Полёт
Полёт
Крыша. Так много дрянных крыш… Голова раскалывается, не как перезрелый фрукт — а от гудения дешёвого шума. Потому что, даже *умереть*, упав — потешно и глупо.
Нет причины пробовать априори. Такие… Несуразные места. Даже тошно становится и хочется просто уйти каждый раз, уже даже когда нога заходит за перила.
Несуразные крыши. С облицованными, облизанным грязью, небрежностью стены. Штукатурка сползает, как стружка с торта, утопая в слякоти. Толком не убирают, на некоторых. На другие чтобы попасть, нужен доступ, ключ.
Не понятно, когда у него появилось это хобби. Ходить по крышам и прицениваться к последнему полёту, где лучше. Дошло до забавного: он *мог* бы составить топ-тир лист с разными местами, где бы леталось лучше.
И, не известно, что за индевелость тяжелела в груди каждый раз, когда он уходил. Было бы глупо подумать, невероятно глупо!… что он боялся.
Ничуть. Как лезвиеем по вене, как затягивание верёвки на горле — жизнь прошлась по нему знатно, натоптав бездонные кратеры. Было бы легче всего оборвать глупую, несуразную жизнь. Несуразную, как эти крыши на которые он ходил прицениваясь, но не собираясь.
Глупости какие-то… Долг. Это слово довлело, садилось на плечи бременем, как будто бы вся птичья стая пикировала. Это не было чем-то, что можно было снять, отмыть, срезать. Оно впиталась глубоко, как микстуры в мумии. Этот долг стал частью него самого, к его вещему несчастью и страданию перед сем фатуумом.
Ему нельзя было… Нельзя и всё. И это раздражало. Безутешная гавань, потопленная в песках и лишённая вод. Таким он был.
Слёзы. Истерики. **Живые отклики** — рябь на несуществующей воде.
Вот в очередной раз, в слегка потёртом пиджаке он припал к перилам грудью, свесив руки, безразлично смотря на вид с этой крыши. Много этажей — аж захотелось рухнуть вниз.
Безразличие. Не холодное, не берущее за душу. Просто отсутствия действий, мысль, идей. Он мог так стоять достаточно долго, в пограничье скуки и крайним порывом оборваться. Как фитиль рвётся, или перегорает. Было бы неплохо просто вытащить этот фитиль из свячёного тела. Подумать, что могло бы быть всё таким простым…
Но нет. Вздохнул. Ни тяжело, ни легко. Отсутствие усилий, как и мыслей. Сине-серые глаза. Штормовое небо? Грязный лёд? А может быть, мутная вода? Какой это был цвет?
Шею обдувало. Ветрено, чертовски ветрено.
Всё отвратительно до обыденности. Даже самый глубокий нарыв становится скучным, если не проходит. Притирка к жестокости, что тут поделать. Толератность возрастает. Первые разы может и тяжело (а может и нет), но потом…
Какая бы жестокость не возникало… Без-раз-ли-чно. Будто бы комбинат обретсший плоть. Все равно что машина запущенная в тело, да с закрученными гайками.
Лишь один путь, который можно было выбрать свободно. Конец пути.
И конечно же он, лишённая даже такого.
Совсем становится гадостно-нейтрально. Как осадок и так в технической воде. Неприятно, но ни на что не влияет, разве что, что в пределах резервуара стало хуже. Но не боле.
Он оттолкнулся — от перил, к вящему из сожалений, конечно же, назад…
Не за грань, как хотелось со всей страстью, желанием.
… ХАХ! Желанием! СТРАСТЬЮ!… Будто бы это у него это было. Напоследок рука сжала перилу, а его глаза, немигающе уставились в пустоту. На лицо вышла дешёвая, скорее обесцененная, но достаточно искренняя и натянутая улыбка. Костяшки белеют на белом.
Внимание, достигнуто ДНО! Мысли о такой сентиментальности не были присущи отнюдь. Вообще, подобное клише и кич лишь давали повод сделать наиболее обыденный шаг, последний и итоговый. И упасть как-то по глупо, переломав шею, как ветка дерево при шторме. Криво, без всяких изысков. В смерти нет эстетики, что же.
Это лишь гниение плоти и разложение. Как славно.
… Он отошёл, наконец. Покинул и эту крышу.