равно. Благодаря этому мне повезло — большой зал остался в моём единоличном распоряжении, и я был только рад.
Инструктор, казалось, хотел сказать ещё много чего, но сдержался и сосредоточился на занятиях. В основном он объяснял то, о чём я спрашивал, и время от времени делал замечания по дикции, движениям, мимике. Его тоже заинтересовало, что я репетирую конкретную роль, но он не стал расспрашивать глубже. Однако перед уходом он не забыл дать совет:
— Тхэмин-щи, будьте осторожны с теми тремя. Похоже, что разговоры о «приручении» в компании — не шутка. Это значит, что они из тех, с кем таким, как мы, трудно иметь дело. Впрочем, если у вас действительно есть за кем стоять, и вы можете дать отпор — это ваше дело, но лучше бы вам их избегать. В этой сфере всё держится на связях и взаимных обязательствах. Поэтому... если вам не трудно, лучше бы с завтрашнего дня вам с ними не пересекаться.
Видимо, он беспокоился, что сам может попасть в неловкое положение, поэтому, хоть и колеблясь, добавил последнюю фразу. Когда я кивнул и сказал: «Понял», — он облегчённо вздохнул и наконец улыбнулся.
— Но вообще, признаться, тот момент был довольно бодрящим.
Он вышел, и я остался один наедине с зеркалом во всю стену, которое делало помещение вдвое просторнее. И перед единственным зрителем — самим собой — я принялся повторять одни и те же строки. Тогда, в прошлый раз, Хансу проходил прослушивание у режиссёра Пака.
Когда режиссёр Пак попросил повторить ту же сцену ещё раз, Хансу спросил: «Может, попробую с другой интонацией?»
Меня это тогда довольно впечатлило. Одни и те же слова, но бесчисленное множество оттенков. Наверное, в актёрстве нет правильного ответа, поэтому актёру нужно максимально расширять диапазон этих оттенков. Раньше на занятиях по актёрскому мастерству тоже говорили не «точная игра», а «лучшая игра».
«Лучшая» — это игра, максимально приближенная к тому, что хочет донести сценарий. Чем больше я пробовал, тем больше чувствовал, что увязаю в трясине, и ответа не находил, но я не отрывал взгляда от зеркала. Постепенно меняя нюансы, я создавал в отражении множество незнакомых лиц. Когда я уже охрип, разговаривая сам с собой, вибрация в кармане заставила меня остановиться.
Прочитав сообщение от психа, я только тогда вспомнил, что вечером у меня встреча с кем-то через него. Я вытер пот, который уже успел насквозь промочить футболку, и наклонил голову в недоумении. Кто же это? Кто хочет увидеть меня через директора Юна? Даже когда я встретил психа на парковке, меня не отпускало это любопытство. Поэтому я упустил из виду, что улыбка психа, который вёл меня за собой, была на редкость холодной.
Только когда машина остановилась у места встречи, я поднял взгляд от сценария, который читал. После выписки из больницы — нет, после того как месть закончилась — мои мысли были заняты только драмой, так что я даже в машине по привычке читал сценарий. Возможно, это была попытка заполнить пустоту, оставшуюся после мести, но мне было всё равно. Иметь что-то, на чём можно сосредоточиться, — для меня это значило иметь причину жить.
Но я так увлёкся, что осознал это только когда машина остановилась. И тут до меня дошло: псих за всю дорогу не сказал мне ни слова. Я повернулся к нему — он с невозмутимым видом глушил двигатель. Смутно почувствовав неладное, я спросил:
Он повернул голову, скривил губы в усмешке и улыбнулся.
Хм, потому что я оставил тебя в покое и уставился в сценарий? Я уже хотел было сказать это вслух, но понял, что ответ получится слишком детским, и просто сухо бросил:
— Не знаю, потому и спрашиваю.
Тогда он, к моему удивлению, серьёзно кивнул.
— Да. Не знаешь — надо спрашивать.
Вопрос, который я хотел добавить — «Почему?» — застрял у меня в горле, когда я проследил за его опустившимся взглядом. Не знаю почему, но, когда он посмотрел на сценарий, меня вдруг пронзил холод. Он просто смотрел без всяких эмоций. В этот момент он низко пробормотал:
Он протянул руку, схватил край сценария и потянул на себя, словно собираясь его отобрать. И медленно поднял глаза.
— Почему, когда ты со мной, ты смотришь на эту дешёвую бумажку больше, чем на меня?
— Скажи. Ты специально это делаешь, чтобы привлечь моё внимание?
Сказав это, я понял, что ответил неправильно, и нахмурился. И действительно, он тихо рассмеялся:
— Тогда почему? Она важнее меня?
Что мне ответить? Я чутьём понимал, что что бы я ни сказал, его гнев не утихнет. Он спокойно ждал моего ответа, а его глаза мрачно блеснули.
— Улыбнись. Я сейчас несу такую чушь, потому что ревную к этому сценарию.
Но даже по его команде я не смог улыбнуться. Зато он сам улыбнулся ещё шире, так что на щеках показались ямочки. Затем он положил одну руку на руль и повернул корпус ко мне. В тёмном салоне автомобиля прозвучал его ледяной вопрос:
— Ну вот, на твой вопрос «почему злишься» я ответил. А теперь что будешь делать?
Свободная рука, которой он не держал сценарий, легла мне на плечо. Странно, но везде, где касалась его рука, у меня бежали мурашки. Возможно, из-за его глаз, которые не улыбались. Глаза были единственным окном, которое честно показывало, что он зол. Мне хотелось стряхнуть его руку и просто выбежать из машины. Но моя рука поступила совершенно противоположным образом. Я спокойно поднял сценарий, взялся за верхний край — и прямо у него на глазах разорвал его посередине.
Я порвал бумагу ещё два раза, посмотрел ему в глаза и спросил:
Ответа не последовало, но его глаза медленно изогнулись в улыбку. Когда я понял, что наконец-то снова могу дышать, из его уст прозвучали неожиданные слова:
— Удивительно. В тот момент, когда я думаю, что ты уже не выдержишь и сломаешься, ты вдруг спокойно решаешь всё как ни в чём не бывало.
Его слова были точь-в-точь теми мыслями, которые пришли мне в голову сегодня утром, когда я получил его сообщение. Это ведь мои слова. Внутренне я растерялся, но в то же время почему-то почувствовал странное воодушевление. Оттого, что я тоже влияю на этого психа. Но на этом всё и закончилось. Следующие его слова, произнесённые с явным удовольствием, снова заставили меня окаменеть:
— Тогда с нетерпением жду. Как ты будешь решать проблемы, из-за которых меня будут бесить те ублюдки, которых ты скоро встретишь.
«Те ублюдки, которых ты скоро встретишь»? Так кто же они, чёрт возьми? Я нахмурился, выходя из машины следом за ним, и заметил ещё один тревожный факт: я был так увлечён сценарием, что не обратил внимания — мы находились прямо перед «Алисой».
Я столько раз бывал в «Алисе», но через главный вход заходил всего один раз. Поэтому дорога, по которой я спускался следом за психом, казалась мне немного незнакомой. Впрочем, человек, который ждал нас внизу, чтобы проводить, был мне хорошо знаком.
Управляющий вежливо склонил голову и одарил нас дежурной улыбкой.
— Давно не заглядывали, директор Юн.
Он специально выделил голосом «директора Юна» и произнёс это громче обычного. Я странно посмотрел на него, но ни псих, ни управляющий не подали виду. Вскоре управляющий указал рукой в одном направлении:
Я двинулся за ним, но на одном из ответвлений коридора вдруг увидел кое-что и невольно вздрогнул. Кто-то притаился за стеной в коридоре и выглядывал одним глазом. Ох, чёрт, напугал. Я успокоил бешено забившееся сердце и присмотрелся, кто это был.
Разумеется, это оказался владелец «Алисы». Он прищуренными глазами наблюдал за нами — точнее, за психом. И что самое смешное, в его взгляде, устремлённом на психа, читалось такое довольство, что было заметно даже издалека. Только тогда я понял, что громкий голос управляющего был сигналом для хозяина: он сообщал, что директор Юн пришёл.
При таком отношении можно было бы заподозрить, что владелец «Алисы» сам родил Юн Джея, настолько он был одержим своим племянником. С какой стати так тащиться от собственного племянника? Мысленно я покачал головой, но тут мой взгляд упал на широкие плечи идущего впереди. А ведь этот тип тоже ко мне привязан, как сталкер, верно? Но это, кстати, не так уж и неприят... Чёрт. Я поспешно стёр эту бесполезную мысль ругательством.
Мы прошли по извилистым коридорам и остановились перед одной из дверей. Я внимательно следил за тем, как управляющий постучал, а затем открыл дверь. Значит, внутри — тот самый человек, из-за которого псих разозлился? И кто же это такой, что хочет меня видеть?
Как только дверь открылась, мои мысли оборвались. Не только потому, что собеседник оказался тем, кого я совсем не ожидал увидеть, — но и потому, что тот, кто выбежал изнутри, закричал так, что думать было некогда.
— Уа-а-а! Это он! Это он! Наконец-то я тебя встретил!
Подпрыгивая и выкрикивая что-то на непонятном английском, это был Найнтин. Тот самый малыш, который сидел вместе со мной взаперти, когда мы ходили выручать Сона. Какого чёрта он здесь делает? Я стоял в оцепенении от неожиданности, а он показывал на меня какому-то мужчине лет пятидесяти, сидевшему внутри, и выдавал странные вещи:
— Папочка! Знаешь что? Я же говорил, что влюбился в парня с первого взгляда! Это он!
(Daddy! you know what? I told you I fell in love with a guy at first sight! that's him!)
Что он несёт, чёрт возьми? Единственное, что я более-менее понял по интонации, — это слово «Daddy», которое он сказал в самом начале. Это ведь значит «папа»? И действительно, мужчина лет пятидесяти, который с усталым видом подошёл ближе, был чем-то похож на Найнтина.
До этого момента всё было не так важно. Проблема была во взгляде психа. На его губах застыла улыбка, но глаза были холоднее, чем когда-либо. Похоже, эти непонятные для меня слова здорово задели его.
Чёрт. Я перевёл нахмуренный взгляд на Найнтина. Он всё ещё прыгал передо мной, возбуждённо размахивая руками. Но из всей его тарабарщины я понял только одно слово — и, похоже, управляющий понял ещё одно. Он всё ещё стоял у двери и тихо пробормотал, приподняв одну бровь:
В тот момент моя тревога усилилась. Я не знал, что значит «руп», но поспешно развернувшийся и зашагавший по коридору спина управляющего определённо не предвещала ничего хорошего. С тяжёлым сердцем я перевёл взгляд вперёд. Из-за придурка, загородившего мне дорогу, Найнтин не мог наброситься на меня и только подпрыгивал на месте, а я мысленно спросил его: что ты вообще такое сморозил?
— Большое спасибо, что спасли моего сына.
Я покачал головой в ответ на поклон отца Найнтин, давая понять, что этого не нужно. И честно сказал:
— Я и не собирался его спасать.
Просто так вышло, что и его заодно вытащил. От моего откровенного ответа отец растерялся и издал смущённый кашель. Я мельком взглянул на Найнтин, сидевшего рядом с отцом. Он всё ещё не мог скрыть своего возбуждения от чего-то, что его так обрадовало, и его лицо раскраснелось. Когда наши взгляды встретились, он, наоборот, слегка отвёл глаза. Я в который раз за этот день мысленно повторил одну и ту же фразу. Что-то здесь неладно.
— Но в конечном счёте вы же спасли моего сына, разве нет? К тому же, насколько я знаю, вы, Ли Тхэмин, тоже серьёзно пострадали и пролежали в больнице больше месяца. Если бы вас тогда не оказалось, фух, моего сына бы забрали те отморозки, и неизвестно, что бы с ним сделали...
Я перебил его и повторил ещё раз:
— Я совершенно не собирался спасать вашего сына. А то, что я сам пострадаа, — так это я получил травмы в своей собственной драке.
— Когда в тот день ваш упавший сын попросил меня о помощи, —
я на миг задержал взгляд на Найнтин, который перестал улыбаться и хлопал глазами, и продолжил:
— Если бы он не встал на свои ноги и не пошёл за мной сам, я бы бросил его там. Так что это не я его спас. Просто вашему сыну повезло, и он своими силами не упустил этот шанс.
Дэдди некоторое время просто молча смотрел на меня. Несмотря на то что я дважды бесцеремонно перебил его и говорил жёстко, на его лице не было и тени недовольства. Наоборот, он смотрел на меня с любопытством. Найнтин, переводивший взгляд с меня на отца и обратно, тихо спросила о чём-то по-английски. Тогда Дэдди строгим голосом одёрнул его:
— Кевин, я же говорил тебе: в Корее говори только по-корейски!
Найнтин на мгновение надул губы, но тут же снова спросил отца по-корейски:
— Что сказал Тхэмин? Я не всё понял.
— Эй, надо говорить «мистер Тхэмин», — снова сделал замечание Дэдди, хотя, как ни странно, к фамильярному тону сына отнёсся спокойно, и принялся терпеливо пересказывать мои слова. Найнтин усердно кивал, повторяя: «Ага, ага». По всему было видно, как сильно Дэдди балует своего сына.
Неудивительно, что он использовал своё влияние на директора Юна, чтобы устроить эту встречу. Наверное, выросший в такой гиперопеке, он и сбежал из дома, чтобы по своей воле стать звездой. Отведя взгляд от этой парочки, я наконец смог разглядеть парня, сидевшего рядом. Но как только я повернула голову, раздался шёпот этого придурка:
Он скользнул взглядом в сторону и улыбнулся, показав ямочки на щеках:
Я хотела спросить, из-за чего именно он разозлился, но не успел — Дэдди снова заговорил с этим типом, и мой вопрос так и не сорвался с губ.
— Кстати, я совсем забыл передать привет директору Юну. Благодарю вас, что специально организовали эту встречу. Этот парень — мой младший, я завёл его поздно, так что, когда он начинает капризничать, я просто не могу ему отказать. Хе-хе, даже после того случая, лёжа в больнице, он поднял такой шум, требуя найти своего спасителя, — хоть святых выноси.
Он улыбнулся, покачал головой и вздохнул.
— Ха, но это всё же лучше, чем если бы сбежавший из дома ребёнок попал в беду в том месте. Так что вот что...
Он запнулся, мельком глянул на Найнтин и прочистил горло.
— Если подумать о том, что этот парень натворил, надо бы немедленно увезти его обратно в Америку. Но даже после всего случившегося он хочет остаться в Корее. Хм-хм, меня не очень устраивает ваше агентство, но...
Перебил его директор Юн и, взглянув на Найнтин, улыбнулся улыбкой, которая не касалась глаз.
— Похоже, вы кое-что не так поняли. Ваш сын никогда не подписывал контракт с нашей компанией. Разумеется, он и не состоит у нас в штате.
Ошеломлённый, он на мгновение прочистил горло и заговорил настойчивее:
— Но моего сына забрал тогда именно ваш артист. Сын говорил, что тот был его старшим товарищем. Правда, Кевин?
— Ага. Тот плохой парень, что забрал меня, — старший. Велел называть его «сунбэ». Сказал, что так скоро и будет.
— Ну вот видите. «Скоро так и будет», «старший» ... Что?
Дэдди, поражённый, обернулся к сыну.
— «Старший, которым скоро станет»?
Несмотря на напряжённое лицо отца, беспечный сын ответил будто бы нехотя, даже с лёгким раздражением:
— Ага. Врал, что если я пойду за ним, то смогу попасть в компанию. Фу, хватит о том плохом парне.
С этими словами Найнтин взял фрукт, к которому никто не прикасался, и отправил его в рот. Я перевёл взгляд на Дэдди. Может, сейчас самое время его проучить? Но Дэдди, побледневший и только нервно подёргивающий бровями, в конце концов сдался и с обречённым вздохом произнёс:
— Мне неловко перед вами, директор Юн. Прошу прощения. Что ж, тогда, видимо, нужно будет отдельно составить контракт.
— О каком контракте идёт речь? — мягким голосом спросил тот тип.
Услышав это, Дэдди тоже смягчился:
— Раз уж Кевин так хочет стать артистом, я решил позволить ему пока делать что хочет. И он хочет остаться в Dream.
На этот раз уже моё лицо окаменело. Сын только что чуть не попал в беду, его похитили, а он всё равно продолжает заниматься шоу-бизнесом? Я уже начал подозревать, что он приёмный. Однако усталость и вздохи на его лице выглядели как сокрушение родителя, не сумевшего перебороть упрямство ребёнка.
— Раз уж я, отец, пришёл, теперь можно и официальный контракт подписать...
Холодно оборвал его тот тип и улыбнулся ещё мягче:
— Оформлять официальный контракт с вашим сыном мы не будем. Так что поищите другое агентство или забирайте его обратно в Америку.
От его категоричного отказа Дэдди растерялся.
— Нет, а что не так с моим ребёнком? — растерянно спросил Дэдди.
— Он совершенно не имеет товарной ценности.
Этот парень, который обычно в любом месте хотя бы внешне улыбался и соблюдал приличия, вдруг холодно назвал человека товаром — это было на него непохоже. Я даже невольно покосилась на Дэдди. Сам же виновник, сидевший рядом, хоть и слышал, что речь идёт о нём, с какого-то момента был занят совсем другим. А именно — мной. Он так пристально смотрел на меня, что, казалось, готов был просверлить взглядом.
Его взгляд меня раздражал, но у меня была и другая нерешённая загадка, так что я тоже был занят своими мыслями. Мне было непонятно, из-за чего этот тип разозлился. Найнтин же просто хотел встретиться, чтобы поблагодарить меня за то, что я его спас. И с чего бы это вызывать гнев? В этот момент Найнтин, сидевший напротив, робко окликнул меня:
— Добавь «мистер», — равнодушно поправил я.
Парень тут же поспешно закивал:
Нормально?! Да что с этим ребёнком? Я снова перевёл взгляд на Дэдди, который изо всех сил пытался уговорить того типа. Как и ожидалось, проблема в родителях. Позволяет ребёнку обращаться на «ты»... Кстати, этот тип тоже спокойно принимает моё фамильярное обращение. Президент Эллис и управляющий называли это «баловать», но тогда я не придал этому значения. Однако, слушая, как этот парень говорит со мной на «ты», я вдруг осознал масштаб этой снисходительности. Погодите, значит, у этого типа такое же родительское отношение, как у Дэдди? В этот момент Найнтин снова позвал меня:
— Зачем? — переспросил я и вместо алкоголя поднес к губам стоявшую передо мной чашку с чаем. Кстати, комната больше походила на кафе, чем на место для выпивки. Впрочем, для распития спиртного с этим отцом и сыном обстановка действительно не подходила. Долго разговаривать не придётся...
— Тхэмин-сси, а вы можете с мужчиной?
Я застыл с чашкой у губ. Нахмурившись, я посмотрел на парня, и он снова покраснел, но переспросил:
Я с трудом заставил себя опустить чашку. Двое рядом, которые до этого о чём-то разговаривали, тоже замолчали и прислушивались. На мгновение у меня закралось сомнение: а этот человек, сидящий рядом, точно его родной отец? Может, он спонсор какой-то? Заявлять при собственном отце о геях и спрашивать, можно ли с мужчиной... Как и следовало ожидать, лицо Дэдди вытянулось от растерянности и даже побледнело.
Но больше всего меня поразила его способность так быстро восстанавливаться. Прошёл всего месяц с тех пор, как он чуть не попал в руки тех бешеных псов, а он уже с такой невинностью задаёт такие вопросы? Пока я пребывал в изумлении, я не мог понять, с какой целью Найнтин спросил об этом. И так до тех пор, пока рядом не раздался смеющийся голос того типа:
— Итхэмин-сси, ответьте же. Вас спрашивают, можете ли вы быть с мужчиной? Похоже, Кевин, который влюбился в вас с первого взгляда, скорее всего, гей.
Влюбился с первого взгляда? Только тогда я понял, почему этот тип разозлился, почему Найнтин покраснел, и почему у Дэдди было такое растерянное лицо. Вот чёрт... Какого хрена я вляпался. Но тревожное предчувствие, которое я испытывал, оказалось не последним.
После того как я узнал, что Найнтин влюбился в меня, это место стало для меня настоящим сиденьем с гвоздями. Все его реакции теперь казались мне неловкими, и чем больше я это замечал, тем холоднее становилась улыбка того типа. А Дэдди всё настойчиво уговаривал того парня, явно не собираясь вставать, пока тот не согласится взять его сына. В конце концов я не выдержал и резко поднялся с места, и Найнтин тут же вскочил следом.
Он был примерно на полголовы ниже меня, но из-за худощавого телосложения казался ещё меньше. Однако его взгляд, устремлённый на меня, горел так ярко, будто включили лампу дневного света — так что скорее я оказался в положении отступающей.
Бросив это, я хотел поскорее выйти, но он тоже двинулся с места:
Услышав ответ, я чуть не сжал кулаки. Лицо Найнтина, когда он говорил это, пылало румянцем. Он явно был на один удар, но почему мне казалось, что я окажусь в проигрыше? Прогнав лёгкий страх, я быстро соображал. Если скажу «нет», он, возможно, приведёт с собой Дэдди и будет надоедать. Я указал на место:
— Посчитай до десяти и иди за мной.
И не дожидаясь его ответа, быстро вышел за дверь. Как только я вышел, откуда-то, словно поджидая, бесшумно появился управляющий.
От его внезапного появления я вздрогнул и, обернувшись, вспомнив о Найнтине, быстро открыл рот:
— В туалет. И чуть позже выйдет тот парень. Его...
— Я провожу его в другое место, — перебил меня управляющий.
Он, как всегда, был проницателен. Я поспешил за ним в туалет. Только оказавшись в тихом помещении, я словно выдохнул и наконец облегчённо вздохнул. Что-то меня утомило. Встав перед раковиной, я повернул голову влево-вправо — хрустнуло, и затёкшая шея немного расслабилась.
А, чёрт. Может, просто сбежать отсюда? Всё равно этот тип не возьмёт Найнтина в компанию, так что встречаться нам больше не придётся, и если я сейчас просто выйду... Ах! Мельком взглянув в зеркало, я почувствовала, как сердце буквально ухнуло вниз. В зеркале отражались кабинки туалета, и из одной из них, с приоткрытой дверцей, кто-то смотрел на меня. Чёрт, неудивительно, что управляющий так проницательно меня проводил.
Процедил я сквозь стиснутые зубы и развернулся. Тогда президент, до этого смотревший на меня прищуренными глазами, наконец полностью открыл дверцу кабинки и вышел. И тут же заявил:
— Кто кому изменяет? — спросил я, едва сдерживая раздражение.
Но президент, не снимая насторожённости с глаз, внимательно оглядел меня с головы до ног.
— Какие у тебя отношения с Кевином?
Однако президент, привыкший доверять только своим чувствам, фыркнул и снова принялся допрашивать:
— Но ведь Кевин сказал, что любит Пэквонни?
Любит? Когда он такое говорил... И тут я вспомнила слово «руп», которое расслышал управляющий. А, так вот это что — «лав» (любовь). Меня внезапно охватила злость. Этот Найнтин, хоть и приехал из Америки, даже по-английски правильно произнести не может? Но я не мог показать гнев — президент, который проявлял проницательность только в ненужных местах, не спускал с меня глаз. Как и ожидалось, он тут же выдвинул подозрение:
— А? Ты только что дрогнул. Дрогнул ведь!
Я уже знал по опыту, что отрицать — значит только глубже увязнуть, поэтому просто слегка кивнул. И, пока президент уже готов был воскликнуть «Вот ведь изменник...», я пояснил:
— Потому что я разочаровался в вас.
— Вы сомневаетесь во мне, так что я просто не могу не разочароваться.
Президент повысил голос, и я тоже ответил с напором:
— Но Кевин же сказал, что любит Пэквонни!
— Это сказал лишь тот парень, а я его не люблю.
— Это пока что только твои мысли. А есть гарантия, что ты не поддашься, если Кевин бросится на тебя всем телом и начнёт соблазнять?
От злости я сам не заметил, как повысил голос. С чего бы мне поддаваться такому типу?
— Тогда дай мне нормальную гарантию! Я уже всё записываю, так что...
— Что ещё за гарантия? Чёрт возьми, из тех, кто от возбуждения течёт, только Джей, что ещё тут объяснять...
Туалет, только что наполненный нашими голосами, внезапно стих. Президент от моих слов поражённо закрыл рот, а я — от его. После этого выражение наших лиц стало диаметрально противоположным.
— Сейчас... ты сказал, что из тех, кто от возбуждения течёт, только Джей, ведь так?
Глядя на всё более сияющее лицо президента, я леденел на глазах.
— Господин президент... вы сейчас сказали «записываю»?
Несмотря на сталь в моём голосе, президент бодро вытащил из кармана телефон и щёлкнул им.
— Ага. Всё записано. Ху-ху, и не думал, что выужу такую приятную новость.
Чёрт. Проглотив ругательство, я процедил сквозь зубы:
— Так ведь когда ловишь на измене, запись — это лучшее средство. Погоди, но...
В этот момент я пожалел, что раньше считала президента легкомысленным. Он не только обладал чутьём в ненужных местах, но и оказался дотошным. К тому же его зловещая интуиция проявилась во всей красе. Увидев, как я не могу скрыть своих чувств, он мгновенно всё понял:
— А-а-а! Так ты это только что впервые сказал!
С ума сойти. Но независимо от того, как холодело моё лицо, настроение президента уже было на высоте.
— Кха-ха-ха! Надо скорее сказать Джею! Он будет так рад, что назовёт меня дядюшкой и обрадуется! Хе-хе!
Что? Скорее, что сделать? Я действительно схватил его за руку, когда он уже собрался выбегать. Он обернулся ко мне с сияющим лицом:
Я взглядом указала на телефон в его руке. Лицо президента мгновенно исказилось:
Вопрос был коротким, но смысл, скрытый в его сверлящем взгляде, был куда длиннее: «Почему ты мешаешь мне воспользоваться возможностью показаться Джею в выгодном свете?» И по его позе было видно, что, какое бы оправдание я ни привёл, он просто оттолкнёт меня и выбежит. Честно говоря, я чувствовал себя в большей опасности, чем тогда, когда меня ударили ножом те бешеные псы.
— Юн Джеи тоже будет разочарован.
Он замер. Президент, который уже собирался высвободить руку, остановился и посмотрел на меня. К счастью, это сработало — я мысленно вздохнул с облегчением, но тут услышал его проницательный вопрос:
— С чего бы Джею разочаровываться, услышав твоё признание?
— Пэквонни, если ты пытаешься меня обмануть...
Когда его лицо снова начало мрачнеть, я с трудом придумал следующий ответ:
— Потому что это же признание, и оно должно быть сказано лично.
На лице президента появился вопросительный знак, и я спокойно продолжил:
— Было бы обидно услышать признание не напрямую, а в записи, да ещё и от третьего лица. Разве нет?
Президент на мгновение задумался над моими словами и наконец тихо открыл рот:
Фух. Я незаметно перевёл дух и убрал руку с его предплечья. Нарочито равнодушно сделал шаг назад и добавил:
— К тому же вы же знаете характер Юн Джеи. Ему, конечно, захочется услышать это прямо от меня, разве нет?
Воткнув последний клин, президент крепко схватил меня за руку:
— Точно! Прости, я был недальновидным.
Мне хотелось стряхнуть его руку, но я уже был доволен тем, что он сдался.
— Почему? .эй? — я невольно перешла на «ты», и только потом добавил вежливую частицу, но президент этого даже не заметил и, наоборот, расплылся в улыбке.
— Ха-ха, не волнуйся. Джею не дам слушать, только для себя оставлю.
Чёрт, и ты не слушай. Резкие слова, готовые сорваться с языка, я с трудом сдержала на кончике языка.
— Господин президент. Удалите аудиофайл...
— Кстати, а когда ты собираешься?
— Что сделать? — переспросил я, и он с лукавой улыбкой ткнул меня локтем в грудь. Однако в моей груди раздался глухой удар. Я сдержался, чтобы не отшатнуться на шаг назад, и злобно уставился на него, но он, глупо улыбаясь, даже не заметил, что чуть не сломал мне грудную клетку.
— Что же ещё? Когда признаешься?
— Нет, — ответил я, и он, казалось, расстроился, но мгновенно оживился снова:
— А? Тогда послезавтра? Послезавтра?
Теперь в его лице азарт постепенно угасал.
— Неужели через три дня? — спросил он, слегка приподнимая руку с телефоном. Его жест давления сработал безотказно.
Пока я с горечью смотрел на его телефон, который он отдалил, я не успел ответить, как прозвучал новый вопрос:
Я пристально посмотрела на него. Теперь я начал злиться. И, решив, что пусть всё выяснится, раз уж так, стиснул зубы и выдавил:
В итоге президент снова растрогался от моей лжи. Моё оправдание про стыд, сказанное с кривой позой и нахмуренным лицом, он воспринял как чистосердечное признание. Время, проведённое с президентом в туалете, — всего около пяти минут, — показалось мне дольше, чем время, что я мучился с Найнтином в комнате.
Но хуже всего была фраза, которую президент бросил на прощание. Он сказал, что поможет мне сделать признание, и с этими словами радостно выбежал из туалета. Только выписавшись из больницы, а неприятности уже посыпались одна за другой. Я вздохнул и вышел из «Эллиса». Пусть думают, что я невоспитанный, если захотят — сбежал посреди встречи.
Выйдя на улицу, я пошёл вперёд. Без особой цели. За время, что я провёл в больнице, даже с небольшой разминкой моё тело привыкло к расслабленному режиму, и теперь я чувствовал это.
Из-за встреч с этими людьми, которые и так доставляли головную боль, я чувствовал усталость. Поэтому, остановившись у ближайшей автобусной остановки, я отправил сообщение тому типу:
И, убрав телефон в карман, принялась изучать расписание на остановке — есть ли здесь автобус до его дома. Я просматривал один за другим длинные ряды номеров маршрутов и схемы под ними, когда пришёл ответ. Не отрывая взгляда от таблички, которую я уже наполовину изучил, я достала телефон. И только собрался опустить глаза на экран, как мой взгляд привлекла самая нижняя схема маршрута. На мгновение я застыл, глядя на название одной из остановок, указанных на схеме. В этот момент телефон завибрировал.
Следом пришло ещё одно сообщение: «Через 20 минут я точно покончу с этим». Видимо, он не мог сразу отделаться от отца Найнтина. Судя по тому, что он вообще не смог отказаться от этой встречи с самого начала. Фраза «покончу с этим» насторожила меня, но я решил, что он имел в виду «заставлю их отказаться от своих намерений», и пропустил это мимо ушей.
Он, как и обещал в сообщении, через 20 минут сам выберется оттуда. Тогда мне достаточно будет немного подождать здесь и спокойно сесть в его машину. Но, подняв взгляд от телефона, я словно магнитом приковался к той самой табличке, которую рассматривал минуту назад.
В этот момент я почувствовал, как задвигались люди рядом. Видимо, подходил автобус — кто-то остался стоять на месте, кто-то вышел на край тротуара. Я тоже повернулся и посмотрел на приближающиеся в темноте автобусы. Их подходило три подряд, и, увидев последний, я сам не заметил, как сделал шаг вперёд. Как только я поднялся в него последней, автобус тронулся и качнулся. Чтобы не упасть, я ухватился за поручень. Рассеянно подняв глаза, я снова увидел схему маршрута, приклеенную над окнами.
«Остановка перед сельской администрацией xx-дона».
Название остановки, не изменившееся за пять лет. Неужели и то место осталось прежним?
Я никогда не считал, что у меня плохая память, но, выйдя из автобуса, я оглядывалась по сторонам, как турист в незнакомом месте. Время уже близилось к двенадцати, вокруг было темно, к тому же некоторые детали пейзажа изменились.
Раньше там, вдалеке, был пешеходный мост — теперь его не было, а магазинчик рядом с остановкой превратился в ресторан. Когда я понял, что именно изменилось, направление, куда мне идти, стало ясным. Сзади в основном тянулись жилые дома, поэтому я поднялся чуть выше и свернул в широкий переулок — там никого не было.
А тротуар, такой же, как в моей памяти, позволял не обращать внимания на изменившиеся окрестности. Дорога осталась прежней. Её длина, ширина, изгибы. Примерно через столько-то шагов появлялся поворот, за ним — небольшая двух полосная дорога. Я перешёл её там, где не было светофора, и углубился дальше.
Было темно, но, как ни странно, всё виделось отчётливо, словно во сне. Тогда, в прошлом, я мчался по этой дороге, не глядя по сторонам, и не замечал её. Сейчас, хоть она и была скрыта темнотой, она казалась даже более живой. Возможно, потому что я шёл медленнее.
Но реальность, в которой не нужно было бежать, сделала моё сердце сухим и шершавым. Эта давящая сухость, будто все внутренности вот-вот превратятся в прах, — возможно, была платой за реальность. Я свернул в третий переулок и, как во сне, остановилась. Но там меня никто не ждал.
Подойдя к столбу возле дома, где я когда-то жил, я осознал, что приехал в этот район впервые за пять лет. Странно, но за эти пять лет я как одержимый зарабатывал деньги, колесил на грузовике, и при этом, как ни удивительно, ни разу не проезжал через этот район.
Конечно, я не делал этого нарочно. После того случая я снимал жильё в разных местах, чтобы зарабатывать, и они были не так уж далеко от этого района. Если бы я хотел избегать его, то уехал бы на другой конец Сеула. Но тогда у меня не было на это сил — я едва справлялся с грузом долгов, который свалился на меня.
Но даже если бы я тогда был занят, если бы проезжал через этот район, я бы точно остановился. И всё же место, где я жил, находилось всего в десяти минутах отсюда, но за пять лет я ни разу не коснулся его взглядом. Словно это место вырезали ножницами из моей жизни, и оно исчезло.
Телефон в кармане завибрировал — в тишине ночи вибрация прозвучала как звонок. Я стоял на том самом месте, где пять лет назад смотрел в глаза своему младшему брату, и принял вызов. Я не смотрел на экран, но уже знал, кто звонит.
Равнодушный, но с холодной ноткой голос дал понять, что он зол. Время, которое он просил подождать, уже прошло, и, наверное, он звонил, когда прошло ровно двадцать минут, но я не взял трубку. В трясущемся автобусе я не заметил, а когда выходил, уже у дверей увидел два пропущенных вызова. Мне следовало связаться с ним первым, но, выходя, я засмотрелся по сторонам и забыл.
Поэтому, принимая звонок, я должен был сначала ощутить досадное «ах, чёрт». Но этого не случилось. Я понимал, что нужно оправдываться перед разозлённым собеседником, но чувства, как и иссохшее сердце, стали какими-то безжизненными. Пространство, вырезанное ножницами, всё ещё хранило в себе прошлое, и, стоя там, я, возможно, на мгновение остановил настоящее.
В ответ — ни звука. Я помедлил и добавил:
На этот раз ответ не заставил себя ждать. Холод исчез, и в голосе послышалось удивление: «Подожди». И связь оборвалась. Сжимая телефон в руке, я на этот раз послушно остался стоять на месте, дожидаясь его. Мне идти было некуда. Но просто стоять без дела было скучно. Время тянулось медленно, тело само собой начинало двигаться. А когда я очнулся, время уже прошло.
В этом пространстве, казалось, даже моё время вырезали ножницами — я впервые повернул голову, услышав шаги за спиной. Только увидев того типа, я понял, что после окончания разговора прошло уже немало времени. Он подошёл ближе, медленно огляделся вокруг и спросил:
— Это то место, которое я должен был увидеть?
Вместо ответа я указал на старый обветшалый многоквартирный дом неподалёку:
— Я жил там, на четвёртом этаже.
Он мельком глянул туда и скучающим голосом спросил:
— Да. Около двух лет. Пока этот гад не утащил деньги и не сбежал.
Теперь я указал на столб перед нами и спокойно продолжил:
— Здесь моего брата ударили ножом, и он умер.
— Я стоял на этом месте, а кто-то с ножом напал со спины, так что я не видел.
Снова посмотрев вперёд, я заговорил. Мой голос звучал так, будто я читал книгу:
— Нож, которым нанесли удар, был очень большим. Кухонный нож длиннее ладони — его лезвие вошло целиком. Воткнуть его одним ударом — невероятно трудно, но тот, кто бежал со спины, в ярости вонзил его с первого раза. Нож был настолько большим, что моему брату не повезло — он не задел внутренние органы. Крови было много, рана огромная, поэтому он умер ещё до приезда скорой. Наверное, он продержался всего одну-две минуты.
Но лучше бы он умер сразу от удара ножом. Я знал, что эти одна-две минуты жизни причинили ему невыносимую боль. Мой брат умирал в муках на грязном холодном цементном полу.
— Что? — пробормотал я, и его томный голос смешался с воздухом.
— Ты здесь, на месте убийства брата, впервые с тех пор?
Я подняла взгляд с чёрного асфальта.
— Просто посмотрел на маршрут автобуса. И захотелось проверить.
Проверить, стоит ли там мой брат, как во сне. Последнюю фразу я проглотил и выдал другой ответ:
— Теперь я не собираюсь плакать перед тобой.
От этих сказанных вскользь слов он впервые улыбнулся уголками губ:
— Не получится. Я ведь всегда рассчитываю на твои всхлипы и вонзаюсь под них.
Когда мы добрались до его дома, было уже за половину второго. Я плюхнулся на знакомый диван, и усталость накрыла меня, веки сами собой начали смыкаться. Но отдыхать было ещё рано. Оставалось важное завершение долгого дня — нужно было иметь дело с этим монстром, который способен держаться, спав всего несколько часов в сутки. Плюх. Он сел на другой конец дивана, где я расположился, и сухо спросил:
Я хотела переспросить, о каком методе идёт речь, но, открыв глаза и взглянув на него, сразу понял, что он имеет в виду. Когда мы ехали в «Эллис», он рассчитывал, что я найду способ снять его гнев. И, судя по всему, он ещё до встречи с Найнтином знал, почему тот хотел меня видеть. Глядя на него, который с лёгкой усмешкой смотрел на меня, я вдруг понял, что даже президент со своими подозрениями о «ветрености» казался мне сейчас более приятным собеседником.
И меня раздражало, что я должен успокаивать чужого человека из-за односторонних чувств Найн. Скорее, мне хотелось спать. «Успокаивайся сам, ублюдок» — хотел было бросить я, стремясь прилечь. Но этот протест исчез под его смеющимся голосом.
«Если нет, придётся использовать твой уже проверенный метод».
Мой метод? Я почти что-то вспоминал, как он опередил меня с объяснением.
«Как по сценарию — разорвать того сопляка на куски».
От этих слов, сказанных с лёгкостью шутки, я не улыбнулся. Потому что во всё время госпитализации у меня был один вопрос, который я не решался ему задать и держал в себе. Не желая нарушать наступившее после окончания мести спокойствие, я по-трусливому зарыл его в себе. Убил ли главу Кима тот парень? Нет, скорее он управлял из тени, чтобы всё так вышло.
Испытывая чувство, будто просыпаюсь ото сна, я пристально посмотрел на него.
«Ты знал ту женщину, что убила главу Кима, ещё до этого?»
Это был внезапный поворот темы, но он, не выказывая ни тени замешательства, легко ответил:
Может, я ошибался? Как раз, когда я подумал об этом, через паузу он продолжил:
«А вот сына той женщины я знал».
Значит, ты с самого начала знал, по какому пути тот парень попадёт в руки к главе Кима? И электрошокер в итоге тоже ты…
«Спрашивай. Я расскажу всё, что знаю».
Он беззаботно улыбнулся. Та расслабленная улыбка, которую я в последнее время часто видел на его лице, не исчезла и в этот раз. Поэтому я верю. Мне казалось, что он действительно расскажет всё. Даже если это будут истории, которые заставят меня бояться.
Было ли это просто из-за его жестокой натуры, получающей удовольствие от чужих страданий? На мгновение я усомнился. Или же потому, что это я? Как и тогда, когда я «поэтому» показал ему то место. И тут мне внезапно захотелось проверить одну вещь. Не понимает ли этот придурок меня лучше, чем я ожидал?
«Тогда скажи. Тебе не показалось странным, что я без всяких возражений переехал в твой дом?»
Спросив, я окинул взглядом интерьер шикарной квартиры, которая была мне не по статусу.
«Я до сих пор ни у кого не принимал помощи и не собирался принимать, поэтому жил в дешёвых комнатах. Но я нагло лежал в палате люкс на твои больничные и не отказался, когда ты предложил переехать к тебе. Тебе не кажется, что это не в моём характере? Как бы ты ни воздействовал на моё сердце, гордость не могла исчезнуть».
Я скривил губы и спросил с насмешкой:
«Ты, возможно, не знаешь, но я, может быть, тот самый подхалим, который без зазрения совести тратит твои деньги».
Было бы отрадно, если бы хоть на мгновение с его лица исчезла улыбка. Но этот придурок, наоборот, засветил в глазах ещё больше веселья.
«Трать. Я отпишу тебе всё своё состояние. Нет, даже лучше — так будет интереснее. Потому что даже материально я смогу привязать тебя крепче».
Он убрал улыбку и холодно добавил:
«Но ты переехал сюда не из-за этого. Теперь твоя очередь отвечать. Если бы это место было хуже твоей комнатушки — ты бы согласился?»
Когда я с горестным лицом замолчал, он произнёс своим обычным голосом:
«Тебе ведь не важно, где ты находишься. Будь то палата люкс, которую я для тебя устроил, или элитная квартира, где я живу. Ты принимаешь всё так, будто тебе всё равно...»
Его пронзительный взгляд был настолько жутким, что я чуть не отвёл глаза сам того не желая. Возможно, ещё и из-за того, что его голос стал ледяным.
«...и при этом кажется, что ты в любой момент готов легко уйти».
Я не стал отрицать. Мне было просто тяжело выдерживать его взгляд.
«Поэтому если бы у тебя действительно было желание тратить мои деньги, — он снова посмотрел на меня с безразличным видом и окинул взглядом мою одежду, — ты бы начал с себя».
Честно говоря, я был немного впечатлён. Это был проверочный вопрос, но он знал меня точно. Однако, как всегда, его слова звучали неприятно.
«Где ты вообще купил эту тряпку?»
Что этот ублюдок несёт? Мне тоже хотелось посмотреть на его одежду и ответить тем же: мол, ты что, думаешь, хорошо одеваешься? Но в его наряде не к чему было придраться. Пришлось отшучиваться другим.
«Это у тебя с глазами проблемы».
Конечно, это не сработало. Он растянул губы в горизонтальную усмешку, словно попался на крючок.
«Раз у меня проблемы с глазами — докажи, что твоя одежда не тряпка».
И как, чёрт возьми, это доказать? Разговор с ним уже окончательно разбудил меня, и я, настроившись по-боевому, уставился на него. Он, похоже, наслаждался моей реакцией и протянул ленивым голосом:
«Докажи, что ты в этой одежде для меня — самый привлекательный человек».
И затем его глаза, ставшие к тому моменту глубже, медленно скользнули по мне снизу-вверх.
«Тогда я забуду о том мелком ублюдке, который меня раздражал».
«Можешь и не пробовать. Тогда я порву твою противную тряпку и вымещу на тебе всё раздражение из-за того парня. Честно говоря, мне этот вариант нравится больше».
Почему именно в этот момент мне вспомнился совет врача не заниматься чрезмерными физическими нагрузками? Просто мне казалось, что если я сам буду усердно тренироваться — всё будет нормально, но если он пристанет ко мне, раны снова откроются и загноятся. И подтверждением этому служил его взгляд, в котором полностью читалось желание.
«Ах да, хоть и с опозданием, но поздравляю с выпиской».
От его поздравления с улыбкой у меня по спине пробежал холодок. Возможно, я слишком расслабился, потому что в палате он только прижимался ко мне каждую ночь, но ничего больше не делал. Я думал, по крайней мере, он не тронет меня, пока раны не заживут.
Я знаю. Что был по-дурацки наивен. Я на мгновение задержал взгляд на его бёдрах, когда он сидел полубоком, и задумался. Мелькнула мысль: может, отсосать ему в качестве замены? Но я сразу отбросил её. Если этот парень, который постоянно поёт о том, как хочет войти в меня, целый месяц терпел, просто лёжа рядом, и теперь собирается сорваться...
Голос у него был ленивый, но в нём словно скрывалось лезвие, направленное на меня. Я поднял глаза и ответил честно:
«Это потому, что ты сам напоролся на нож».
Из-за тебя, между прочим, раны открылись, и госпитализация затянулась. Я пару секунд сверлил его взглядом, потом нахмурился. Мне совсем не хотелось говорить то, что я собирался сказать.
Что? Я чуть не выругался вслух, но просто отвёл взгляд и добавил уже тише:
«Но перед этим я дам тебе посмотреть на меня».
Ответа не было, я мельком глянул на него — он с бесстрастным лицом пристально смотрел на меня.
Голос стал ещё тише, но он каким-то чудом расслышал и фыркнул, усмехнувшись.
«Ну да, в отеле ты сам ко мне прижимался, так что толком и не разглядел».
От его самоуверенной реплики меня слегка взбесило.
«Вот именно. Так что тебе наверняка хочется посмотреть».
Когда я нагло огрызнулся, он молча посмотрел на меня и кивнул.
Когда он так покладисто согласился, моя вспышка раздражения стала выглядеть нелепо, и я отвёл взгляд. А затем, пока он не успел ничего сказать, потребовал ответа:
«Значит, скажи, что удовлетворишься этим».
Он на мгновение опустил глаза, словно что-то вспомнил, и с зловещей улыбкой кивнул.
И затем, небрежно откинувшись на диван, приказал:
«Но тогда ты должен как следует и чётко показать, чтобы у меня встало».
Услышав «чётко показать», я почувствовал себя клоуном на сцене. Пожалуй, даже ходить по канату было бы легче.
«На всякий случай предупреждаю: даже не думай надо мной смеяться, когда будешь смотреть. Иначе я тебя правда убью».
Я специально сказал это грубо, пытаясь подавить не свойственный мне стыд. Но даже без моего предупреждения в его взгляде, устремлённом на меня, не было насмешки. Его серьёзный взгляд был ещё более неудобным. Я, словно уклоняясь, отвёл глаза и, скрестив руки, ухватился за низ рубашки. Так и стянул её через голову.
Затем вытащил руки из рукавов и, скомкав, как мяч, швырнул на пол. Моё обнажённое тело, даже если не считать марлевой повязки размером с ладонь на животе, всё ещё было в шрамах от схваток с бандой Бешеного Пса. К тому же это было не то крупное мускулистое тело, которое сейчас в моде, — скорее худощавое. По сравнению с ним я выглядел тщедушным, но мне не было стыдно. И всё же я так и не смог поднять глаз.
Я на мгновение задержал дыхание, опустил кончики пальцев правой руки на низ живота и замер. Остановив взгляд на своих пальцах, я так и остался сидеть, мысленно повторяя про себя, что здесь я один. Затем я слегка пошевелил рукой и опустил её ниже. Вскоре я ощутил холодный металл пуговицы на джинсах.
Движением большого и указательного пальцев я расстегнул пуговицу — талия стала чуть свободнее. Так и не застёгивая молнию до конца, я сделал так, чтобы передняя часть джинсов чуть больше раскрылась. Ровно настолько, чтобы было удобно засунуть руку в бельё. И просунул ладонь под плотно облегающую ткань трусов. Моя ещё мягкая плоть оказалась в руке.
Честно говоря, я не помню, когда в последний раз мастурбировал — так давно это было. Поэтому я даже подумал, что придётся поломать голову над тем, о чём же обычно думают в такие моменты, но в этом не было нужды. Даже когда я твердил себе, что я один, даже когда вокруг было настолько тихо, что казалось — оглохнешь, я всё равно ощущал присутствие парня, сидящего, напротив.
Не нужно было даже проверять — его прожигающий взгляд следил за движениями моей руки. И самого осознания, что он смотрит на меня, было достаточно. Я зафиксировал взгляд на своей груди, которая мерно вздымалась от дыхания, и начал двигать рукой. Сначала я легко сжал член в ладони и стал мять его, словно разминая.
Возможно, потому что прямо передо мной сидел именно он, мой разум сам собой стал вызывать в памяти подходящие образы. Он — обнажённый, ласкающий моё тело. Тело, прижимающееся к моей спине. Большая рука, обхватывающая мою талию и сжимающая мой член. Влажный язык и губы, сосавшие мою шею сзади.
И его горячий член, который я отчётливо чувствовал у своей спины. Он был сильно возбуждён и тёрся о моё тело. И чем сильнее он прижимался, тем крепче сжималась его рука на моём члене спереди. Я уже закрыл глаза и тёр свой член, который стал твёрдым и полностью заполнил мою ладонь.
В моей голове он прижимался бёдрами к моим ягодицам, просовывая член между ними. При каждом его резком толчке вверх скользкая головка его члена проходила по промежности и дразнила яички. Возникло щекочущее ощущение в заднице. Хотя никто на самом деле не прикасался ко мне, это щекотание стало настолько сильным, что мне стало трудно сидеть прямо.
Я выдохнул горячий воздух и обнажил свой напряжённый член, выпустив его на воздух. Отодвинув бельё, я освободил руку для движений и начал всё быстрее водить по затвердевшему стволу. Прозрачная жидкость, начавшая сочиться из головки, смазала член, сделав его скользким.
Изо рта постоянно вырывалось горячее дыхание. Крепко зажмурившись и опустив голову, я сосредоточился на члене, который всё ближе подводил меня к разрядке. Тело, которое сначала сидело прямо, теперь наполовину утонуло в диване. Верхняя часть тела, которая поначалу ощущала прохладу от снятой одежды, теперь горела — жар, поднявшийся из низа живота, разлился по всему телу.
Выдыхать горячий воздух ртом уже было недостаточно, чтобы сбить быстро растущую температуру. Но в какой-то момент мне перестало хотеться остужать разгорячённое тело. Приближаясь к пику, я ощутил, что чего-то не хватает. Нужна была более сильная стимуляция, чем просто воображение в голове. Я открыл глаза, которые до этого крепко зажмуривал, и намеренно вернулся в реальность. Вздымающаяся от дыхания грудь, рука, которая с влажными звуками шлёп-шлёп усердно мастурбирует.
Когда щекотное ощущение, скопившееся в члене, переросло в невыносимую потребность и вот-вот готово было прорваться наружу, я поднял глаза. Передо мной были чёрные блестящие глаза, не скрывающие вожделения. Встретившись взглядом с этим парнем, который смотрел на меня так, будто хотел сожрать, я через мгновение вздрогнул плечами.
Судорога за судорогой — низ живота и бёдра начали неконтролируемо дрожать вместе с оргазмом. Мутная сперма, вырвавшаяся из головки члена, разлетелась по животу и груди, стекая вниз. После ещё нескольких мелких спазмов я излил остатки спермы до конца. Однако сбившееся дыхание никак не могло успокоиться. Я опустил глаза из-за разрядки, и тут прозвучала команда:
Обессиленный, словно вся энергия ушла вместе с семяизвержением, я послушно выполнил его слова. Дыхание понемногу успокаивалось, и тело расслаблялось. Я криво повернул голову в сторону и увидел, как он медленно улыбнулся, глядя на меня. Он поднял руку, грубо развязал галстук и стянул его с шеи.
Вместо ответа я уставился на его двигающиеся руки. Он бросил галстук на пол и начал расстёгивать одну за другой пуговицы на рубашке, застёгнутой до самого горла. При каждом движении бледно-голубая ткань расходилась, открывая взгляду его крепкую грудь. Его руки спускались всё ниже и вскоре добрались до последней пуговицы на подоле рубашки, которую он вытащил из брюк. Однако полностью распахнутая рубашка обнажила не только его голую грудь.
Под расстёгнутым ремнём и пряжкой брюк отчётливо выпирал внушительный бугор.
Я поднял глаза на его вопрос, прозвучавший со смешинкой, и он поторопил меня:
Вместо ответа я снова опустил взгляд туда, откуда доносились звуки. *Вжи-и-ик.* Молния на брюках была спущена до конца. Сквозь тонкую ткань трусов отчётливо проступала крупная форма его члена.
— Я, кстати, на всякий случай спрашиваю…
Я рассеянно поднял глаза и, протянув руку, вытащил несколько салфеток со стола. Когда я вытирал сперму с груди, раздался его вопрос:
— Ты когда-нибудь показывал кому-нибудь, как дрочишь? Ну, например, Сон Мёнсину?
На последних словах, когда я уже заканчивал вытирать грудь, при упоминании этого имени я слегка нахмурился.
— Нет. С какой стати мне показывать кому-то такую позорную вещь?
Бросив это с раздражением, он усмехнулся — хм — и криво улыбнулся.
Я скомкал использованную салфетку в руке и аккуратно положил её на край стола. Надо будет не забыть потом выбросить в мусорку. Проверив взглядом, где она лежит, я спросил:
— Везение, что ты до сих пор дышишь.
Я повернул голову и посмотрел на него — он мягко улыбался, чуть склонив голову набок. Осознав, что он имел в виду Мёнсина, я на мгновение потерял дар речи. Смерть и жизнь, о которых он говорил, больше не звучали для меня как шутка. Однако сам он, будто речь шла о какой-то пустяковой погоде, небрежно закинул одну руку на спинку дивана. И, усевшись с царственной надменностью, указал подбородком на пространство между своих ног.
Похоже, я нахмурился — сразу же, потому что на его лице, обращённом ко мне, расплылась ещё более широкая улыбка.
— Отсосать мне предложил ты сам. А если нет — я ведь уже встал, так что теперь могу взяться за дело сам?
При этих словах я натянул трусы обратно и поднялся. Да, не будет вреда послушаться того, кто называет себя врачом. Но даже когда я опустился на колени перед ним, тело не слушалось. Тогда он взял инициативу в свои руки. Его рука поднялась над моей головой и мягко скользнула вниз, к уху.
Я мельком взглянул на него и, как он и сказал, подвинулся ближе к его ногам. Его бедро коснулось моей руки, и я естественным образом положил ладонь на него. Под тканью костюмных брюк чувствовались упругие мышцы. Другой рукой я дотронулся до его центра. Когда моя рука коснулась его члена, всё ещё запертого в трусах и сильно набухшего, жар передался в мою ладонь. У меня невольно пересохло в горле, и я сглотнул. Проведя рукой по ткани несколько раз, парень, который до этого гладил меня по голове, скомандовал:
— Спусти трусы и возьми в руку.
Трусы, уже натянутые до предела из-за увеличившегося члена, легко соскользнули, стоило лишь слегка потянуть их рукой. Прямо передо мной открылся его член — крупнее моего. В руке я ощутил под гладкой плотью горячую и твёрдую похоть. Другой размер, не такой, как у меня, который я только что сжимал, не сразу привыкался к руке, и я на мгновение просто замер, сжимая его в ладони. Тут раздался низкий, мягкий голос:
— Так и держи, а сверху проведи языком.
Я слегка наклонил голову. Из-за близкого расстояния мне не пришлось сильно нагибаться — головка члена была уже на расстоянии губ. Сначала я несмело высунул язык и слегка провёл по тёмно-багровой головке. Напряжённый от эрекции округлый затылок оказался на удивление гладким и нежным на ощупь. Я вытянул язык чуть дальше и стал круговыми движениями облизывать головку. Она была такой толщины, что, чтобы взять её в рот, пришлось бы широко раскрыть рот, и я не сразу решился засунуть её внутрь.
Вместо этого я, словно облизывая мороженое, водил языком туда-сюда, и в награду рука, коснувшаяся моей головы, погладила меня возле уха. Продолжая пользоваться только языком, я медленно начал двигать рукой. Сжимая ствол, я проводил вверх-вниз — и член подрагивал в моей ладони. Мысль о том, что он может стать ещё больше, заставила меня остановиться как раз в тот момент, когда я приоткрыл губы, чтобы втянуть головку. Но рука, заметившая моё колебание, надавила мне на затылок.
Голос стал ещё ниже, прозвучал приказ, и от нажатия на голову мне ничего не оставалось, кроме как широко раскрыть рот. Головка члена уже блестела от моей слюны, так что, когда я взял её в рот, неприятного трения не было. Я сложил губы так, чтобы не задеть зубами, и проглотил. Ощущение было такое, будто рот наполнился до отказа, но по тому, что оставалось в руке, я понял, что внутрь вошла только головка. Я старался взять глубже и какое-то время просто держал её во рту, словно сосал леденец. А когда почувствовал, что привык, я сжал губами член, который держал во рту. В тот же миг я ощутил, как он затаил дыхание — ах. Вскоре рука, которая гладила мою голову, напряглась, и в ухо донёсся голос, уже лишённый прежней мягкости:
Я повиновался его приказу, опуская голову ниже, чтобы глубже взять его член в рот, но наполовину это уже было не по моей воле. Рука, которая до этого мягко гладила меня по голове, превратилась в управляющую — она давила на затылок, не давая мне поднять голову, и заставляла оставаться в таком положении долгое время.
Чем длиннее был член, проникавший в моё горло, до боли в челюсти, тем глубже я утыкалась носом в его пах. Слабый мужской запах проникал в ноздри и заполнял меня изнутри, напоминая о том, что я зарылась лицом между ног самца и сосу его член. Однако на запах у меня не было времени обращать внимание.
Слюна, долго стекавшая из приоткрытого рта, увлажняла его член, и моя рука, сжимавшая его снизу, тоже промокла насквозь. С какого-то момента темп, с которым он прижимал мою голову, участился, и я начала двигаться в такт с ним. Хотя я всё ещё держала рукой нижнюю часть и двигала ею вверх-вниз, во рту оставалась больше половины того, что я не могла вместить.
И без того проникающая часть всё глубже вонзалась в горло, и одного лишь хриплого дыхания уже не хватало. Но рука, сжимавшая мою голову, не отпускала. Полностью набухший, достигший своего истинного размера огромный член начал двигаться помимо моей воли. В какой-то момент он сам начал вбивать его мне в рот.
Даже от боли, когда казалось, что вот-вот вырвет, я не могла вырваться из-за руки, вцепившейся в мои волосы.
Твёрдая плоть, врывавшаяся в рот, словно терзая его изнутри, заполняла меня так, что, казалось, вот-вот задушит. Но он, с силой толкаясь бёдрами, с хриплым дыханием бросал мне нежеланные похвалы.
— Хаа… Чёрт, просто сносит крышу.
Если бы я убрала руку, сжимавшую ствол, то и эта часть вошла бы в рот, поэтому я сжала её ещё крепче, словно вцепившись мёртвой хваткой. Другой рукой я ухватилась за его бедро, пытаясь удержать своё тело, которое качалось помимо моей воли. Но его тело, двигавшее бёдрами в такт толчкам, сотрясалось не меньше моего.
— Блять, хаа… Соси глубже. Ты ведь можешь.
Дыхание подступило к самому горлу. Лицо пылало, будто вот-вот лопнет от жара, а член, вгоняемый уже в самое горло, вызывал ощущение, что я вот-вот задохнусь. От бешеного темпа меня бездумно мотало из стороны в сторону, и я сама удивлялась, что до сих пор не упала. В ушах, желавших лишь одного — чтобы это поскорее кончилось, вместе с его хриплым дыханием прозвучало моё имя.
— Хых, хых, Ли Юхан, Ли Юхан...
И в тот момент, когда рука, сжимавшая мою голову, с силой придавила меня вниз, до боли, из кончика члена, всё ещё находившегося во рту, хлынула солоноватая на вкус жидкость. Кашель, кашель. Несколько раз, обильно изливаясь, она насильно затекала в рот, и я, сжав зубы на его члене, сильно прищурилась. Тело его, содрогавшееся короткими судорогами в момент семяизвержения, наконец успокоилось, но он не отпускал мою голову. Причина была проста.
Блять. И онемевший до боли в челюсти, и лицо, наверняка покрасневшее до безобразия, — всё отошло на второй план перед его единственным словом. В душе хотелось плюнуть ему прямо в лицо, но из-за члена, всё ещё не вынутого изо рта, мне не оставалось ничего иного, кроме как проглотить это.
Прежде чем спуститься в горло, у корня языка снова резко ударил солоноватый привкус, и я невольно нахмурился. Только тогда он ослабил хватку, позволяя моей голове подняться. Как только член вышел изо рта вместе со слюной, я вдохнул и тут же выплюнул кашель.
Осипшим голосом выругалась и вытерла губы рукой. Смахнула слюну, что нитью тянулась от кончика его только что извлечённого члена, и подняла взгляд, полный желания убить. Сразу же встретилась с бесстрастным лицом, смотревшим на меня сверху вниз. Он ослабленной рукой мягко погладил меня по затылку.
Я мотнула головой, стряхивая его руку. Это кто же, интересно, кончил мне в рот и бормотал, как хорошо, если я так себе сосу? Еле сдерживая все ругательства, какие только знал, я выплюнул лишь одно.
— «Психопат, мать твою. Что ты задумал, так в меня вколачиваясь?»
Но в его глазах, расслабленных от удовольствия, танцевала улыбка.
«Те, что были до тебя, наоборот, любили это. Была одна — намного мельче тебя, но и та заглатывала всё до конца. А вот такого, как ты, кто только неуклюже держит во рту, я не встречал».
«Тогда иди к таким и делай...»
«Но даже так лучше всего было именно с тобой».
Он наклонился и приблизил своё лицо к моему. Я всё ещё хмурился, но он не переставал улыбаться. Даже глаза выгибал полумесяцем. С таким видом, будто сходил с ума от наслаждения.
«Бля, ты меня довёл до того, что я готов был выть».
Вот как? А я ведь чуть реально не подох. Слова, готовые сорваться с губ, застыли, когда он продолжил:
«Так что, думаю, я смогу потерпеть. Как ни жаль, но до тех пор, пока твои раны не заживут, каждую ночь буду довольствоваться вот этим».
Глядя в его смеющиеся глаза, я наконец понял истинный смысл. Проклятый ублюдок. Он специально засаживал глубже, чтобы я больше никогда не смог этого делать. И пока я был в шоке, он начал целовать меня. Снова схватив меня за затылок.
Следующий день после худшего первого дня после выписки из больницы тоже не радовал настроением. Он, уходя на работу раньше меня, улыбнулся и сказал:
Я сидел на диване, перелистывая другой, ещё не разорванный сценарий, и бросил в ответ одно слово: я задержусь. Но он, заметно приподнятый после вчерашнего, легко пропустил мою колкость мимо ушей.
И только после того, как схватил меня за лицо и поцеловал, несмотря на моё сопротивление, он наконец исчез. После этого я ещё долго не мог сосредоточиться на сценарии, мучаясь от боли в голове. Честно говоря, когда я въезжал в его дом, я ожидал, что мы окажемся в постели. Я просто не представлял, насколько велико его желание.
Проблема была в том, что так моё тело долго не протянет. Я приподнял одежду и посмотрел на живот. Рана, с которой я снял повязку утром во время душа, всё ещё была красной и бугристой от свежих швов. Я снова перевёл взгляд на сценарий, лежавший рядом. Одна из причин, по которой я хотел поберечь себя, — это прослушивание.
Не знаю, действительно ли исчезла моя страсть к актёрскому мастерству, уступив место мести, но я очень хотел сделать это хорошо. Я хотел заставить замолчать тех, кто пытается протащить своих протеже на роль. Чтобы режиссёр Чон почувствовал, что не ошибся, выбрав меня.
Возможно, это просто накопившаяся за пять лет подавленная жажда победы. Судя по тому, как я уже привычно сдерживаю волнение и обдумываю, что нужно сделать, — это так. Чтобы в полной мере насладиться радостью победы, сейчас нужно сохранять холодную голову. А значит, чтобы сосредоточиться на прослушивании, главное — избавиться от этого психопата?
Я снова перевел взгляд на шрам на животе. Слегка надавил на него пальцем. Особенно больно не было. Если раз в три дня, может, и ничего. Но он вряд ли станет послушно ждать. Чёрт.
В этот момент в голову пришла одна мысль. Сам не знаю почему, но всплыли те слова, которые я сказал президенту Элис, когда он записывал наш разговор. Тогда я выкрутился, чтобы остановить его, и это оправдание вдруг всплыло у меня в голове:
— Я тоже хочу увидеть его радостное лицо, когда признаюсь ему наедине.
Конечно, это была неправда, и сейчас я так не думаю. Не верю, что он обрадуется моему признанию. Даже если я сделаю этот неловкий и нелепый шаг, он, скорее всего, просто фыркнет: «А разве не очевидно?», и с презрением отмахнётся.
Поэтому ясно, что это не годится в качестве условия для сделки, но мысль не выходила из головы. Внезапно стало досадно, и я решил отложить раздумья. Потом что-нибудь придёт в голову. Решив так, я сосредоточился на том, чтобы использовать время в его отсутствие для подготовки к прослушиванию. И первым делом позвонил своему менеджеру, чтобы раздобыть номер нужного мне человека.
— Главная роль в фильме режиссёра Чона? А, Хёнджун. Подожди-ка.
Как и следовало ожидать от человека, который легко сходится с людьми, он сразу же назвал меня по имени. Вскоре послышался звук перелистывания блокнота, и он продиктовал номер. Пока я записывал, он с недоумением спросил:
Мне нужно было кое о чём его попросить, но из-за вероятности отказа я не стал вдаваться в подробности.
— Просто. Он же раньше говорил, чтобы я пришёл посмотреть его театральную постановку.
— А, ну да. Хёнджун хорошо играет, так что тебе будет полезно посмотреть. Но, Тхэмин…
Он назвал моё имя с запинкой, и я, уже собиравшийся положить трубку, ответил:
— Слушай, а вчера… в репетиционной комнате ничего не случилось?
Естественно, я сразу вспомнил ту троицу старших, но сделал вид, что не понимаю.
— М-м, да? Нет, просто руководитель Пак сказал, что поступила просьба запретить тебе вход в репетиционную. Но просители — довольно известные лица...
Я едва сдержал смех. Это же всё те близнецы — Мёнсин и его брат.
— Тем лучше. Мне туда больше и не нужно.
На его переспрос я коротко объяснил:
— Я теперь буду репетировать в другом месте.
— ...У одного знакомого старшего.
Если бы Ян Хёнджун, главный актёр того фильма, отказал мне, я действительно собирался репетировать просто в доме этого психа. Но когда я попросил его по телефону, он так легко согласился. Судя, по его словам, «Сначала приходи сюда!», у него, похоже, были условия. Я отправился в малый театр, где несколько дней назад начался новый спектакль.
Спектакль, видимо, начинался после обеда, так что в полдень внутри было тихо. Увидев меня, он сразу провёл за сцену. В отличие от аккуратной сцены, там торчали голые деревянные балки, были свалены театральные реквизиты и всякие вещи — он указал мне на один стул. Сам уселся на ящик высотой по колено и сразу перешёл к делу.
Я кивнул, и он, словно найдя в этом что-то забавное, довольно улыбнулся. Я мельком взглянул в сторону, которая меня беспокоила с тех пор, как я сел. Задник сцены не имел отдельной двери, так что проходящие мимо люди могли нас видеть. Дверь, похожая на кабинет в дальнем углу, была слегка приоткрыта. И оттуда несколько человек украдкой поглядывали на меня.
От восхищённого возгласа Хёнджуна я снова перевел взгляд на него. Он смотрел на переданный мной сценарий драмы и даже тихонько присвистнул.
— Ого, похоже, режиссёр Чон действительно высоко ценит Тхэмин. Впрочем, оно и понятно.
«Оно и понятно» — что это значит? Просто «для новичка ты сыграл неплохо»?
— Ха-ха. Это был комплимент, так что улыбнись.
Он хлопнул меня по руке, поскольку я молчал, и снова опустил взгляд в сценарий.
— То есть ты идёшь на прослушивание. Хм, боишься провалиться?
Он удивлённо поднял глаза. Я, наоборот, посмотрел на него с недоумением, потому что вопрос был задан неправильно.
— Я боюсь не справиться как следует.
— ...То есть если всё сделать правильно, то провала не будет?
Но на мой очевидный ответ он смотрел на меня, моргая, какое-то время. Сзади по-прежнему чувствовались взгляды нескольких человек, следящих за нами. Тогда он медленно произнёс одно слово:
— Но называть это уверенностью как-то странно.
И, видя, что он ждёт объяснений, мне пришлось открыть рот. Это не могло быть уверенностью.
— Я играю не так давно, поэтому не могу точно оценить свой уровень. Естественно, мне остаётся только доверять мнению других.
А если это режиссёр, который лично управляет актёрами, то тем более. Если режиссёр Чон говорит, что я подхожу, — мне остаётся лишь доверять его решению. Всё, что нужно — не ошибиться и показать всё, на что способен. На лице Хёнджуна медленно расплылась улыбка. Не та лёгкая улыбка, что была с самого начала, а словно наполненная каким-то смыслом.
— Возможно, ты действительно станешь актёром, который умеет играть.
Сказав это почти как бы про себя, он бросил на меня тёплый взгляд.
— Я тебе рассказывал? Телевизионная сфера — это место, где просто ради желания играть ты никогда не получишь того, чего хочешь.
Я покачал головой, и он на мгновение уставился в пустоту, будто вспоминая прошлое.
— Я всегда был в театре, но однажды попытался пробиться и в драму. Всё-таки здесь, кроме самоудовлетворения от игры, кормиться тяжело. Но уже через месяц я понял: это место не для таких, как я. Там актёрская игра — лишь средство для достижения других целей.
И затем он произнёс то, чего хотят другие:
— Популярность, деньги, слава. Если бы и у меня их не было, я бы не был человеком. Но я не мог позволить им стать более важной целью, чем сама игра. Забавно, но даже те, кто начинал, как я, с чистой любви к актёрству, в итоге начинали ставить деньги и популярность выше. Поэтому там — поле боя. Если есть хорошая роль, можно использовать любые средства, чтобы её заполучить, и никто тебя не осудит. Выходя оттуда, я подумал: если ты достаточно силён, чтобы отбить любые подножки, и при этом равнодушен ко всему, кроме самой игры, — возможно, у тебя есть шанс на успех.
Закончив говорить, он указал пальцем на меня.
Это были не самые приятные слова, поэтому я холодно бросил:
Но он, словно и не слышал моих слов, только усмехнулся.
— В этом смысле я помогу тебе. Ты ведь говорил, что не знаешь, какими чувствами лучше всего играть?
— Хм, я знаю один способ — это выяснить. Хочешь?
На его лице заиграла озорная улыбка, поэтому на этот раз я не кивнул. Как и следовало ожидать, он сделал одно предложение:
— До прослушивания я буду каждый день помогать тебе этим методом. Но взамен выйди на сцену в нашем спектакле всего на одну неделю.
От его предложения я сначала растерялся, но роль, которую мне предстояло сыграть в театре, была всего на три строчки текста.
— Студент, который играл эту роль, попал в аварию и больше не может выйти. Там всего три строчки текста. Справишься, даже если начнёшь сегодня?
При слове «сегодня» его глаза особенно загорелись, но я счёл, что это невысокая плата за помощь, и согласился. Проблема была в том, что, услышав мой ответ, он тут же побежал в кабинет. И оттуда донёсся его восторженный голос, обращённый к тем, кто наблюдал за мной:
— Ха-ха, она сказал, что начнёт сегодня! Ну что, как вам? Будете спорить?
Выходит, я был предметом спора — смогу ли я не ошибиться в своём первом выходе на сцену или нет. Я долго вглядывался в сценарий, который Хёнджун дал мне позже. Раз уж они спорили на эту тему, я был уверен, что эти три строчки полны какого-то заковыристого текста.
Но нет. Текст был обычным. Роль не требовала какой-то особой игры. Мне предстояло играть часового, который стоит в углу сцены, а когда подходит актёр, говорит ему, что это военная зона, и просит уйти. Вот и всё.
Сначала я подумал, что мне неправильно сказали. Но оказалось, нет. Всё вторую половину дня я заучивал эти три строчки и репетировал, и меня начало это раздражать. Неужели они думали, что я настолько глуп, что не смогу запомнить три строчки? И вот я стоял за кулисами, когда до начала спектакля оставалось совсем немного.
Я уже был в подготовленной военной форме, держала бутафорский автомат, и грим был нанесён заранее. Моё появление было в начале второго акта, так что сразу выходить не нужно было. Но даже в этой суете за мной следило множество глаз, и один из них обратился ко мне с немного подозрительным тоном:
— Вы уверены, что начали заниматься актёрством всего несколько месяцев назад?
Тут же другой человек спросил:
— И театр для вас тоже впервые?
Что они хотят выяснить? Я поднял взгляд и посмотрел прямо в глаза собеседнику.
Видимо, мой голос прозвучал холодно, потому что он слегка растерялся и отвернулся.
— А, ну ладно. Тогда всё в порядке.
Что значит «всё в порядке»? На этот раз я сам пристально оглядел людей. Все, кто до этого так внимательно на меня смотрели, теперь отводили взгляд. Тут мне стало немного подозрительно. Я снова посмотрела на сценарий, лежащий рядом. Казалось, в нём есть какой-то подвох. Но я понял, в чём подвох, только когда уже вышел на сцену во втором акте.
Сначала сцена казалась тесной, но, когда занавес поднялся и я вышел на неё, зрительный зал показался заполненным тысячами людей. На самом деле там было всего около ста человек, но давление от их взглядов, устремлённых на меня, было огромным. К тому же слабый свет, направленный только на меня, усиливал это ощущение. Я намеренно выбрал одну точку и зафиксировал на ней взгляд. Вдруг мне показалось удивительным, что Хансу боится механических глаз больше, чем человеческих взглядов. Похоже, небольшая посторонняя мысль помогла мне снять напряжение.
На сцену вышли двое актёров, с которыми мне предстояло играть. Они тяжело дышали, будто только что поднялись на гору, и произносили свои реплики. Они находились на противоположном конце сцены, ещё далеко от меня. Когда они подойдут ко мне, я начну свою реплику. Как мы и репетировали, они долго вели нелепую перепалку. В зале несколько раз раздавался смех. Но я не должен был смотреть на них. Стоя как манекен, я уставился в одну точку в зрительном зале, и тут раздался звук, которого я ждал.
Они, отвернувшись друг от друга с надутыми лицами, начали двигаться. Ещё несколько шагов. Я следил за ними и резко вытянул дуло автомата вперёд.
От моего возгласа они вздрогнули и прижались друг к другу.
— Сюда нельзя входить посторонним. Вся эта территория...
Дальше по сценарию должна была быть фраза, что это военная зона и они должны немедленно вернуться. Тогда они, бормоча, что заблудились, но я снова направляю на них автомат, приказываю уйти — и ухожу. Но прежде чем я успел закончить свою реплику, один из них недовольно крикнул:
— Дорога, по которой мы пришли, завалена из-за обвала! Просто пропустите нас!
Этой реплики в сценарии не было. К тому же она не совпадала с моей следующей репликой. Раз дорога завалена, я не мог сказать им «возвращайтесь». Всего на мгновение — возможно, на одну-две секунды — для меня мир остановился, будто время замерло, а голова опустела и побелела.
Нужно было что-то делать. Если бы не голос, кричавший изнутри, я, возможно, так и стоял бы, как дурак. Но, видимо, из-за того, что я постоянно отрабатывал движение с пистолетом, рука сама собой двинулась, и дуло нацелилось на двоих. То, что я пошевелился, очень помогло мне. Голова всё ещё была застывшей, но, глядя в глаза двух актёров, которые пристально смотрели на меня, изо рта сами собой вырвались холодные слова:
От внезапно вырвавшейся искренности двое передо мной на мгновение вздрогнули. Я, выдержав паузу, продолжил жёстким, по-военному, тоном:
— Не врите. Мы не получали информации о том, что этот путь перекрыт. Даже если вы так скажете, мы не пропустим вас, так что немедленно возвращайтесь.
И когда я ещё сильнее вытянул дуло вперёд, они испуганно вскрикнули:
После окончания спектакля за кулисье разделилось на две группы. Те, кто с мрачными лицами разбирал декорации, и те, кто от радости был готов уши разорвать. Проблема в том, что первых было большинство, а вторых — всего двое. Если добавить сюда ещё и меня, который думал, не сошли ли они с ума, то получится три группы. Неужели все с ума посходили? Что бы они делали, если бы я не смог ничего сказать и провалил спектакль? Но тут я вспомнил, что это актёры, привыкшие играть в реальном времени и мгновенно решать проблемы на ходу.
— Ну-ка, ну-ка, давайте-ка выкладывайте.
Ян Хёнджун, тот самый, что был в приподнятом настроении, подошёл к людям с кислыми лицами и потребовал. Я прищурившись наблюдал за тем, как он в открытую, прямо передо мной — объектом пари, собирает деньги. Может, потребовать себе треть? Когда в руке Хёнджуна стало скапливаться всё больше десятитысячных купюр, другой, тоже радостный, человек пробормотал рядом со мной.
Я повернул голову и увидел актрису, которая появилась сразу после окончания спектакля. Та самая, что играла мою коллегу по работе в фильме, — она не участвовала в этой пьесе, но пришла специально. По тому, как она с довольно-таки довольным видом уставилась на деньги, я понял, зачем. Она, видимо, была знакома с другими актёрами и требовала даже наглее, чем Хёнджун:
— Не прячь, давай выкладывай всё. Хёнджун, проверь у него задний карман.
Один из тех, кто упирался, говоря, что денег больше нет, широко раскрыл глаза и закричал:
— Ой, кто тут мошенник? Это всё вы сами не умеете людей различать. Ага, нашлось в заднем кармане.
Хёнджун нашёл остальные деньги и аккуратно сложил их в руке. Некоторое время раздавались жалобы тех, у кого забрали выигрыш, но они поутихли, когда Хёнджун пообещал угостить всех обедом. И только тогда все начали расходиться, чтобы заняться уборкой. Большинство ещё не сняло грим, поэтому они гурьбой повалили в тесную гримёрку. Но что удивительно — каждый из проходящих мимо обращался ко мне хоть с парой слов. В отличие от того, как до спектакля они лишь мельком поглядывали и не заговаривали, теперь они улыбались или говорили по-дружески.
— Говорили, что впервые? Просто зашибись.
И так далее. Неожиданные похвалы лились из уст даже тех, у кого только что вытянули деньги. Ни следа от недавних жалоб и возмущений — осталось только приятное настроение от того, что спектакль благополучно завершился. Гул голосов. Обсуждали, как прошёл сегодняшний день, что приходил зритель, который уже был раньше, и тому подобное. Вскоре тема сменилась, и за кулисами остались только я и те двое, что выиграли деньги. Ян Хёнджун, с довольным видом пересчитав выручку, разделил её ровно пополам и протянул половину актрисе. Правда, перед этим он незаметно утащил ещё несколько десятитысячных купюр.
— Это плата за то, что я по телефону подогнал тебе знакомство.
Она крикнула, что он ворюга, но безо всякого недовольства приняла деньги и повернулась ко мне.
— Тхэмин-сси, как-нибудь я угощу тебя обедом.
Глядя на её игривую улыбку, я сам не заметил, как стал пытаться отыскать в ней образ из фильма. Хотя прошло уже несколько недель с тех пор, как я видел ту картину, но ярче всего в памяти врезалось её искажённое плачем лицо в финале. Полное печали и какой-то непонятной горечи.
Крупным планом, заполнявшее весь экран лицо — те слёзы были настоящими. По крайней мере, мне так показалось. Всего две сцены. И всё же она стала самым запоминающимся персонажем в том фильме. Пока я вспоминал её игру, она, видимо, тоже подумала о той картине.
— Кстати, Тхэмин-сси. Должно быть, приятно, что твой первый фильм так удачно складывается.
— Но он ведь ещё даже не вышел в прокат.
Я переспросил, мол, с чего ты взяла, и она широко распахнула глаза.
— А? Ты не знаешь? Фильм режиссёра Чона отобрали на престижный кинофестиваль.
А, это. Я смутно припомнил, что он упоминал об этом, когда заходил в больничную палату, и кивнул. Тогда она поспешила пояснить:
— К сожалению, это не главный приз, но он считается одним из главных претендентов на награду в номинации для новичков. В одной из газет его поставили выше всех среди конкурентов по оценкам, да и один из членов жюри отозвался о нём с восторгом.
— Понимаешь? Он может получить награду!
И что с того? Мне хотелось спросить в ответ. Я, конечно, не особо разбираюсь, но разве это не главный приз? Однако моё безразличие, судя по всему, повергло её в отчаяние.
— Ах, как скучно! Хёнджун, ты должен был поехать с режиссёром во Францию, сделать снимок и — бац! — в газету. Вот видишь, все ведь не знают. Но даже так, Тхэмин-сси, похоже, не особо радуется, даже несмотря на то, что это его фильм. Твоя девушка не жалуется, что с тобой скучно?
Вопрос-то пустяковый, но в голову вдруг полез тот придурок, и я на мгновение замялся с ответом. Тогда она с лёгкой улыбкой спросила:
— О? Ты не говоришь «нет». Значит, у Тхэмин-сси есть девушка.
Я запоздало отрицал, но она не поверила. Наоборот, заинтересовалась:
— Всё нормально, я никому не расскажу. Просто интересно, что она за тип.
Когда я сжал губы, словно раковина, она, сдерживая смех, как взрослый, дразнящий ребёнка, отвернулась:
И, весело помахав мне рукой, скрылась там же, куда до этого ушли актёры. После того как она ушла, Хёнджун прислонился задом к ящику и горько усмехнулся:
— И правда, надо было с режиссёром Чоном поехать во Францию и сфотографироваться так, чтобы лицо было видно.
Значит, Чон-продюсер во Францию уехал. Ага, вот поэтому кастинг, видимо, и задержался, — предположил я, глядя на него, который вдруг стал серьёзным. Тогда он, словно ему стало неловко, быстро отвёл взгляд.
— Ну, я тоже не против стать известным.
— Тогда, возможно, зрителей на спектакли станет больше. Но я сегодня удивился, да? Ты ведь тоже удивился, когда текст внезапно поменялся?
Конечно, удивился. Я уже хотел было ответить, но он заговорил первым.
— Хотя мы сами удивились ещё больше, потому что ты выглядел так, будто ни капли не растерялся.
— Угу, я так и думал. Но важно то, как ты реагируешь в момент растерянности. Это называется находчивостью, да? Актёры думают, что достаточно просто выучить текст по сценарию и отыграть, но нужна и импровизация. В театре ведь всегда живая ситуация, и может случиться что угодно — поэтому так говорят. Или, можно сказать, воображение? Важно погрузиться в роль настолько, чтобы даже в нештатной ситуации ты мог говорить от лица персонажа. Текст неожиданно поменялся, и мы ещё на тебя пари ставили — тебе, наверное, обидно, но ты не принимай близко к сердцу. У нас такой обычай — так разыгрывать новичков.
Объяснение было хорошим, но я не настолько наивен, чтобы растрогаться. В конце концов, цель этого пари, похоже, была просто заработать деньги. Когда я остро взглянул на его карман, куда он спрятал выигрыш, он кашлянул и сменил тему:
— Кхм-кхм, ну, плата за обучение получена. Может, перейдём к тому, что тебя интересует? Ты ведь говорил, что не знаешь, насколько точно нужно прочувствовать эмоциональную линию персонажа?
— Общий характер и атмосфера уже более-менее ясны?
— Да, — ответил я и продолжил:
— Направление, в каком двигаться, я понимаю. Но чего-то тонко не хватает. Даже если понемногу пробую менять, не могу быть уверен, что правильно.
Задумчиво хмыкнув, он на мгновение задумался, а затем на его губах заиграла улыбка — видимо, ему что-то пришло в голову. При виде этой улыбки у меня на душе немного полегчало. Появилось чувство, что то, что он сейчас скажет, идеально решит мою проблему.
— Хорошо. Сейчас я научу тебя одному способу. Хорошему способу найти правильный ответ.
Оттого что я весь день думал только о сценарии, я, ожидая придурка на диване, уснул и во сне увидел драму, которую ещё не снимал. Как и в театре, где реплики партнёра внезапно изменились, в драме случилось то же самое.
Все отвечали совершенно незнакомыми словами, а я изо всех сил пытался на ходу придумывать ответы. Все как ни в чём не бывало погружались в роли и сами сочиняли текст, только я один чувствовал себя неловко. И всё же, стиснув зубы, я старался не показывать растерянности и выдавал реплики. Но чем больше я так делал, тем более нелепые вещи говорил партнёр. Чёрт, давай посмотрим, кто кого…
Тело качнулось. Съёмочная площадка, где я играл, в мгновение ока провалилась под пол, и я, весь напряжённый, распахнул глаза. И тут же понял, что моё тело действительно падает вниз. Я испуганно дёрнулся, но в тот же миг моё тело коснулось мягкого матраса. И только когда руки придурка, опустившего меня на кровать, убрались, я наконец смог прийти в себя. Приподнявшись, я услышал, как подо мной зашелестела нежная ткань постельного белья.
Я вытянул руки назад, приподнявшись наполовину, и поднял голову. Тот, кто опустил меня на кровать, уже снял пиджак. В комнату проникал только свет из гостиной через открытую дверь, так что видно было не очень хорошо, но я видел, как он поднял руку и начал ослаблять галстук. Я нахмурился и вместо ответа сказал совсем другое:
Голос, только что проснувшийся, звучал глухо и низко, но моё недовольство было очевидно. Однако он лишь усмехнулся:
То, что ты поднял меня и уложил на кровать. Причём не взвалил на спину, а подхватил обеими руками снизу. Как мужчине, мне было стыдно. Пусть он и крупнее меня, но сколько я вешу — неужели меня так легко поднимать?
— Мог бы просто оставить спать на диване или, на худой конец, разбудить пинком.
Только не поднимать меня на руках, как ребёнка. Главная мысль так и не была высказана, но он не мог не понять. Однако он, словно специально дразнясь, переспросил:
— Мне не нравится ни то, ни другое. А тебе что не так?
Ах ты... Я приподнялся чуть выше и грубо провёл рукой по волосам.
— Не переноси меня на руках, — наконец бросил я и поднял глаза.
Галстук, который он стягивал с шеи, тихо шуршал, касаясь рубашки. В полумраке длинная полоса ткани в его руке казалась хлыстом. Он опустил руку, всё ещё держа галстук за конец, а другой начал расстёгивать пуговицы на рубашке одну за другой. Интересно, он левша? — подумал я, и в тот же миг послышался его ленивый голос.
— А, это. Не волнуйся. Я и сам в следующий раз не собираюсь тебя переносить. Просто не сдержусь и сразу навалюсь.
В глазах, уже привыкших к темноте, проступило его улыбающееся лицо. Он уронил галстук и протянул руку ко мне.
Рука коснулась моего лица, мягко погладила щёку и скользнула к затылку. Тепло, исходившее от его пальцев, было приятнее, чем я ожидал, и я упустил момент, чтобы ответить на его второй вопрос. Вообще-то я не ждал его. Получив сообщение «Я задержусь», я с облегчением выдохнул и просто читал сценарий на диване. Мне просто не хотелось ложиться в пустую кровать. Не знаю, сколько я проспал, но уснул точно после полуночи. Который сейчас час?
— Из-за того, что кастинг приближается, набежали всякие ненужные встречи. Ко мне лезут через все возможные связи, так что от некоторых я не могу отказаться.
Придурок медленно пояснял, кончиками пальцев поглаживая мою мочку уха. Тем временем сквозь расстёгнутую рубашку проглядывала его обнажённая кожа. Хотя было темно, я уже знал его подтянутое, мускулистое тело и мог мысленно его воспроизвести. Мне стало неловко смотреть на его голый торс, и я нарочно сосредоточился на его лице.
— Главной — тоже. Но бывает, что из-за какой-то ерундовой второстепенной роли тратят нелепые деньги, чтобы пробить себе место. Особенно новички.
— Даже эпизод в крупном проекте даёт эффект узнаваемости. А потом дохнут, выжимая из этого проекта всё, пока не пробьются. Если сказать «тот самый, из такого-того фильма», все в первую очередь обращают внимание на проект, и это хоть как-то поднимает актёра в глазах других.
Коротко объяснив, он добавил небрежно:
— Одним словом, все они мусор.
Его слова, в которых он унижал других без всяких эмоций, иногда заставляли меня внутренне холодели. Наверное, потому что в них не было ни капли колебаний. В самом определении людей как «мусора».
— Значит, ты не собираешься брать всех этих «мусорных» актёров?
— Нет, — ответил он и переместил руку, словно обхватывая мою шею. От его медленных поглаживаний по коже спина напряглась.
— Нескольких я возьму. Они должны понять, что даже «мусор» здесь проходит, чтобы в следующий раз тратить ещё больше денег. Если кто-то готов платить, чтобы просто сыграть, я не вижу причин не использовать их. Но ты так и не ответил.
Обычно я бы переспросил «что именно», но разговор был лишь оболочкой — все мои мысли были прикованы к его руке, и я сразу вспомнил вопрос, который он задал дважды:
Если бы я сказал «да», его губы немедленно опустились бы к моим. Взгляд, которым он смотрел сверху, уже давно горел желанием, потемнев от вожделения.
— Нет. Просто читал сценарий и случайно уснул.
Честно говоря, мне не было неприятно в этот момент. Наоборот, низ живота пульсировал от возбуждения, и все утренние сомнения исчезли. Мысли о том, как бы отговорить его, чтобы не пораниться, просто растаяли в нарастающем жаре. Я схватил его за рубашку и потянул к себе. Глядя на его склоняющееся лицо, я открыл рот:
— Но я бы хотел, чтобы ты меня разбудил.
Мой шёпот прозвучал как выдох в тот самый миг, когда его губы почти коснулись моих. Но даже не видя его лица, я точно знал: его губы, начавшие поцелуй, улыбались. Однако улыбка длилась лишь мгновение. Принимая его грубый, врывающийся в рот язык, я положил руку ему на плечо.
Он уже силой прижимал меня, укладывая на кровать, но мне этого было мало — я сам потянул его за тело. Схватив его рубашку, я стянул её с плеч, и под пальцами оказались твёрдые плечи. Так и не разрывая контакта, я обвил руками его шею и полностью заставил его нависнуть надо мной.
Его горячий язык, безжалостно исследующий мой рот, будто извергал жар, словно уже проник внутрь моего тела. Сознание постепенно отключалось, уступая место первобытному влечению. Давящее сверху тело сжимало меня, но этого было мало. Мне хотелось большего прикосновения, меня охватило нетерпение сделать что-то ещё, и я сжал пальцы на его плечах.
Поцелуй с влажным причмокиванием стал ещё яростнее. Однако из моего рта вырвался стон — странная смесь удовольствия и неудовлетворённости. Я обеими руками пытался стянуть рубашку с его плеч, одновременно раздвигая ноги. Он уже медленно двигал бёдрами, твёрдой плотью, прикрытой тканью, ритмично потираясь о мою.
Его язык долго и грубо скользил по внутренней стороне моего рта, пока не начало жечь. Чем дольше это длилось, тем сильнее я прижимался к нему, сжимая в пальцах его плечи и рубашку. Наконец, видимо, рубашка начала ему мешать, и он оторвался от моих губ на мгновение, чтобы снять её. За это короткое время из меня вырвался тихий вздох:
Шлёп — с боковой стороны кровати донёсся звук падающей рубашки, и тут же его руки грубо схватили мою футболку и стянули её. Как только наши губы разъединились, нетерпение усилилось. Едва я, вторя его движениям, наспех скинул футболку через голову, как он, будто больше не в силах терпеть, снова начал целовать меня.
Рукав ещё болтался на одной руке, но это было неважно. Прикосновение его обнажённого тела к моему было электризующим возбуждением. Даже в поцелуе моя грудь вздымалась, выдыхая всё более сбивчивое дыхание. Каждый раз, когда мой вздох становился громче, он набрасывался на меня с ещё большей яростью, словно кусая. Вскоре его рука скользнула вниз и стянула мои спортивные штаны на резинке вместе с бельём.
Я приподнял бёдра, чтобы ему было легче снять их, и они быстро сползли до колен. А дальше я сам дёрнул ногами, стряхивая штаны. Как только я оказался полностью обнажённым, он на мгновение прервал поцелуй и поднял голову. Я, тяжело дыша, нахмурился от недовольства, но тут же понял причину: он облизнул губы и смотрел на меня сверху вниз.
*Щёлк.* — раздался звук расстёгивающегося ремня, а следом за ним — *вжи-и-ик*, звук опускающейся молнии. Обычно я слышу эти звуки каждый день, но сейчас, когда возбуждение уже нарастало, они казались мне до боли медленными. Однако этот парень, который наверняка был возбуждён даже больше меня, специально, словно сдерживаясь, не спеша снимал штаны. Затем он достал гель из ящика прикроватной тумбочки.
В моих глазах всё двигалось бесконечно медленно. Тишина, прямо противоположная тому, как мы только что набрасывались друг на друга в поцелуях. Но это время, наоборот, душило ещё больше. Его взгляд, не отрывающийся от меня, казался тихой прелюдией, предвещавшей ещё большее наслаждение. Он встал на колени, приподнялся, сбросил штаны и на мгновение замер, затем хрипло предупредил:
— Даже если будешь умолять — не остановлюсь.
Я понял, что это значит — дело не ограничится одним разом, но сейчас это меня не волновало. Мне хотелось лишь избавиться от этого зудящего ощущения, коснувшись его кожи.
Он снова скривил губы в усмешке и опустил голову. Я протянул руку, схватил его за плечо и потянул на себя. Его горячий, возбуждённый член первым коснулся моего бедра. От одного этого прикосновения низ живота свело судорогой. Я сам не заметил, как раздвинул ноги, принимая его. Но ему, видимо, этого показалось мало — он одной рукой обхватил мою ногу и приподнял её, прижимаясь своим телом ближе к моему паху. Его член коснулся моего, уже напряжённого и направленного вверх. От одного лишь соприкосновения из груди сам собой вырвался сладкий вздох.
Я закрыл глаза и запрокинул голову. Он уткнулся лицом мне в плечо и прикусил кожу зубами.
Его низкий смех, прозвучавший вместе с этими словами, отозвался вибрацией на моей коже и заставил сердце биться чаще. Моё тело, уже знавшее, что секс не всегда бывает болезненным, откликнулось, само собой. Я изогнул спину и потёрся своим членом о его живот — в ответ раздалось сдавленное ругательство.
— Ха, блядь, не заставляй меня просто войти.
Хотя голос его звучал холодно, его пальцы, смазанные холодным гелем, торопливо проникали внутрь меня. С самого начала два пальца скользнули в узкое отверстие с помощью смазки. Хотя это было уже знакомое ощущение, оно снова казалось чуждым, и моё тело напряглось. Однако его пальцы с силой пробивались внутрь, несмотря на скованность. «Расслабься», — услышал я его голос и, закрыв глаза, выдохнул через рот. Спереди член был твёрдым до боли, но пальцы, вторгшиеся сзади, на время отодвинули возбуждение в сторону. Я всё ещё не мог расслабиться, и он, грубо копошившийся внутри, рассмеялся с удовольствием:
— Да, продолжай сжимать так же.
Затем он медленно вытащил пальцы и нанёс ещё холодного геля.
С помощью геля пальцы снова вошли внутрь, издавая влажный звук. За это время я привык к тому, как два пальца ворочаются внутри, и неприятные ощущения немного утихли. Я понял, что если выдыхать и расслаблять тело, то боль становится меньше. Я ухватился за его руку, вытянутую вдоль моего тела, и сосредоточился на ощущении, как внутри становится легче. Я сделал ещё несколько глубоких выдохов, и тут на мой лоб опустились его губы — холодные. Затем они скользнули по закрытым векам, язык провёл по коже, и остановились на щеке.
По мере того как грудь вздымалась и выдыхала воздух, пальцы внутри двигались всё свободнее. Но он, словно что-то выискивая, настойчиво ощупывал и надавливал на область ниже пупка, отчего дискомфорт снова усилился. Я нахмурился и повернул голову в сторону, и в тот же миг по низу живота разлилось электрическое возбуждение.
Я изогнул тело, выдохнув стон, и его пальцы снова сильно нажали на это место.
В голове помутилось. Из кончика пульсирующего члена потекли струйки семени — запах кисловатой жидкости мгновенно сообщил о результате внезапного удовольствия. Но не успел я насладиться послевкусием, как он приподнялся, сел и без колебаний раздвинул мои всё ещё дрожащие ноги. Три пальца, уже проникшие внутрь, ощупывали и растягивали расслабившееся отверстие. Но это длилось недолго. Видимо, достигнув предела, он схватил меня за бёдра и притянул к себе.
От неудобства, когда бёдра приподнялись, я с трудом открыл глаза и увидел, как он, стоя на коленях между моих ног, устраивается поудобнее. С лёгким шорохом он надел презерватив. Дальнейшее произошло мгновенно. Горячая головка коснулась входа. В тот же миг я непроизвольно сжался. Он, держа свой член рукой и водя головкой у входа, скривил губы в усмешке. Затем поднял глаза, встретился со мной взглядом и спросил:
«Что именно?» — вопрос, который из-за сбившегося от возбуждения дыхания медленно поднимался к кончику языка, так и не был произнесён. В тот же миг его член без предупреждения вторгся внутрь. Хотя я уже привык к пальцам, когда толстая головка довольно крупного члена стала вдавливаться, поясницу свело судорогой.
Внутри меня вырвался стон, но он, введя головку и на мгновение замерев, холодно усмехнулся:
— Ты так дёргался, будто хотел проглотить меня, не надо притворяться.
И с одного движения вонзился до самого основания.
В конце концов, сдерживаемый крик вырвался из моего рта. Я заметался руками, инстинктивно пытаясь уйти от него вверх, но он одной рукой крепко сжал мою поясницу и не отпускал.
Грубо выдохнув, он раздвинул ноги шире и вдавился до самого конца. Когда он вошёл целиком, так что чувствовались жёсткие волосы, он на мгновение замер и посмотрел на меня сверху. Я всё ещё не мог нормально дышать, повернул голову в сторону и закусил губу.
Я пытался перевести дыхание, но его пальцы коснулись моих губ, и раздался сладкий голос:
— Пойдёт кровь, не кусай. Хорошо?
Однако мягким был только голос. Говоря это, он невозмутимо вытащил член и начал с силой вбиваться внутрь, ещё не до конца готовый принять его.
При каждом толчке казалось, что тело разрывается на части. Я беспомощно раскачивался от неодолимой силы и едва мог ухватиться за покрывало. С самого начала он, широко расставляя бёдра, вытаскивал член почти до головки и снова вводил. Поэтому хоть скорость и не была высокой, сила толчков была намного больше.
Медленные, размеренные удары начали повторяться через равные промежутки, и я наконец смог выдохнуть. И когда я уже хотел глубоко вдохнуть, чтобы наполнить грудь воздухом, моё тело рефлекторно сжалось, и я «укусил» его внутри. Он, державший меня за ноги и бёдра и продолжавший вбиваться, мгновенно отреагировал на это сжатие. Замер, нахмурился и начал двигаться иначе, чем раньше — стал тереться внутри меня. Затем, специально надавливая кончиком члена на внутреннюю стенку, медленно входил. Когда от его новых движений дыхание на мгновение стало легче, его член коснулся какой-то точки.
Я вздрогнул и дёрнулся всем телом в ответ, и он, вытащив член, снова точно надавил на это место.
Я изогнулся, вцепившись в покрывало так, будто хотел разорвать его. До этого момента я чувствовал только боль, словно таз разрывали на части. Но теперь низ живота заполнило наслаждение, которое одним махом перекрыло всю боль. Возбуждение затронуло не только меня. Когда я рефлекторно сжался, он тоже сквозь зубы выдохнул короткий стон.
И, широко отведя бёдра, с силой вонзился. Точно надавив на ту точку, он заставил мой полумёртвый член дёрнуться и извергнуть белую жидкость. И когда от моей пульсации он сжался внутри, тот выругался и снова набрал темп. На этот раз с самого начала быстро.
При каждом его толчке влажное отверстие и его яйца сталкивались с громким шлепком. Я тоже, вопреки своей воле, издавал стоны, похожие на плач. Моё тело, однажды познавшее это наслаждение, реагировало на каждый сильный толчок его члена.
— Фу-у… Хе-хе… Сжимай сильнее. Ты можешь. Бля… Ещё, ещё.
— Хы-ы-ык! М-м… А! Ат! А-а-ат…
Моё тело запомнило лишь то, что горячий член, пронзающий изнутри, приносит наслаждение, и я сам невольно двигал бёдрами. Меня швыряло от силы его быстрых толчков, но внутри взрывались фейерверки удовольствия одно за другим. Я сходил с ума. Из моего болтающегося члена струилась прозрачная жидкость, но ощущение, будто что-то щекочет низ живота и взрывается в одно мгновение, не прекращалось. В голове всё кружилось, дыхание перехватывало до самого горла. Казалось, что всё тело вот-вот разорвёт.
В тот момент, видимо, ему надоело вбиваться спереди, он внезапно схватил меня за бёдра и приподнял. Его руки сжали мои ноги и толкнули — в следующее мгновение моё тело с силой перевернули. Он, не вынимая члена, развернул меня. От внезапной смены позы я даже не успел опереться на руки. Он лишь приподнял меня за талию и, раздвинув ягодицы обеими руками, вдавился ещё глубже. Моё лицо было прижато к кровати, и вид у меня был дурацкий, но сил поднять голову не было. Член, входящий сзади, давил на чувствительную точку сильнее, чем спереди.
Я вскрикнул и сжался, а он выдохнул хрипло:
— Хе-хе-хе… Так хорошо? А как это?
Руки, вцепившиеся так, будто хотели сломать тазовые кости, безжалостно притягивали моё тело к своему члену. Он, в которого, казалось, уже не мог ускориться, вбивался с невероятной силой.
Я был почти без сознания, уткнувшись лбом в кровать, и с трудом выдыхал сбившееся дыхание. И в тот момент, когда мне показалось, что я сейчас сойду с ума, его член, глубоко вошедший внутрь, замер.
С хриплым стоном, вырвавшимся сквозь стиснутые зубы, всё остановилось. Вернее, его член ещё несколько раз пульсировал, извергая семя, но по сравнению с предыдущей бешеной скоростью это было ничто. Я был уже настолько измождён, что не мог даже поднять головы. Он, всё ещё державший меня за талию, закончив, наклонился и прикоснулся губами к моей спине. Некоторое время он ласкал меня так, медленно поглаживая одной рукой мой бок. Затем, обращаясь ко мне, почти теряющему сознание, спросил сладким голосом:
— Слегка кончил, теперь попробуем по-настоящему?
Невероятно, но его член внутри меня снова начал твердеть и набухать.
Утром я заглянул в офис не только из-за звонка менеджера — у меня и самого было дело. Мне нужно было получить новый экземпляр сценария первой серии драмы, который я разорвал в машине. Поэтому, не зная, какие трудности меня ждут, я открыл дверь переговорной, где мы всегда собирались. Вернее, на самом деле у меня просто не было сил думать о чём-то другом — тело казалось таким разбитым, что вот-вот упадёт.
В конце концов, тот придурок не отпускал меня до самого рассвета. Под конец из моего рта уже летели отборные ругательства, но он только говорил, что я милый, и вбивался ещё сильнее. А сам, с его чудовищной выносливостью, поспав всего около часа, бодро встал и ушёл на работу.
По душе, мне хотелось просто отключиться и спать вечно, но из гордости я заставил себя подняться. Не хотелось прослыть слабаком, который не выдерживает его энергии. Однако, когда я уже по дороге в офис впервые испытал, как трясутся ноги, я понял, что дело вовсе не в гордости.
Какой же я дурак — сам же и завёлся вместе с ним. Выходит, главная проблема во мне? Пока я корил себя и открывал дверь, я понял, что сегодняшний день не предвещает ничего хорошего. Двое мужчин средних лет, мирно беседовавшие внутри, заметили меня и резко повернули головы.
Менеджер сделал вид, что мы знакомы, и указал на того, кто стоял перед ним. Существо, предвещающее мрачность моего дня.
— Дядюшка с самого утра пришёл в холл и ждал тебя. Ну, я и поспешил привести его сюда.
Зачем делать такие бесполезные вещи? — мысленно упрекнул я менеджера и посмотрел на того, кто, по его словам, ждал с самого утра. Президент «Элис» при слове «дядюшка» самодовольно приподнял подбородок и расплылся в довольной улыбке.
— Да, Пэк… Кхм-кхм, Тхэмин. Я пришёл.
А ты зачем пришёл? — чуть было не вырвался у меня грубый вопрос. Мало того, что меня всю ночь мучил тот придурок, теперь ещё и его кровная родня?
— Вы бы хоть позвонили, прежде чем прийти.
Если бы позвонили, я бы сбежал куда-нибудь подальше. На мой безразличный вопрос, скрывающий истинные мысли, президент с улыбкой ответил:
— Ху-ху, я боялся, что ты сбежишь. Хе-хе-хе!
— А? Это шутка, ты что, не смеёшься?
На мои слова менеджер поспешно поддакнул:
— Верно! Тхэмин редко смеётся. Я сначала даже подумал, что он невежливый. А ведь шутки дядюшки такие забавные! Хе-хе!
Тогда президент, будто что-то вспомнив, хлопнул себя по колену:
— Ах, точно! Вспомнил, как я рассказывал ту убойную шутку про его имя — и ведь Тхэмин ни капли не засмеялся! А я сам, когда рассказывал, чуть в больницу не попал от смеха…
Я нарочно толкнул бутылку с водой, стоявшую на столе, и она упала на пол. От звука оба вздрогнули и обернулись. Я мельком взглянул на них, будто ничего не случилось, и указал менеджеру на часы:
— У вас же утреннее совещание, разве нет?
Менеджер, воскликнув «Ах!», вскочил и пришёл в себя. Быстро попрощавшись с президентом, он уже собрался уходить. Я уже было вздохнул с облегчением, но тут он вдруг спросил меня:
— Кстати, Тхэмин. Как тебе живётся у того знакомого старшего брата, к которому ты переехал?
В тот же миг взгляд президента устремился на меня. Почувствовав необъяснимую тревогу, я ответил менеджеру «хорошо» и ещё раз подтолкнул его к выходу:
— Ага, иду. Но он тебя не притесняет? Просто у тебя вид… — менеджер замялся и посмотрел на меня с беспокойством. — Такой уставший, будто не выспался. Смотрю сейчас, даже лицо какое-то бледное.
— Я же говорил: если что-то не так, можешь переехать ко мне.
Я кое-как ответил и хотел уже выпроводить его, но президент вмешался первым:
— Какой ещё старший брат? Кто именно?
В его голосе мне почудились холодные нотки, и я мысленно вздохнул. Прежде чем он начнёт строить свои странные догадки, я решил ответить сам, но мой менеджер, быстрый только в ненужных делах, опередил меня:
— Ну, я точно не знаю, он просто говорит «знакомый старший брат». Ха-а, в общем, хорошо ещё, что он не переехал к тому своему дружку-придурку.
Конечно же, он выложил и лишнее. Я невольно вздрогнул и посмотрел на президента — как и следовало ожидать, его лицо окаменело. Чёрт. Однако менеджер, создавший эту ситуацию, бодро сказал, что пойдёт на совещание, и вышел.
Я некоторое время смотрел на закрытую дверь, раздумывая, как бы наказать этого болтливого менеджера. Но вскоре понял, что, похоже, накажут меня.
Как только я нехотя перевёл взгляд, раздался резкий вопрос:
— Что значит «придурок»? Отвечай быстро. Что значит «тот самый близкий придурок»?
Ах, чёрт, менеджер. Пока я мысленно снова ругал менеджера, президент повысил голос:
— Да кто такой этот придурок, чёрт возьми?! И что за «старший брат»?! Значит, у тебя трое? И что за тип этот «старший брат»?!
— И придурок, и старший брат — один и тот же человек.
— Тот Юн Чей, о котором ты говоришь, не наш ли Джей…
Я добил президента, который застыл с открытым ртом, словно статуя:
— Джей — это и есть тот самый старший брат, и он же придурок.
Спустя долгое время президент с трудом выдавил из себя вопрос, словно у него перехватило горло:
— Просто так сложилось, что мы стали знакомы, — ответил я, и он яростно замотал головой.
— Не то! А, а, а почему — придурок?!
Вскрикнув, он схватился за грудь. Обычно я бы испугался и спросил, всё ли в порядке, но его рука легла на правую часть груди, поэтому я хладнокровно рассудил: «Сердце не там». Мои предположения подтвердились.
Вскрикнув от боли, президент сделал несколько глубоких вдохов и быстро привёл лёгкие в норму. Он вернулся к тому состоянию, в котором требовал объяснений. В его выпученных глазах, казалось, сейчас вместо лазеров начнут лететь ракеты.
— Фу-у, хорошо. Наш джей ведь не любит раскрывать свои истинные намерения, так что у тебя может быть много недопонимания. Да, я знаю. У Пэк Вона наверняка есть какие-то ложные представления, поэтому я даю тебе один-единственный шанс оправдаться.
Один-единственный? Как я могу за один раз рассказать обо всех придурковатых поступках, которые он совершил? И ещё это слово — «оправдаться». У меня мгновенно вскипело раздражение, и я уже хотел было что-то сказать, но он достал из кармана что-то и положил на стол. Это был его телефон.
— Конечно, это всё недоразумение, да? Ведь Джей всегда только мило улыбается, поэтому и возникают всякие недопонимания. Правда? У меня даже есть твоё горячее признание.
Но если ты скажешь, что это не так, я немедленно обнародую это, — словно эхом прозвучал в его голосе двойной смысл. Чёрт возьми. Меня так разозлило, что я чуть было не выложил всё как есть — все эти его «милые улыбки» и то, насколько они отвратительны.
— Господин президент. Вы не знаете о Юн Джее…
— Ах, конечно, наш Джей с самых лучшими намерениями, он добрейшей души человек. Ты ему, наверное, не говорил, но я спрашивал у Джея, кто тот ублюдок, что порезал ему запястье, так он только улыбнулся и сказал, что всё в порядке. Сказал, что ему достаточно того, что тот человек чувствует вину! Где ещё найдётся такой святой, а? Но я не святой, так что я обязательно найду этого мерзавца и отрублю ему руку по самое запястье. Только пусть попадётся мне.
Хруст. — из сжатого кулака президента раздался звук, от которого по комнате пробежал холодок. Так и не разжимая кулака, он виновато улыбнулся.
— А, да, что ты хотел сказать?
— …Похоже, я действительно неправильно понял.
— А, ну вот видишь? Не знаю, в чём там дело, но разберись с этим. И выбрось из головы это дурацкое прозвище.
Ну почему же мне так мешают называть придурка придурком? Осознав, насколько сурова реальность, я с самого утра чувствовал себя уставшим.
— А по какому делу вы пришли так рано?
Я сменил тему, и он поднял с пола что-то и положил на стол. Тяжело стукнув, предмет приблизился ко мне. Коробка с ручкой, до боли знакомая. Это был тонизирующий отвар.
— Кхм-кхм, ну, Пэк Вон недавно выписался, и мне просто случайно пришло в голову принести тебе немного лишнего тонизирующего отвара. Я пришёл вовсе не для того, чтобы передать его! Не пойми неправильно!
Конечно, не нравится. Но тут я вдруг вспомнил слова менеджера:
«Дядюшка с самого утра пришёл в холл и ждал тебя».
Сколько же он прождал? Чтобы отдать это мне — совсем чужому человеку. Я низко опустил голову.
И, пододвинув коробку к себе, открыл её. Как и ожидалось, внутри были доверху заполненные пакетики. Я достал один и спросил его:
Похоже, он не ожидал, что я так легко соглашусь, и на мгновение застыл с ошарашенным видом. Затем, вздрогнув от моего вопроса, поспешно ответил:
— А? Кхм-кхм, к-конечно, можно. Впрочем, я просто дал тебе то, что осталось, так что мне всё равно, будешь ты пить или нет.
Везде виднелись явные «ляпы», выдававшие его чрезмерную заботу. Я оторвал уголок пакетика и вылил в рот чёрную жидкость. Горечь мгновенно растеклась по языку, и я нахмурился, но, не подавая виду, проглотил. Высасывая до последней капли и опустошив пакетик, я положил его на стол, и тут передо мной что-то скользнуло. Мятная конфета в обёртке. Президент, отвернувшись, буркнул:
— Это просто лишнее, отдаю. И это вовсе не потому, что лекарство горькое, чтобы ты заедал.
Я протянул руку и взял мятную конфету. И пока я шуршал обёрткой, президент с каким-то воодушевлением добавил:
— У меня дома есть ещё один лишний тоник, я скоро принесу, так что передашь и Джею.
Я замер. Рука, уже тянувшаяся ко рту с конфетой, остановилась в воздухе. У этого парня и так сил через край, а если я ещё и тоником его напою — что тогда будет? Я отложил конфету, снова открыл пакетик с тоником и вылил его в рот. Затем, глядя на моргающего президента, спросил:
— Сколько таких можно выпивать в день?
Хотя в детстве я тратил время на драки, даже в те ужасные годы я кое-что усвоил. Одно из них: если хочешь овладеть любым навыком, лучший способ — это повторяющаяся практика. Именно поэтому я мог с лёгкостью отправить в нокаут голову парня, который был крупнее меня.
Потому что я тренировался каждый день, чтобы вложить это в тело. Тысячи раз я наносил удары ногами в воздухе, размахивал кулаками, изранил ладони, крутя нож, — пока движения не стали вылетать бессознательно. Не будучи крупным, я прославился тем, что умею драться, именно благодаря этим тренировкам.
Те, кто судит только по моей внешности, вроде Мёнсина, думают, что это просто упёртость и злость. Но если нет мастерства, какой смысл в одной только злости? А уверенность в своих силах приходит, когда появляется мастерство.
Когда повторяешь до тошноты, до рвоты, доходит до такого крика: «Блядь, в этом я уверен точно». Поэтому я снова и снова перечитывал уже выученные строки, но это было неважно. Я внимательно просматривал новый, хрустящий сценарий, словно видел его впервые. Было ещё что заучить.
— Всё готово? — спросил Хёнджун, выйдя на сцену пораньше, чтобы помочь мне с игрой. Если бы я получал от него помощь каждый день, играя всего лишь эпизод из трёх строк, я бы, наверное, чувствовал себя неловко. Но, увидев, как он устраивает пари на моём счету, я не испытывал ни капли благодарности. Я закрыл сценарий, который просматривал, и поднялся. Он тоже следил за моими движениями, поэтому я, чтобы расслабиться, повернул голову в стороны. Но тут он, стоя передо мной, удивлённо спросил:
— Слушай, ты что, всю ночь не спал?
Я застыл. Повернув только глаза, я посмотрел на него. Из-за того, что я провёл ночь за тем, о чём не могу сказать, я не знал, что ответить, но он, как ни в чём не бывало, продолжил:
— А, действительно, не спал. У тебя какой-то уставший вид.
— И голос, кажется, немного осип. Ой, неужели!
«Неужели» что? Я сам не заметил, как смерил его взглядом.
— Может, ты всю ночь репетировал? Я ещё когда ты снимался в фильме заметил — ты, оказывается, очень старательный.
— Ха-ха, стесняешься. А когда стесняешься, у тебя взгляд становится колючим.
— …Да просто так, — пробормотал я, и он, похлопав меня по плечу, улыбнулся:
— Ты же недавно выписался. Не перегружайся. По-моему, у тебя всё отлично получается. Могу поспорить, что ты получишь второй по высоте балл среди всех членов жюри, кроме режиссёра.
–Второй? Я вопросительно посмотрел на него, и он пояснил:
— Не нравится, что второй? Но ничего не поделаешь. У каждого из судей есть свой протеже. Поэтому самый высокий балл они отдадут своему. А лучший по игре — это тот, кто в итоге получает второй балл. Я вчера разговаривал с режиссёром Чоном, и он сказал, что, к счастью, трое других судей, кроме него, продвигают разных актёров. Так что, поскольку решение принимается по общей сумме баллов, если не случится самого худшего, роль достанется тебе.
Тогда на его лице промелькнула горькая улыбка.
— Когда кто-то в последний момент вкладывает огромные деньги, чтобы подкупить судей. И если перетянуть на свою сторону всех членов жюри… тогда всё, конец.
В его голосе послышался обессиленный смех, и я сухо спросил:
Он на мгновение замялся, затем почесал голову и пробормотал: «Проницательный».
— Была одна роль, которая уже почти была моей. Как и тебя, режиссёр я хотел меня, мы прошли простое прослушивание и уже собирались приступать к съёмкам, но на финальном отборе все члены жюри, кроме режиссёра, указали на одного человека. Было бы не так обидно, если бы тот парень играл лучше, но у него даже дикция была никуда.
Он пожал плечами, передёрнув ими.
— Ну, потом я узнал, что такие случаи — обычное дело, и забыл, но тогда мне было очень обидно. И честно говоря, до сих пор…
Он замялся, то ли собираясь сказать, то ли нет, а затем посмотрел мне прямо в глаза:
— Я за тебя волнуюсь. Ты так усердно репетируешь, а вдруг результат будет плохой — ты можешь сильно расстроиться. Мне кажется, ты действительно хочешь эту роль. Не то что, когда снимался в фильме.
Как ни странно, слова «когда снимался в фильме» звучали так, будто это было несколько лет назад. Хотя прошло всего два месяца. И за это время во мне изменилось только одно: появилось желание жить. Пока я хранил молчание, он, вспомнив что-то, передал новость:
— А, да. Режиссёр там, наверное, очень занят. У него много встреч по поводу контрактов на зарубежный прокат, так что он приедет только накануне кастинга.
Его рассказ продолжался, но у меня в голове всплывали слова того придурка. Он говорил, что называет их мусором, но если они узнают, что подкуп работает, то будут приносить всё больше денег, и этим можно пользоваться. Значит, до самого начала кастинга будут продолжаться попытки подкупа.
Режиссёр Чон, конечно, спокоен, но, как сказал Хёнджун, похоже, может случиться и худший сценарий. На моей стороне — только один человек. Но это не страшно. Даже если остальные трое отдадут свои высшие баллы подкупленному, режиссёр Чон поставит мне самый низкий балл, и я всё равно выиграю. Например, если по 10-балльной шкале тот, кто заплатил, получит от троих судей по максимуму, но от Чона — 0, то в сумме это будет всего 30 баллов.
А если я получу от остальных троих хотя бы по 7 баллов, то плюс 10 баллов от Чона — минимум 31 балл, и я выигрываю. Разумеется, если только кто-то не попытается подкупить судей специально, чтобы меня провалить. Поэтому я, наверное, был самоуверен. Мне казалось, что это — худший сценарий, и других проблем быть не может.
Как только спектакль закончился, я снова направился в офис. Из-за сообщения от придурка: «Приезжай в офис». А затем пришло ещё одно очень приятное сообщение, и я без колебаний двинулся в путь.
Если он опаздывает — мне же лучше. Похоже, у него снова сегодня неизбежные встречи, так что он зайдёт поздно. Конечно, чем позже он придёт, тем мне же приятнее, поэтому я без лишних слов направился в офис. Но перед тем как идти в кабинет руководства, я сначала зашёл к начальнику отдела Пак. Мне нужно было получить пропуск для прохода в зону руководства. Я уже бывал там раньше вместе с менеджером, так что знал, где его кабинет. Однако, когда я постучал и открыл дверь, первым, что донеслось до меня, был громкий крик:
— Блядь! С какой стати я должен проходить этот чёртов кастинг?! А?!
Голос, полный раздражения, заставил меня замереть на пороге. Кто-то кричал на начальника Пак. Я уже встречал этого человека один раз, но его лицо было мне знакомо по рекламе напитка на автобусной остановке. Это был самый красивый из той высокомерной троицы в репетиционном зале. Он обернулся с раздражённым лицом, увидел меня, и его губы, в отличие от гневного тона, тут же изогнулись в усмешке.
— Кого я вижу! Тот самый Ли Тхэмин, который выгнал старшего из репетиционного зала.
От его слов начальник отдела Пак, и без того вспотевший от нервов, забегал растерянным взглядом. Но ему пришлось растеряться ещё больше, потому что тот, кого я мысленно называл «напитком», указал на меня пальцем и выпалил без обиняков:
— Говорят, этот ублюдок дрался с Сон Юханом, который с мужиками спит? Хм, если уж драться с Сон Юханом, то причина может быть только одна.
— А, так ты тот самый парень, что подставляешь задницу мужикам? Ты что, дрался с Сон Юханом из-за того, что положил глаз на мерзкого старикана председателя Кима? Ха! Метнуть на этого страшного старого хрыча, который разъезжает с вооружёнными бандитами? Бандиты — что, их главарь ещё более жестокий ублюдок, чем эти головорезы. Но раз ты жив и невредим, видно, струсил и нашёл другого спонсора.
Сзади начальник Пак растерянно окликнул его по имени, но тот, не обращая внимания, продолжал насмехаться:
— Кто же это? Среди мужчин-спонсоров не так уж много таких, кто готов смотреть на мужской зад, если они не совсем голубые. Хм, спонсор Сон Юхана сдох, так что не он… Очень интересно, кто же это.
Я не счёл нужным отвечать, слегка поклонился начальнику Пак и развернулся, чтобы уйти.
— Ну и ладно, можешь не говорить, кто он. Всё равно скоро узнаю, насколько он влиятелен.
В его голосе послышался сдавленный смех, и я вынужден был обернуться.
— Ты ведь собираешься проходить кастинг на роль сотрудника Национальной разведывательной службы, верно?
Когда я развернулся, он блеснул глазами, словно ребёнок, знающий секрет.
— Хочешь хорошую новость? Я на этом кастинге пробуюсь на роль друга главного героя, но изначально хотел роль сотрудника Нацразведки. Хотя это не самая большая роль, персонаж привлекательный и популярен не меньше главного героя. Но я отказался. И ещё несколько человек тоже.
Ухмыльнувшись, он оскалился и подбодрил меня:
— Давай, у тебя всё получится. Лицо у тебя как у серьёзного драматического актёра, так что ты сможешь получить любую роль, правда?
Закончив, он первым вышел из кабинета. Я не мог просто проигнорировать его слова и некоторое время смотрел на закрытую дверь. Отказался? Очевидно, на то были причины. Какие же? Пока я размышлял, тишину нарушил начальник Пак:
— Поверьте, не все в этом мире такие.
Я повернулся от двери, и он глубоко вздохнул.
— Есть и такие актёры, которые заботятся о других, как о семье, дорожат верностью агентству и ставят работу выше популярности.
— …Ну, не очень много, — пробормотал он, понижая голос, и мельком взглянул на меня.
— «Дрим» — крупное агентство, и внутри есть свои группировки. Я говорю это только потому, что вы — Ли Тхэмин. Тот, кто только что вышел — Хван Джиён, он из тех, с кем стоит быть осторожнее. Он изначально с высоким чувством собственного достоинства и игнорирует непопулярных актёров. На днях он приходил и расспрашивал о вас, требовал запретить вам вход в репетиционные залы. Я передал вашему менеджеру, чтобы он был осторожен, вы не слышали?
— Слышал, — ответил я и с любопытством спросил:
— Вы всегда так всех предупреждаете?
Мне и раньше было интересно, почему он особенно близок с менеджером. Тогда он смущённо улыбнулся.
— А, видите ли, Ли Тхэмин-сси — актёр менеджера Чхве. На самом деле это я порекомендовал менеджера Чхве в компанию. По-моему, никто не разбирается в людях лучше, чем он, поэтому я подумал, что он хороший кадр. Я просто предложил взять его на должность менеджера, но не ожидал, что директор Юн действительно его наймёт. Конечно, я был шокирован, когда узнал, что ему поручили менеджера Сон Юхана — того самого, который погубил Чхве.
Похоже, он был действительно потрясён — на мгновение его лицо окаменело от страха.
— Я тогда реально дрожал. Думал, что менеджер Чхве не выдержит и уволится через пару дней. Но он продержался до конца, пока Сон Юхан сам не отрезал его, и я постарел на десять лет. Поэтому почему-то, когда у менеджера Чхве всё хорошо, я тоже радуюсь. Если человек, которого я порекомендовал, хорошо работает, значит, и моя репутация в порядке, и я спокоен. По этой же причине я хочу, чтобы и у Ли Тхэмин-сси всё сложилось хорошо.
Он посмотрел на меня и улыбнулся.
— Когда ты доказал невиновность менеджера Чхве в деле Сон Юхана, это было действительно круто.
Он даже показал большой палец, но затем, моргнув, пристально посмотрел на меня:
— Но мне интересно: твой спонсор, случайно, не директор Юн…
Мы на мгновение встретились взглядами и затаили дыхание. «Неужели раскрыли?» — подумал я, и в тот же момент он, наблюдая за моей реакцией, тихо воскликнул:
— Директор Юн — это ведь твой дядя?!
Кто? Если это дядя придурка… Ах, чёрт. От такой нелепости моё напряжённое внутреннее состояние разом рухнуло. Я невольно нахмурился. Но он, возбуждённый своей догадкой, ничего не замечал.
— Значит, я был прав?! Ого, я долго ломал голову. Мне казалось странным, что директор Юн проявляет к тебе скрытый интерес, а сегодня утром я видел в холле его дядю! Вы шли вместе так мило, и я сразу всё понял. Тот ведь президент «Элис Лабиринт», верно? Я единственный, кто знает, что он — дядя директора Юна, и у меня аж язык чесался. А вы двое, кстати, неплохо смотритесь вместе. Ха-ха, я ведь прав?
— Ли… Ли Тхэмин-сси, почему вы сжали кулак?
Он откинулся назад, скрестив руки на груди.
Открывая дверь кабинета придурка, я подумал: это место, наверное, второе по счёту, куда президент «Элис» хотел бы прийти. Хотя первым, безусловно, был туалет на этаже руководства. Размышляя о всякой ерунде, я вошёл и на мгновение замер. Кабинет был на удивление чистым. Учитывая, что его рабочее место и дом в «Элис Лабиринт» были довольно захламлены.
Точно ли это его кабинет? — сомнение тут же рассеялось. За столом, надев очки в серебряной оправе, работал именно придурок. *Така-така-така* — из-под его пальцев, сосредоточенных на мониторе, доносился стук клавиш. Я стоял у двери, молча глядя на него, и он мельком перевёл взгляд, не прекращая печатать.
«Что именно?» — хотел было переспросить я, но, увидев, как его взгляд быстро скользит по моему телу снизу-вверх, понял, что он имеет в виду. Этот парень, который всю ночь мучил меня, ещё и спрашивает, как я себя чувствую. От возмущения я чуть было не брякнул, что всё отлично, но, остыв, выдал честный ответ:
Я подошёл и плюхнулся на диван в центре просторного кабинета.
— Еле держусь, чтобы не упасть.
Притворно жалуясь сухим голосом, я посмотрел на него. Скрип. Он улыбнулся, отодвинул стул и поднялся. Сняв очки одной рукой, положил их на стол и направился к дивану, где я сидел. Я сказал это, чтобы начать переговоры — хотя бы раз в три дня. Но он, усевшись рядом, только снисходительно бросил:
«Не смеши!» — чуть было не крикнул я, но следующие его слова заставили меня онеметь от возмущения:
— Я ведь не так уж и сильно тебя мучил. Если тебе нравится жёстче, в следующий раз не буду сдерживаться.
С этими словами он взял моё лицо в ладони. Я отвернулся и нахмурился:
— Слушай, если у тебя есть совесть, делай это раз в три дня.
Он настойчиво взял моё лицо в руки и большим пальцем погладил щёку.
— Какое отношение совесть имеет к тому, когда я хочу?
— Я же больной, — стиснув зубы, проговорил я.
Его рука скользнула под ухо и крепко сжала загривок.
— А мне какое дело, что ты по собственной воле позволил себе порезаться ножом?
Его лицо, мягко улыбающееся, приблизилось ко мне.
— Тебе ведь тоже было хорошо. Ты так сильно сжимался и тряс бёдрами. Не помнишь? Как хриплым голосом умолял продолжать.
Его другая рука скользнула по моему бедру и поднялась выше. Если оставить его так, кажется, всё начнётся прямо сейчас, и по спине пробежал холодок. Я схватил его руку, когда она почти коснулась моего паха, и остановил.
— Значит, тебя заводит, когда я трясу бёдрами и умоляю продолжать?
— Тогда подожди. Через три дня я сам приду и попрошу. Или тебе хочется, чтобы я действительно от боли ругался и кричал?
— Мне всё равно. Что бы ты ни делал, меня это заводит.
Ах ты, придурок. Я уже лихорадочно думал, куда бы сбежать, как вдруг услышал неожиданные слова:
— Но, если ты попросишь, я могу и подумать.
«Попрошу? И это всё?» — должно быть, сомнение отразилось у меня на лице, потому что он пояснил:
С ленивым подгоном он откинулся на спинку дивана, всем видом показывая, что готов ждать. Заподозрив, что он просто дразнит меня, я исподлобья посмотрел на него, но, всё же надеясь на лучшее, решил попробовать. Хотя говорить ему на «вы» и ущемляло моё самолюбие, но разбитое тело было важнее.
«Что именно?» — я нахмурился, мол, о чём ты говоришь, а он сладким голосом повторил:
— Ты не уточнил. Чего именно ты хочешь, чтобы я делал раз в три дня?
— Ну, если не хочешь говорить — как хочешь. Меня такой вариант даже больше устраивает. Могу прямо сейчас…
— Раз в три дня, пожалуйста… прекращайте… в меня… втыкать. Б… — еле сдержал я ругательство. Специально выделив слово «втыкать», я исподлобья посмотрел на него, а он округлил глаза.
Его пальцы, всё ещё касавшиеся моей шеи, медленно двигались, нежно поглаживая. Наверное, потому что я привык к его прикосновениям, и они даже казались приятными, я, хоть и злился, не сбросил его руку.
«Неужели он просто дразнит меня?» — подумал я, глядя на его смеющиеся глаза. Но в них была неожиданная серьёзность, поэтому я, стиснув зубы, всё же выговорил до конца:
— …Пожалуйста, втыкайте в меня раз в три дня, Юн Джей-сси.
Однако ему всё ещё казалось, что чего-то не хватает, и он наклонил голову набок.
— Если ты будешь называть меня «Джей-хён» (старший брат Джей), я обещаю не трогать тебя целую неделю до твоего кастинга.
Это было удивительное предложение, но оттого ещё более неожиданное. «Хён»?
Я произнёс это несколько раз, так что стеснение немного улеглось, но называть его «хёном» было труднее, чем просить «не втыкать». Обращение «хён» казалось слишком близким. Внутри я всегда называл его просто «тот парень», «придурок», «тип» — и оттого было ещё неловче. В тот момент он погладил мою мочку уха, словно подгоняя:
— Ты же говорил, что умираешь. Что еле держишься, чтобы не упасть?
Я выдохнул шёпотом, вкладывая в эти слова уже не пойми в который раз просьбу:
— Пожалуйста, не входи в меня, Джей-хён.
Замер. Его рука, всё это время двигавшаяся по моей коже, остановилась. Игривая улыбка исчезла с его лица, он бесстрастно уставился на меня. От его взгляда у меня перехватило дыхание. Я не думал о том, что сказал нечто постыдное, выходящее за рамки смущения, просто показалось, что время остановилось. Наверное, я ждал, что он поцелует меня. Однако он убрал руку и отстранился. И отчего-то стало обидно.
«Что именно?» — тихо спросил я, а он поднялся и сухо ответил:
— Боюсь, что не смогу остановиться, поэтому даже поцеловать тебя не решаюсь.
Вернувшись на своё место, он с безразличным видом уставился в монитор и продолжил:
— Как продвигается подготовка к кастингу?
Я ответил и откинул голову на спинку дивана. У меня тоже было странное чувство. Жажда от несостоявшегося поцелуя оказалась сильнее, чем я думал, и, пытаясь подавить её, я специально сосредоточился на теме, которую он поднял.
— Роль сотрудника Нацразведки, кажется? Интересный персонаж. Хотя он и не центральная фигура, но запоминается.
Услышав это, я вспомнил, что говорил «напиток» в кабинете начальника Пак.
— Тогда ты случайно не знаешь, почему несколько известных актёров из агентства, которые метили на эту роль, отказались от кастинга?
И он сразу же назвал несколько имён, включая того самого «напитка».
— Насколько я знаю, вот эти подали заявки, но потом отказались.
На его губах заиграла горькая усмешка.
— Они узнали одну довольно достоверную новость и, будучи идиотами, решили даже не пробоваться.
— Тебе это знать не обязательно. Ты всё равно будешь проходить кастинг, а раз так…
Он перевёл взгляд с монитора на меня и бесстрастно уставился:
— Ты должен обязательно получить эту роль.
— Не волнуйся, я так и планирую.
Ухмыльнувшись, он беззвучно изогнул губы:
— Хорошо. Попробуй добиться этого только своим мастерством. Тогда я, увидев результат, тоже приму решение.
«Какое решение?» — хотел было спросить я, но он небрежно пояснил:
— Я посмотрю на кастинг и решу, есть ли у тебя ценность как у актёра. Если провалишься — я вышвырну тебя из агентства.
Для него это прозвучало легко, но внутри меня всё похолодело, словно окатили ледяной водой. Слово «вышвырну» прозвучало так, будто я больше никогда не смогу играть, и я невольно затаил дыхание. Откинувшись от спинки дивана, я уставился на него. Слова не шли, и я смог задать вопрос только спустя долгое время:
Мой голос был холоден, но он, сосредоточившись на мониторе, небрежно бросил:
— Если ты не представляешь товарной ценности, чтобы приносить много денег, лучше отсечь на корню.
Такат, такат, такат. — некоторое время слышался только стук клавиш, затем последовало пояснение:
— Мне больше нравится держать тебя взаперти, чтобы ты был только моим, чем позволять тебе стоять перед толпой.
Он оторвался от монитора и посмотрел на меня, уже поднявшегося. В его глазах, лишённых улыбки, на этот раз была пугающая ледяная холодность.
— Будь благодарен. Хотя бы один шанс я тебе даю.
Разговор с придурком стал для меня толчком, который разбудил мои полу дремлющие желания. На самом деле, до его слов я и сам не был до конца уверен — действительно ли я хочу заниматься этим делом. Причина, по которой я не мог найти ответа, всё ещё крылась в грузе прошлого.
Но когда передо мной встала реальность — если я провалю этот кастинг, меня уволят из агентства, — я остро это осознал. И тогда на поверхность поднялись чувства, которые я пытался заглушить чувством вины. Это были нетерпение и тревога — я не хотел терять это дело.
Тот парень сказал лишь, что уволит меня из агентства, но он также упомянул, что не хочет, чтобы я появлялся перед людьми. Если я провалю кастинг, он наверняка сделает так, чтобы я не смог заниматься ничем другим. А у меня даже не будет сил сопротивляться. Причина его увольнения очевидна: я не представляю ценности как товар.
«Если хочешь — просто делай», — эта простая мысль, которая должна была легко прийти на ум, не появлялась. Можете называть меня трусом — я не стану спорить. Отсутствие таланта означает, что каждый раз, занимаясь этим делом, ты будешь испытывать разочарование. Горькая реальность: я никогда не смогу приблизиться к тому, чего хочу. Я поздно нашёл дело, которое люблю, но теперь понял, что это не сразу приводит к счастью.
Шурх.— я перевернул страницу сценария и пробежал глазами по строкам, которые уже читал сотни раз. Текст, который я сейчас видел, с чувством отчаяния на спине, казался другим. Я медленно шептал реплики и вдруг вспомнил фильм, который снимал режиссёр Чон. Главный герой, который наконец начал заниматься тем, что любил, но осознал, что ему не хватает таланта.
Я не интересовался этой ролью, потому что она была не моей, и не понимал её. Я не знал, почему он так отчаивался. Его переживания казались мне просто смешными. «Если хочешь делать — просто делай», — легко решил я, будучи сторонним наблюдателем. Но когда я сам оказался в такой ситуации, эти слова не шли с языка.
Теперь я всей душой чувствовал, сколько смелости нужно, чтобы просто делать то, что хочешь. Я открыл рот и медленно, словно впервые, стал читать реплики. Я говорил громко, пытаясь подавить страх, что даже с усилиями могут быть вещи, которые не получатся.
Со следующего дня я не выпускал сценарий из рук. Я и раньше постоянно носил его с собой, но теперь, как человек, готовящийся к экзаменам, я повторял реплики даже во время еды, в машине, урывками. Вскоре моя голова была полностью заполнена сценами из пьесы. Поэтому, когда раздался неожиданный звонок, я сам не заметил, как согласился. Звонивший имел приятную внешность.
[Слышал, ты выписался? Ты уже поправился?]
Менеджер попросил меня зайти на минутку, и я как раз был в офисе. Но менеджер, позвавший меня, был занят, сказал, что поговорит на следующий день, и ушёл, оставив меня наедине с Хансу. Мы сидели друг напротив друга и репетировали, играя роли друг для друга.
Я спросил прямо, и он с обречённой улыбкой, будто ожидал этого вопроса, немного замялся.
[Если честно, я сделал одну вещь, которая тебе, наверное, не понравится.]
[Понимаешь… я так старался скрывать от Кевина твой номер телефона, что, когда он внезапно уехал в Америку, я почувствовал облегчение. Поэтому о других я как-то не подумал…]
Он снова замолчал. Пока я ждал продолжения, при известии о том, что Кевин уехал в Америку, вдруг всплыло сообщение от придурка, которое он отправил, когда встречался с ними:
«За 20 минут я могу разобраться с этим окончательно».
Выходит, «разобраться» означало отправить его в Америку? Интересно, каким образом он этого добился, но почему-то мне показалось, что это его рук дело. Тем временем Хансу продолжил:
[В общем, я думал, что если просто убрать Кевина, то всё будет в порядке… и, расслабившись, случайно дал твой номер.]
[Ну… он сказал, что проделал долгий путь, чтобы найти тебя, и всё настойчиво спрашивал, что сегодня особенный день…]
«Долгий путь». Внезапно мне пришёл на ум один человек.
Но реакция в трубке оказалась медленнее, чем та, что я увидел прямо перед глазами. Взгляд! Хансу резко вскинул голову.
— [Ага. Этот писатель. Я слышал, что две недели назад он лёг в больницу, и пошёл искать Тхэмина, но мне сказали, что он уже выписался и я не смог с ним встретиться.]
Две недели назад я точно был в больнице. Но кто сообщил, что я выписался, я понял, взглянув на вытаращенные глаза Хансу.
— [Прости. Я дал твой номер телефона. Я ошибся?]
В любом случае, я был должен этому писателю за съёмку обнажённых фото, так что мне всё равно нужно было с ним встретиться. Я ответил, что всё в порядке, и повесил трубку. И тут же, словно только и ждал, когда я закончу разговор, Хансу торопливо спросил:
— «Этот писатель»? Неужели тот, кто только что звонил, — этот писатель?
Я уже хотел покачать головой, но не прошло и минуты, как телефон снова завибрировал. На этот раз номер был незнакомым.
Ответив, я взял трубку. Не успел я договорить «Алло», как из динамика раздался вопль:
— [А-а-ах! Тхэмин! Это правда ты, Тхэмин?!]
Я думал, что место, куда этот писатель велел мне прийти, — просто ресторан. Но, увидев яркие неоновые вывески и официантов у входа, которые сновали туда-сюда с рациями, я понял, что это точно бар. Причём элитный клуб, принимающий гостей только по членству. Я подозревал что-то подобное, но оказалось, что он действительно звонил из бара. Я вспомнил взволнованный голос того писателя.
— «Ох, я так по тебе скучал! Как же я испугался, когда услышал, что ты пострадал! А когда потом сказали, что ты неделю был без сознания, я правда много плакал. У-у-у... Но когда я пришёл, мне сказали, что ты уже выписался, а в больнице заявили, что пациента с именем Ли Тхэмин у них нет. У-у-у, всхлип, можно я хоть на лицо-то твоё посмотрю? А? У меня же сегодня день рождения!»
Я спросил его, который от волнения не мог выговорить ни слова нормально: пьян ли он. Тот хихикнул и принялся нести какой-то вздор вроде «немножко, пока ел». Я пришёл сюда только потому, что он ныл, что если я не приду, то будет звонить, пока я не появлюсь, но оказалось, что он на самом деле нажрался и звонил. У меня перед ним был долг, так что я всё равно планировал увидеться с ним хотя бы раз.
Приблизившись ко мне вплотную, Хансу с изумлёнными глазами оглядывал ярко освещённый вход. Когда я сказал, что мне нужно зайти к этому писателю, он тут же загорелся и увязался за мной. Словами он говорил, что просто скучает и идёт за компанию, но на его лице было твёрдое выражение, будто он собирается меня защищать.
Я чувствовал, что, если возьму его с собой, возникнут какие-то хлопоты, но он вцепился в мою руку и не отпускал, поэтому отцепить его было бы ещё более хлопотно, и я взял его с собой. Перед тем как войти, я сначала позвонил этому писателю. Тир-ли-ли, сигнал шёл долго, но трубку не брали. Я уже хотел сбросить вызов, как вдруг незнакомый голос ответил.
— «Это не телефон господина писателя?»
Когда я спросил, молодой парень ответил взволнованным голосом:
— [Да, верно. Вы случайно не Ли Тхэмин, который должен был прийти? Где вы? Вы уже здесь?]
Я ответил, что стою перед баром. Из трубки донёсся вздох облегчения.
— [Ух ты, как раз вовремя. Правда, повезло. Подождите секунду. Я сейчас выйду.]
Кто этот человек? Я повесил трубку и немного подождал, как вдруг из-за входа кто-то выбежал. Взглянув на лицо, я смутно вспомнил его — это был тот сотрудник в очках, который охранял студию, когда я впервые пришёл к этому писателю. Он огляделся по сторонам и, заметив меня, обрадовался и подбежал.
— «Хорошо, что вы пришли. Быстрее идите за мной. Там сейчас полный переполох.»
Когда я спокойно спросил, он, уже собиравшийся снова бежать внутрь, остановился.
— «Ну... господин писатель немного перебрал, и из-за этого завязалась драка. Вы ведь знаете? Сегодня же у него день рождения...»
Он объяснил ситуацию так: хотя сегодня день рождения, но за тридцать уже перевалило, а возлюбленного нет, и он хандрил, а потом, услышав, что я приду, пришёл в неистовство и развлекался в заказанной комнате. Вместе с ним пришли сотрудники студии и несколько знакомых моделей. Среди моделей была и девушка, и в какой-то момент она вышла и не возвращалась; когда пошли её искать, оказалось, что её силком удерживают в другой комнате какие-то люди, которые пришли туда развлекаться, и она попала в неловкое положение.
Один из тех, кто был в той комнате, оказался отпрыском крупного конгломерата, поэтому девушка-модель, видимо, не могла как следует сопротивляться. Писатель попытался забрать модель по-хорошему, зная, кто перед ним, но тот отпрыск, которому девушка приглянулась, наорал на него, чтобы он убирался. Писатель и без того был пьян и взвинчен, а тут разозлился ещё сильнее.
— «Пойдите, пожалуйста, угомоните господина писателя. Он сейчас никого не слушает, просто взбесился. В той комнате люди непростые, если возникнут проблемы, у господина писателя потом могут быть неприятности. Но он послушает вас, Ли Тхэмин...»
— «Неприятности из-за того отпрыска конгломерата?»
— «Да, и ещё потому, что его компания — это знаменитости. Всё-таки у нас пересекаются сферы деятельности, и я боюсь, что это дело может плохо сказаться на господине писателе.»
Знаменитости? Когда я спросил имена, он назвал три имени, которые были у меня на слуху. Услышав их, я подавил смех. Это же имена тех троих, которых я видел в тренировочном зале компании? Словно подтверждая мои мысли, помощник в очках добавил:
— «Кажется, они из одного агентства «Дрим», что и вы, Тхэмин.»
Тут первым отреагировал стоявший рядом Хансу. Схватив меня за одежду, он прошептал:
— «Слушай, кажется, не стоит нам туда лезть.»
Но с другой стороны помощник в очках нетерпеливо потянул меня за руку:
Пока мы шли за ним, Хансу несколько раз пытался отговорить меня, на его лице было написано желание всё бросить.
— «Может, просто уйдём? А? Если ты подерёшься с этими троими, то и в компании будут проблемы... И потом, сейчас, когда Мёнсин хён наконец ушёл и никто не мешает...»
Я шёл за помощником, но остановился и отцепил от себя Хансу.
— «Мне нужно вытащить этого писателя, так что иди первым.»
— «Можно просто проигнорировать...»
Хансу покосился на помощника, который ждал впереди, и понизил голос:
— «Можете просто проигнорировать его. Всё равно он же пьян.»
— «Мне нужно идти. У меня долг перед ним.»
Обрубив его слова, я сухо добавил:
— «И с этими тремя я уже дрался, так что без разницы.»
Я слегка подтолкнул его за плечо, давая понять, чтобы уходил. Но Хансу, плотно сжав губы, покачал головой и, наоборот, шагнул вперёд.
— «Тогда я тоже пойду. У меня тоже есть долг.»
Перед этим писателем? Я удивлённо посмотрел на него, а он опустил глаза и пробормотал.
Какой ещё долг передо мной? Мне было любопытно, но помощник в очках торопил с обеспокоенным лицом, и я просто пошёл дальше. Когда мы добрались до одной из комнат с приоткрытой дверью, вопрос сразу забылся. Изнутри доносился громкий голос, явно принадлежавший писателю.
Он был так пьян, что язык уже заплетался. Один из его спутников, высокий худощавый парень, стоял с встревоженным видом и, увидев помощника в очках, поспешно указал рукой внутрь:
— «Скорее угомоните его. Другие ребята пытаются его вытащить, но он сидит на полу и вцепился в ножку стола, так что не могут оторвать. А эти ублюдки внутри развлекаются, глядя на то, как он бесится — даже официанта, который пришёл утихомирить, прогнали. Сволочи, они специально говорят такие вещи, чтобы ещё сильнее разозлить его...»
— «Какие такие вещи?» — спросил помощник в очках, но объяснений не потребовалось: изнутри донеслось, как писатель, не в силах сдержать гнев, кричал.
— «Эй, вы, козлы! Я, да, я гей! Что в этом такого?! Что плохого в том, что я люблю мужчин?!»
При этих словах все мы снаружи, наоборот, замолчали.
«Хе-хе-хе, смотрите на этого идиота.»
«Ха-ха-ха — видели бы вы его, вцепившегося в стол!»
Эти весёлые смешки, доносившиеся из комнаты, окатили нас холодной водой. Помощник в очках, вне себя от злости, стиснул зубы и рванулся было внутрь.
Я схватил его за руку, когда он попытался войти. Удивлённо обернувшись, он посмотрел на меня, а я оттащил его назад и шагнул в приоткрытую дверь. Внутри оказалось довольно просторно — стояли диваны, рассчитанные на десять-двенадцать человек. На П-образном диване первыми бросились в глаза четверо молодых парней, каждый с девушкой на коленях. Затем я увидел самого писателя — он сидел на полу перед большим столом, уставленным алкоголем и закусками, и действительно вцепился в ножку стола.
Рядом с ним толпились трое его спутников, пытавшихся его утихомирить. Писатель буквально прилип к ножке, едва доставая подбородком до высокой столешницы, и продолжал выкрикивать что-то — даже в моих глазах это выглядело забавно. Видимо, всё внимание было приковано к нему, поэтому на меня, новое действующее лицо, никто не обратил внимания.
— «Что? Кто, кто сейчас смеялся?! Эй, эй, вы, кто вы такие, чтобы смеяться надо мной! Я, я...»
Чем больше он говорил, тем сильнее парни на диване держались за животики и хихикали. Я подошёл ближе и рукой отодвинул людей, окруживших писателя, освобождая место. Незнакомец, вмешавшийся в их компанию, вызвал у них замешательство, и они уставились на меня, но, увидев помощника в очках, который следовал за мной, отошли в сторону. Даже когда они расступились, писатель всё ещё не мог успокоиться и продолжал кричать. Я первым делом протянул руку к столу и взял стоявшую рядом ёмкость со льдом.
— «Поче-му, поче-му мне нельзя любить мужчин, поче-...»
Половина льда и талая вода из ведёрка вылились прямо на писателя. Твёрдые кубики льда с глухим стуком ударились о его тело и рассыпались по полу, и только тогда он наконец замолчал.
— «Ай-яй! Больно! Что, что такое?!»
Он опустил голову от неожиданности, но тут же поднял глаза вверх.
Даже будучи пьяным, он, увидев меня, изумлённо распахнул глаза.
— «Ух ты, Тхэ, Тхэмин! Тхэмин...»
Убедившись, что он меня узнал, я снова взял со стола бокал и на этот раз плеснул ему прямо в лицо.
Резко разнёсся запах крепкого виски. Я посмотрел на писателя, который от неожиданности остолбенел, и спросил:
— «Отпустите то, за что держитесь.»
Он мгновенно разжал руки, отпустив ножку стола.
Он попытался подняться, но ноги, видимо, затекли, и он пошатнулся. К счастью, его спутники, стоявшие позади, вовремя подхватили его. Я указал им на выход:
Они оба разом энергично закивали и, придерживая писателя с двух сторон, повели его к двери. Писатель, уже улыбаясь во весь рот, пялился на меня. Убедившись, что он вышел, я развернулся и посмотрел в сторону дивана, где вдруг стало тихо.
Трое парней, уже знавшие меня в лицо, смотрели с ошарашенным видом. А тот молодой человек, который, по-видимому, был отпрыском конгломерата, щурился, разглядывая меня. Рядом с ним сидела девушка — та самая модель, которую они, видимо, удерживали; одна из всех она с испуганным лицом дрожала. Отпрыск крепко держал её за плечо, прижимая к себе, и открыл рот.
Он обратился ко мне, но ответ прозвучал, с другой стороны.
— «Ли Тхэмин. Новичок в нашей компании.»
Чернобровый парень, сидевший рядом, с простодушным на вид лицом добавил:
— «Наглый тип, который смотрит на старших как на дерьмо.»
Тогда отпрыск конгломерата понимающе кивнул.
— «Новичок? А, поэтому у тебя такой нищенский вид.»
— «По виду он нищий, но, как ни странно, у него есть связи. Умудрился ускользнуть от лезвия директора Юна. Либо его связи достаточно сильны, либо он настолько ничтожен, что директору Юну плевать на него — одно из двух.»
Эти пояснения лились как вода. Он сидел, закинув ногу на ногу, и, искоса поглядывая на меня сверху вниз, будто вспомнив что-то, добавил:
— «А, точно. Этот парень тоже гей.»
Ухмыльнувшись, он скривил губы, и чернобровый захихикал:
— «Хе-хе, неужели те самые связи — это тот писатель, что только что вышел?»
Снова раздался громкий смех. Я безучастно окинул взглядом ржущих парней и сделал знак единственной девушке, которая была не в духе и выглядела расстроенной:
Девушка от удивления широко раскрыла глаза, а отпрыск конгломерата, который до этого смеялся, придерживая её, резко изменился в лице:
— «Эй, нище брод. Мы тебе дали посмеяться — так что просто вали отсюда по-тихому.»
Я проигнорировал его и снова обратился к девушке.
Она переспросила: «Что?», дрожа, покосилась на сидящих рядом, но всё же пошевелилась. Однако ей удалось лишь чуть приподнять бёдра. Отпрыск конгломерата с такой силой сжал её руку, что она вскрикнула, и усадил обратно.
— «И куда это ты собралась? Блядь, ты же всё равно продаёшь своё тело за деньги, снимаясь в фотосессиях, так что считай, что тебе повезло сидеть рядом со мной.»
Девушка съёжилась и посмотрела на него влажными глазами. Она начала дрожать сильнее, но вместо того чтобы просить о помощи, покачала головой. Её губы беззвучно шептали:
Я некоторое время смотрел на неё, затем сделал полшага назад и опустил взгляд на пол. Пол был мокрым от виски, который я разлил, а по нему были разбросаны кусочки льда.
— «Эй, Ли Тхэмин. Ты не слышал, тебе сказали выйти? Убирайся отсюда со своей грязной задницей, которой ты глотаешь члены. Или хочешь здесь подохнуть? А?»
Чернобровый выкрикнул это с угрозой, но неожиданно у меня за спиной раздался ответный голос:
— «Ха-ха, не смеши! Вы, вы, вы сами грязнее!.. Вас!»
Ворвавшийся — это был Хансу. Я в изумлении обернулся на него. Он заметно дрожал, но изо всех сил старался казаться смелым.
— «Мы, мы сами выйдем, так что не, не лезьте не в своё дело!»
Разумеется, от его робкого «...вас!», добавленного в конце, всё выглядело ещё смешнее. Он, поглядывая на опешивших парней, потянул меня за руку:
Пробормотал он, но я снова посмотрел на пол и покачал головой.
Поняв, что я указываю на лёд, Хансу бросил на меня вопросительный взгляд — мол, «зачем?», но я отцепил его руку и взял со стола пустое пластиковое ведёрко, которое стояло там раньше. Когда я поднял его, все взгляды устремились на меня — «что он делает?».
— «Ли Тхэмин. Ты просто возьми и вали отсюда...»
Я наступил на ведёрко, которое выронил из рук. Оно с громким треском разлетелось вдребезги. Затем я поднял голову и сухо произнёс:
— «Прости. Ведёрко сломалось.»
И на этот раз я схватил пустой стакан и с силой швырнул его в сторону стола.
С громким звоном осколки стекла разлетелись в разные стороны. Крики девушек смешались с общим хаосом. Четверо парней, закрывавших лица руками, сразу же разразились ругательствами.
— «Эй, ты, ублюдок! Ты что, смерти захотел?!»
Среди них чернобровый и отпрыск конгломерата вскочили с мест. Видимо, эти двое были из тех, кто умеет за себя постоять. Я проигнорировал их и перевёл взгляд на «Напиток» (того, кто всё про меня рассказывал).
— «Ты же говорил, что собирал обо мне информацию? Тогда ты должен знать, что я пролежал в больнице больше месяца и только недавно выписался.»
Парень с раздражённым видом уставился на меня, словно говоря: «И что с того?»
— «Но, видимо, причину ты не слышал?»
— «Почему я попал в больницу.»
— «Откуда мне знать? Наверняка лёг из-за того, что тебе разорвали задницу из-за какого-то мужика.»
Коротко ответив, я медленно протянул руку и взял бутылку пива, стоявшую чуть поодаль.
— «Один ублюдок пырнул меня ножом, так что живот был распорот.»
Я схватил бутылку за горлышко и медленно потащил её по столу к себе.
— «Неделю я был без сознания, едва выжил. Но вот что интересно: вести о тех, с кем я тогда дрался, и кто подох, я знаю, а вот о том, кто меня пырнул, — ни слуху, ни духу. Может, знаешь, где он?»
«Напиток» всё сильнее хмурился, а затем ответил с лёгкой заминкой:
— «С чего бы мне знать, кто тебя пырнул?»
— «Должен знать. Ты же сам говорил, что удивительно, как я вообще жив остался.»
Видя, как его глаза наполняются недоумением, я произнёс имя того, кого он упоминал в кабинете начальника Пака:
— «Глава банды покойного председателя Кима.»
Они замерли. Кроме раздражённого отпрыска конгломерата, остальные трое остановились. Я пристально посмотрел на особенно удивлённого «Напитка» и беззаботно продолжил:
— «Конечно, я первым воткнул нож ему в бедро, но это же не значит, что он должен был пырнуть меня в живот. Разве это справедливо? Я ведь чуть не умер. Если что-нибудь слышал о нём — дай знать. Чтобы и я мог сделать то же самое.»
Я с силой ударил бутылкой пива о стол — на этот раз содержимое разлетелось вместе со стеклом в разные стороны. Однако, в отличие от прошлого раза, не было ни криков, ни ругани. Слышалось лишь приглушённое дыхание девушек, которые сдерживали стоны, и в комнате воцарилась тишина. Поэтому мой низкий голос, прозвучавший следом, разнёсся отчётливо:
— «Чтобы я мог вспороть этому ублюдку живот.»
Я держал разбитую бутылку в одной руке, стоя чуть наклонившись, и медленно оглядывал их. Лица остальных троих, кроме отпрыска, теперь застыли. Но отпрыск, видимо, не понимая этой тишины, тут же открыл рот:
«Напиток» поднялся и одной рукой остановил его. Затем он с подозрением уставился на меня:
— «Блядь, ты где-то что-то услышал и теперь пиздишь, да?»
Я швырнул разбитую бутылку, которую держал в руке, в его сторону.
Бутылка, чуть прокатившись по столу, ударилась о бокалы, стоявшие перед ним, и остановилась. «Напиток» вздрогнул, но тут же поднял глаза.
— «Если считаешь, что я пизжу — попробуй пырнуть меня первым. А потом я покажу тебе, смогу ли воткнуть это в твой живот или нет.»
«Напиток» брезгливо сжал губы и замолчал. Тогда я перевёл взгляд на отпрыска конгломерата.
— «...Блядь, думаешь, я не смогу?»
Он вспылил, схватил бутылку и шагнул вперёд. «Напиток», стоявший рядом, поспешно выставил руку, преграждая ему путь:
— «Остынь. Не ведись на провокации этого ублюдка.»
— «Он же сказал — пырни! Думаешь, я не смогу?!»
Отпрыск, словно в припадке, попытался вырваться. «Напиток» быстро переглянулся с чернобровым и простодушным парнем, чтобы они вместе удержали его. Затем он повернулся ко мне и процедил:
— «Блядь, ты быстро не свалишь?»
Пропустив его слова мимо ушей, я посмотрел на девушку-модель, которая дрожала среди разбушевавшихся мужчин, и позвал её:
Я кивнул в сторону выхода, и девушка быстро, почти ползком по дивану, поспешила наружу. Ноги у неё подкашивались, но один из спутников писателя подхватил её и вывел. Только тогда я обратился к застывшему рядом Хансу, произнеся то, что он хотел услышать:
Я вышел из комнаты, не слушая, как сзади в мой адрес сыпались всевозможные оскорбления.
Когда я вышел на улицу, этот художник-фотограф сидел на ограждении тротуара с немного ошарашенным выражением лица. Женщина-модель наконец-то, казалось, начала отпускать напряжение в теле и душе — увидев своих на улице, она разрыдалась. Пока люди подходили к ней, чтобы утешить, я направился к этому художнику. Увидев меня, он шатко поднялся. Рядом помощник в очках быстро подхватил его, и, опираясь на него, он посмотрел на меня снизу-вверх.
— Тхэмин-сси, ты правда пришёл.
Из-за разлитого вина моя одежда всё ещё была мокрой и сильно пахла алкоголем, но от свежего воздуха он, похоже, немного протрезвел — произношение было внятным. Только глаза блестели как-то странно.
— Я серьёзно, когда ты появился, у меня чуть сердце не остановилось. А-а, даже когда ты лил на меня лёд и поливал вином, это было так круто, что у меня до сих пор ноги трясутся.
Я так и хотел сказать ему, что это всё ещё не отошёл хмель, но он сам это отрицал.
— Тхэмин-сси! Обычно, когда я пью, я так себя не веду, но сегодня мой день рождения, и к тому же встречать возраст без любимого человека было так грустно и одиноко, что я выпил побольше и, наверное, опьянел. Сейчас я уже совсем протрезвел! И вообще, когда я пьяный, я не говорю таких глупостей!
— Да ты и трезвый говоришь глупости.
Я уже хотел было сказать, но он посмотрел на меня так жалобно, что я прикусил язык. Рядом кто-то другой всё равно ляпнул, так что толку от этого не было.
— Тьфу, ну и что. Ты и обычно глупости болтаешь.
Когда Хансу пробормотал это, художник даже в пьяном умудрился расслышать и резко обернулся.
— А? Ты — тот уродливый знаменитость, про которого менеджер Чхве всё время проклинал!
— Ай! Кто тут уродливый? Все говорят, что я милый!
— А ты сам только глупости и несёшь, придурок!
Они препирались друг с другом по-детски, ничуть не лучше каких-нибудь заядлых пьяниц. Но хуже всего было то, что все смотрели на меня — мол, это мне их разнимать. Особенно помощник в очках — он смотрел почти умоляюще, так что я с раздражением бросил:
Оба разом замолкли. Они косились на меня, но не переставали сверлить друг друга взглядами. Я сначала обратился к художнику:
— Художник-сси. Прекратите пить, идите домой спать.
— Ха, но мой день рождения ещё не прошё-о-ол...
Он уныло кивнул. Затем осторожно поднял глаза и спросил:
— Нет! Не пойду! — поспешно вмешался Хансу.
Художник снова зыркнул на него.
— Ха, даже если будешь умолять — не пойду.
Они снова вернулись к исходной точке. И снова на меня уставились умоляющими взглядами — мол, останови их.
Оба умолкли, каждый с обиженным выражением лица. Я не выпил ни капли, но чувствовал себя так, будто у меня похмелье. Хотелось поскорее покончить с этим и уйти, поэтому я обратился к художнику:
Хансу тут же хихикнул. А я, глядя на художника, который вместо этого скривился, добавил:
— И извините, что задерживаю съёмку ню. Свяжитесь со мной на следующей неделе.
Лицо художника мгновенно просветлело. Зато Хансу скривился.
— Да, да! Обязательно свяжусь на следующей неделе!
Художник так обрадовался, что прямо не знал, куда себя деть, — это было ещё куда ни шло. Но вот его лицо начало розоветь, и я на миг пожалел о сказанном. Почему у меня такое же чувство, как тогда, когда Кевин сказал, что пойдёт со мной в туалет? Оказывается, не я один волновался — рядом Хансу недовольно окликнул меня:
— Это что, из-за долгов ты согласился сниматься голым?
— Ага, — ответил я, и он перевёл взгляд с меня на художника.
— Ай, если у тебя есть совесть, прости ему сегодняшний долг! Ты знаешь, в какие передряги из-за тебя попал Тхэмин там внутри? Да ещё и чтобы спасти ту девушку... Чёрт, он подрался с тремя старшими, которые славятся своим скверным характером в нашей компании! Это же те, кто подбивает других травить неугодных младших, а на съёмочной площадке собираются в стаи и устраивают травлю! И вообще, тот, кто был с тобой, говорят, внук чеболя? Он сейчас просто бесится на Тхэмина и уже грозится его убить, а если он ему как-нибудь навредит — что тогда?!
Хансу возбуждённо оттараторил это и замолк, но вокруг стало тихо. И все смотрели не на него, а на меня. Я схватил рассерженного Хансу за руку и оттащил назад. Художник растерянно оглядывался по сторонам. Я окликнул его, заставляя посмотреть на меня.
— Ничего особенного. Не обращайте внимания.
— На следующей неделе назначьте дату для съёмок и позвоните мне.
Оставив его, так и не ответившего, я развернулся, всё ещё держа Хансу за руку. Но потом вспомнил кое-что и оглянулся на художника, который всё ещё смотрел на меня остекленевшим взглядом.
У входа на станцию метро я проверял время последнего поезда, как вдруг услышал рядом хмурое бормотание:
Я обернулся — Хансу поднял на меня недовольные глаза.
— Можете просто отказаться от съёмок ню. Вы и так сегодня достаточно помогли.
— Я помог по своей воле. Долг — это другое.
Вспомнив его слова, я спросил, и Хансу, сказав "А, это...", слегка отвёл взгляд. Я подождал, пока он заговорит, и он с трудом открыл рот.
— Я слышал от дяди Рода. Что до того, как ты пострадал, ты просил меня следить за тобой — это всё было по твоей просьбе. Говорят, тогда председатель Ким целился в меня? И ты убегал от его людей.
Род-менеджер, при том что выглядит как человек, умеющий держать язык за зубами, всё разболтал. Надо было понять это ещё когда он бормотал всякое.
— Недаром дядя Род тогда так носился со мной, а ты один дрался и чуть не погиб...
Хансу опустил голову и запнулся. Из его горла послышался сдавленный звук — будто он сдерживал слёзы. Я спокойно сказал:
Хансу вздрогнул плечами и поднял голову.
— Ты думаешь, я стал бы просить кого-то из-за тебя?
Я хмыкнул с досадой и холодно добавил:
— А иначе было бы хлопотно. Если бы тебя поймали те уроды, пришлось бы возиться с тобой и с нытьём твоего менеджера. Понял?
Но Хансу только плотно сжал губы и отвернул голову в сторону. Вот же чёрт...
— А если не это, тогда что ты будешь делать с тем "не особенно важным" делом? Если они натворят что-то плохое?
Я достал завибрировавший телефон и беззаботно ответил.
— Через 30 минут закончу. Подходи к этому месту.
В сообщении было название какого-то заведения и номер телефона. Я развернулся и добавил, обращаясь к Хансу:
— Потому что я уверен, что смогу отомстить.
Заведение, которое назвал придурок, находилось не так уж далеко от того места, где я был. Сейчас как раз должно было закончиться время репетиции после спектакля, поэтому он, видимо, и отправил сообщение. Оттуда дорога занимает около 30 минут. Но я пришёл из другого места, так что добрался за 15 минут.