25. Мои друзья не должны умирать
— Алексеев, блин! Если ты еще раз… — я даже не успеваю закончить угрозу, как Кир снова наклоняется, чтобы вероломно откусить от моей самсы, пачкаясь в соусе.
— Жадный ты, — комментирует он, едва прожевав. — И медленно ешь.
— Он же теперь бригадир, может себе позволить хоть целый час обедать, — хмыкает Заморин, сидящий напротив нас.
— И волосы покрасить в красный, — добавляет Кир, усмехаясь. Мне действительно ничего не было за подобные эксперименты с внешностью, хоть начальство и поглядывало недовольно.
— И переписываться с мальчиками в рабочее время, — подхватывает Лафер. С моего назначения, приуроченного к концу года, уже прошел месяц, а они все еще подкалывают меня. На самом деле друзья так выказывали признательность. Повышение далось мне нелегко, но зато для нашей четверки оно означало больше свободы и ништяков. Приближенными к бригадиру желали быть многие, а им и стараться не надо было.
— Напишу на вас докладную, будете знать, — беззлобно отмахиваюсь я и делаю очередной глоток кофе.
— Подожди-ка, — Кир придвигается ко мне ближе, хотя куда уж. Неосознанно задерживаю взгляд на наших столкнувшихся коленях. — С кем это ты там переписываешься? Я ревную, между прочим.
А вот подобные шутки я не очень приветствовал. Я единственный знал, что он в отношениях, но быть его прикрытием ведь не обещал. К тому же беспардонный флирт заставлял меня засматриваться… Стоп! Никаких «засматриваться»! Мы просто друзья! Ну и что, что он гей, как и я, к тому же очень привлекательный, и мы непозволительно близки… Просто друзья.
— Да так, с каким-то депрессивным челом, — жму плечами. Мне не особенно везло с парнями в последнее время. То предлагали тройничок с девушкой, то вот — порцию пиздостраданий. Моя личная жизнь представляла из себя концентрированную тоску и скуку. Отсутствие секса — отдельная тема. Кажется, последний раз я кончал при участии живого человека больше месяца назад. — Мне кажется, он не сегодня-завтра вскроется.
— Кстати, а вы думали, как хотели бы… ну вы поняли, — Заморин картинно изображает смерть, склонив голову, вывалив язык и издавая душераздирающие звуки. — Чисто гипотетически.
На мгновение за нашим столом повисает тишина. Чересчур жесткий вопрос. И никто не торопится признаваться в том, что даже не думал о способе. Думали. Оттого и не по себе.
— Мм, таблетки? — первой предполагает Лафер.
— Очень ненадежно, дозу сложно подобрать, — Кир неожиданно активно поддерживает тему. — А ты, Заморин?
— Спрыгнул бы с многоэтажки, — жмет плечами тот.
— Уже лучше в плане смертоносности, но так херово выглядит, — тянет Кир.
— Как и все остальные способы, — добавляю я. — Что вы на меня смотрите? Я бы повесился.
Мысль о суициде посещала меня всего пару раз, но почему-то ответ пришел мгновенно. Перекрывающая дыхание скользкая веревка, хруст ломающейся шеи и конец. Звучит, как план. Чисто гипотетически.
— А я бы вены вскрыл, — говорит Кир. — Больно, конечно, будет. Но потом лежишь себе в ванне, медленно засыпаешь…
— Давайте сменим тему, — морщится Лафер. — А то наши посиделки похожи на собрание клуба самоубийц.
А в два часа ночи следующего дня мне звонит Кир. Я, разумеется, сплю, потому что завтра… уже сегодня надо на завод.
— Ты время видел? — сонно ворчу я.
— Да… я… прости. Слушай, он меня из дома выгнал, мне ночевать негде.
— Что? — мгновенно просыпаюсь я. — Конечно, приезжай ко мне.
Я снимаю крошечную студию на отшибе, и Кир прекрасно знает мой адрес. Он соглашается и, кажется, всхлипывает. Дело плохо.
Когда Кир добирается до меня, я уже не сплю около часа. Предлагаю ему чай, и он кивает с потерянным видом.
— У меня даже прав ни на что нет. Квартира — его, большинство вещей — тоже. Вон только собрал, — Кир кивает на небольшую спортивную сумку. — Я понимаю, тебе самому тут тесно. Лучше бы мне попроситься к Заморину, но кроме тебя никто не знает, какая у меня ситуация…
— Да брось, — отмахиваюсь я. Вопрос места меня волнует меньше всего. Куда важнее — почему парень Кира его бросил. Хотя какой там парень — мужик лет на пятнадцать старше. Они начали встречаться, когда Киру было восемнадцать. Звучит нездорово, я знаю. Меня всегда отталкивала такая разница в возрасте — непонятно, чем этих великовозрастных упырей не устраивают их ровесники? Не тем ли, что они до них не дотягивают? Я мужика этого не видел ни разу, Кир отличался патологической скрытностью, которую объяснял многочисленными причинами. И только благодаря тому, что в гомофобии меня было уж никак не обвинить, я вообще знал о личной жизни Кира больше остальных.
— Может, он передумает, — Кир тоскливо смотрит на собственные руки. — Я бы сразу вернулся.
— Нет, он просто устал. Сказал, что не видит перспективы.
— Так что ты можешь с этим сделать? — я искренне не понимаю, как можно переубедить человека, решившего закончить отношения. Не прикуешь же его к батарее.
— Ничего, но… Мы почти шесть лет были вместе, — Кир вздыхает. — Ты не понимаешь.
— Куда уж мне, — фыркаю я. Мы оба упрямимся в этом вопросе. Свою позицию Кир только что озвучил, а моя заключается в том, что можно ограничиться и краткосрочными связями.
— Я на работу не пойду, все равно не смогу сосредоточиться. Прикрой меня, ладно? — просит Кир.
— Вообще-то, это не так просто…
— Пожалуйста, — сказанное с напором и нервом это слово совсем не звучит вежливо. И Кир уже знает, что я уступлю.
Ладно уж, отработает потом. Да, сейчас ему сложно, но время ведь лечит, так?
Оказалось, что нихрена оно не лечит. Дни летели, Киру становилось все хуже. Он стал жутко рассеянным, что отражалось на работе и раздражало бригаду. Я разрывался между беспокойством за него и потребностью утихомирить недовольных. Утешал себя тем, что вот-вот Кир пойдет на поправку.
Но тот не шел. Он просто лежал в депрессии, смотрел сериалы, ел всякую дрянь. И словно угасал. Я чувствовал себя так, словно пытаюсь удержать разваливающуюся постройку — подхватишь один кирпич, тут же вывалится другой.
Ко всему прочему добавилось чувство вины за то, что я не смог предотвратить его первую попытку самоповреждения. Один раз, вернувшись домой, я заметил свежий порез на его руке — две вертикальные линии, сливающиеся в одну. Кир уверил меня, что все в порядке, но до этого, очевидно, было далеко. На душе осталось гадкое ощущение, что он только и ищет способы себя поизящнее покромсать.
Он так и остается у меня. Жить с лучшим другом — так круто! Но не когда он подавлен 24/7. И несмотря на весь оптимизм, под конец второго месяца я начинаю сдавать позиции.
— Тебе надо пойти к врачу, — заявляю я, входя в квартиру после очередной переработки. Кир же снова ушел раньше, а выигранное время явно потратил на то, чтобы тупо пялиться в ноут.
— Даже слушать не хочу, — вяло отзывается Кир, не отрывая взгляда от героев на экране.
— А чего ты хочешь? — не выдерживаю я.
— Чтобы ты меня не заебывал, — Кир демонстративно отворачивается к стене. — Мне комфортнее быть одному.
— Так не пойдет! — недовольно восклицаю я. Сажусь рядом с ним и насильно заключаю в объятия. Если бы Кир хотел вырваться, то сделал бы это. Но он неуловимо расслабляется.
— Я сказал, отвяжись, чудище, — ворчит он и разворачивается ко мне лицом. Я изображаю угрожающее рычание. Он усмехается и коротко трется носом о мою щеку. Пытаюсь игнорировать оглушительное биение собственного сердца. Подумаешь, его губы в считанных сантиметрах от моих. Все друзья так делают.
— Думаешь, мне еще можно помочь? — внезапно спрашивает Кир.
— Уверен, — смыкаю руки чуть крепче.
— Я просто не могу решиться… — Кир смотрит в потолок. — А вдруг будет хуже?
— Нужно хотя бы попробовать. Ничего страшного не случится, — уверяю я. В этот момент все кажется вполне решаемым. Это всего лишь депрессия.
Кир находит в инете психотерапевта. Какого-то. Ни он, ни я не разбираемся достаточно. Едем вместе на метро. Он ощутимо нервничает. Дергает коленом. Как могу, пытаюсь его успокоить. В глубине души я уже немного думаю о будущем. Надо бы снять квартиру побольше, а потом, может, я смогу накопить на приставку, которую Кир так хочет…
— Наша, — Кир тянет меня за рукав, и мы оба выходим на станции.
— Я тебя подожду вон в той кафешке, ладно? — говорю я, когда мы оказываемся на улице. Ледяной ветер обжигает лицо, забирается под мой криво намотанный шарф. Кир кивает. Он все еще напряжен, словно натянутая струна. Смотрю на его взъерошенный затылок и дергаю дверь забегаловки. Почему-то предчувствие у меня хорошее.
Я не успеваю допить чуть горьковатый апельсиновый сок, как мне приходит сообщение:
«не жди, мня забрают в болницу»
«н зню, в псхушку. не мог отказться, присоали санимтаров»
Судя по тому, что обычно идеальную грамотность Кира заменили многочисленные опечатки, он явно в шоке. Или не может писать. Или все вместе. Звоню ему.
— У нас две минуты, — его испуганный хриплый шепот заставляет толпу мурашек пробежать по моей спине. — Они меня везут в третью. Никому не говори о том, где я, особенно матери. Слышишь? Обещай.
— Обещаю. Но… так же нельзя, они не имеют права, — изо всех сил сдерживаю эмоции, впиваясь ногтями в собственную ладонь. Ему куда страшнее, чем мне.
— У меня скоро отберут телефон. И все вещи. И всем похуй на мои права.
— Что ты такого сказал на терапии?
— В основном молчал, потом сказал, что хочу себя убить. Там врач был стремный.
— Кир, я сейчас приеду, не пережива…
Он резко отключается, слышу звук рассоединения. Что я наделал? Я ведь был так уверен, что спасаю его. Идиот!
Остаток дня я пытаюсь сделать хоть что-то. На территорию больницы меня не пускают вопреки всем уговорам — неприемный день, приходите завтра. Поэтому возвращаюсь в пустую квартиру и штудирую сайт психушки, благо он существует. И форумы. Много разных веток. Неуемный поиск информации приводит меня к идее распечатать заявление об отказе от госпитализации и спрятать среди вещей. Говорят, может помочь. Завтра как раз понедельник, судя по расписанию — день передач.
Прихожу в себя с гулко бьющимся сердцем в своей/нашей квартире. Тут все еще мало места, но без Кира теперь так пусто. Вид его брошенной на спинку стула рубашки делает мне больно. Через силу заставляю себя собрать сумку. Больше пока ничего не сделаешь.
Спать я, конечно, не могу, а потому лишь включаю какой-то тупой видос, пока меня не вырубает от усталости ближе к утру.
Бригадирская должность подразумевает заботу о собственной репутации. Особенно когда назначение произошло относительно недавно. Ебал я. Сегодня я дерьмово выгляжу, а чувствую себя и того хуже.
Весь день я отчаянно названиваю Киру, несмотря на то, что знаю — он не возьмет. Но звонки хотя бы создают видимость деятельности.
Для всех он на больничном. Простудился, ничего необычного. Однако Лафер и Заморин не склонны верить мне так легко. Но допроса не получается. Мне «везет» — рабочих задач хоть отбавляй, вместе со звонками они съедают время смены до последней минуты. С облегчением покидаю завод. Вместо обеда сжевываю нечто, купленное в ларьке возле автобусной остановки.
До психушки приходится ехать с пересадкой. На выходе из метро толкотня. Дорогу мне преграждает немолодая цыганка — цветастые юбки, меховая жилетка, золотые зубы. И мерзкий удушающий запах дешевых духов.
— Дай ручку, погадаю, — скалится она, бесцеремонно хватая меня за ладонь.
— Да как вы не вымерли еще, — я грубовато вырываю руку. И так в больницу опаздываю, а тут еще она.
— А ну стой! Иначе три года счастья не видать! — орет мне вслед гадалка.
— Ага. Может еще если семи друзьям сообщение не перешлю, то у меня член отвалится? — бурчу себе под нос я.
Практически лечу до психушки. На сей раз меня пускают на территорию. Само здание оказывается болезненно-желтого цвета. Решетки на окнах. Ремонта явно не было лет тридцать. Коридоры пустынны — я пришел под самый конец приема. Нахожу нужную дверь. Мужское отделение. Она тяжелая, железная. В нее нелепо вставлено переговорное устройство. Нажимаю на кнопку, и грубый голос велит мне ждать.
Дверь приоткрывается и выходит широкоплечий санитар, заросший черной щетиной. Изучает принесенный мной пакет. Зря я надеялся, что смогу увидеть Кира хоть краем глаза. В дверном проеме теперь торчит второй санитар, и она приоткрыта ровно настолько, чтобы выглядывала лишь его мрачная физиономия. Похоже, их на работу отбирают по признаку максимального устрашения. Первый тем временем перерывает вещи. Торопливо. Равнодушно.
— Нельзя, — бурчит он, выкидывая зарядку. Еще бы было можно, суки, вы же и телефоны отбираете. Смотрит подозрительно на пачку чистых листов в файле — среди них запрятано спасительное заявление. Точнее это я надеюсь, что оно таким окажется. У меня в животе словно крутится клубок ядовитых змей, вызывая сильную тошноту.
— Ладно, забираю, — бурчит санитар, отложив файл к другим шмоткам. — Все.
— А с ним… все в порядке? — не выдерживаю я.
— Со всеми пациентами все хорошо. К кровати привязан сегодня, но в среду приходи — увидитесь, — басит второй санитар. Он вообще понимает, что вторая фраза полностью опровергает первую?
Железная дверь захлопывается с громким неприятным звуком, который еще долго отдается у меня в ушах. Сползаю по отвратительно-желтой стене, не в силах удержаться на ногах. Последние иллюзии покидают мое сознание, обнажая неприятную правду.
Я люблю Кира. Пиздец как сильно люблю.
А он по моей вине заперт в этом ужасном месте.
Осознание мучительно. Провожу ладонью под носом и вижу кровь. Тупо таращусь на нее и перевожу взгляд на дверь, тоже покрытую бурыми потеками. Закрываю глаза. Открываю. Все в порядке, рука тоже чистая. Значит, показалось.
— Где Кир? — Заморин преграждает мне дорогу и складывает руки на груди.
— На больничном, я же сказал, — и в общем-то это правда.
— Да, есть причины… — тяжело вздыхаю я. Может, я и рассказал бы, в чем дело, если бы у меня не зазвонил телефон. И имя Кира на дисплее тут же заставляет меня забыть обо всем остальном мире. — Мне надо ответить.
Невозмутимо огибаю Заморина и торопливо сбегаю по лестнице, чуть не свернув в процессе шею. И лишь оказавшись на улице, нажимаю на «прием».
— Жив, но меня напичкали какой-то дрянью, — голос Кира очень вялый. — Еле телефоном пользоваться разрешили, и то пришлось по всему отделению зарядку искать.
— Я приносил твою, не разрешили передать. Ты остальные-то вещи получил?
— Не думал же ты, что я тебя брошу.
— Ну… я… Спасибо, — несмотря на пронизывающий ветер, мне становится тепло. — Я заполнил заявление, они только из-за этого позвонить разрешили. Ты завтра придешь?
— Ладно, мне долго нельзя говорить. Увидимся.
Хочу сказать ему что-то ободряющее и по-дурацки искреннее, но получается только:
В отличие от моего первого посещения, сейчас коридор полон народу. И, честно говоря, многие посетители выглядят так, будто им тоже впору становиться пациентами. Очень много пожилых людей, и среди них затюканный доктор средних лет выделяется словно белая ворона.
Пробиваюсь к нему, подождав пока он ответит на вопросы какой-то сухонькой старушки.
— А, — он неприятно слюнит палец, прежде чем перелистнуть страницу и найти информацию о Кире.
— Его забрали по ошибке, — начинаю я, тщетно стараясь не горячиться.
— Мы разберемся. А кем вы ему приходитесь, молодой человек? — он смотрит на меня поверх очков и жует губу.
— Я… его двоюродный брат, — можно было сказать, что родной, но фамилии у нас все же разные. — Мать не смогла приехать.
Врач кивает, видимо, ему пофиг, где ближайшие родственники Кира, и я выдыхаю.
— Значит, по ошибке… — медленно говорит он. — То есть вы считаете, что он не мог причинить себе реальный вред?
Мог. И причинил. Но не скажу же я так.
— Я не думаю, что он на самом деле способен убить себя, — выворачиваюсь я.
— Да, он теперь тоже так говорит. Понимаете ли, нет гарантий, что он не доведет начатое до конца…
— Кабинет двести четыре. Зайдите ко мне после того, как увидитесь со своим братом.
Взгляд врача мне категорически не нравится, но делать нечего. Долговязая фигура Кира уже маячит в отдалении, и меня пропускают сквозь злосчастную железную дверь к нему, предварительно осмотрев пакет с продуктами, которые я принес.
Кир похож на свою тень. Пронзительный взгляд туманят медикаменты, которыми его тут неумеренно пичкают. Все эмоции стерты. Один из рукавов его пижамы завернут до локтя, а второй скрывает шрам на предплечье. Но все это не мешает ему крепко обнять меня, прижимаясь всем телом. Я шепчу нечто успокаивающее, даже не осознавая смысла слов. Кажется, проходит несколько минут прежде чем он находит в себе силы отпустить меня.
— Очень, — Кир мертвой хваткой вцепляется в принесенный мной пакет. — Но давай я сначала все тебе тут покажу.
Поначалу я не понимаю смысла, но во время экскурсии по немногочисленным палатам до меня доходит. Кир не хочет говорить вслух, легче показать.
Раньше я представлял себе психушку весьма абстрактно, основываясь на образах, показанных в книгах и фильмах. Комнаты с мягкими белыми стенами, стерильность, смирительные рубашки… В реальности ничего из этого нет. Точнее рубашки, как и ремни, которыми людей привязывают к кроватям, остались в палате для буйных. Кир, махнув рукой в сторону двери, закрытой сразу на несколько замков, сказал, что там его держали в первый день, как и всех новеньких.
Остальные помещения представляют собой крайне удручающее зрелище. Понятие «личное пространство» у пациентов отсутствует в принципе. Забранные решеткой окна, как в тюрьме. Голые косяки без дверей. Кровати впритык друг к другу. Все обшарпанное и покоцанное. И абсолютно нечем заняться, разве что умирать со скуки или ловить приходы от лекарств.
А страшнее всего люди. Пустые глаза, такие же, как у Кира. Невнятная речь, плохая координация. Запах старости и медикаментов. Когда мы заходим в столовую, я наблюдаю, как один из пациентов ест сухофрукты из пакета, не открыв его, и бесконечно отправляет в рот комки пустоты. Пришедшие посетители, все, кроме меня, кажется, ничуть не удивлены обстановкой и принимают происходящее как должное. Привыкли. Как привыкну и я.
Мысль пускает по телу волну колючих мурашек, заставляя вцепиться в руку Кира сильнее. Он все же ведет себя адекватнее старожил. С жадностью откусывает от принесенного мной сэндвича, купленного в ближайшем супермаркете. На то, чтобы готовить самостоятельно, меня не хватило, даже ради Кира.
— Чем тут вообще кормят обычно? — тихо спрашиваю я, придвигаюсь к нему ближе и обнимаю за талию. Просто не могу перестать касаться.
— Ты не хочешь знать, — Кир несмело усмехается. — Не убирай руку, — просит он, не переставая жевать.
Напротив нас неожиданно садится незнакомый улыбчивый парень примерно нашего возраста. Кажется, что ему тут не место, если бы не страшные шрамы, покрывающие все видимые участки тела. Даже не знаю, чем такие можно сделать.
— Привет, — он смотрит на меня и откидывает с глаз угольно-черную прядь волос. Длинная челка то и дело закрывает ему обзор. — Это твой друг, Кир?
— Ага. Мой, — Кир собственнически сжимает мое колено. — Это Череп, — он все же представляет парня мне.
— Тут у всех прозвища? — любознательно интересуюсь я, с брезгливостью наблюдая, как за спиной Черепа два беззубых старика вылизывают друг другу лица.
— Ага. Надо и тебе тоже придумать, Кир.
— Нет уж, спасибо. Я тут надолго не останусь, — Кир вздергивает нос и бросает на меня полный надежды взгляд.
— Все так говорят, — с нехорошей улыбкой замечает Череп и тут же меняет тему, повернувшись ко мне:
— Короче, у меня тут дело есть на воле. Срочное. Понимаешь, ко мне никто не придет, — он радостно хихикает, от чего у меня волосы на голове шевелятся, — но надо кое-что закончить. Сможешь помочь?
— Смотря что, — жму плечами я. Парень не кажется мне безобидным, но все же резко отказывать не хочется.
— Я задолжал одному барыге, Джонни, — Череп наклоняется ближе ко мне и говорит тише. — Буду очень признателен, если ты сходишь к нему и передашь, что его деньги на старом месте. Адрес я скажу.
— И зачем в это вписываться? — подозрительно спрашивает Кир, которому тоже все слышно.
— По доброте душевной, Кирюш, — разводит руками Череп. — Сам видишь, у меня ничего нет. Может, ты как-то компенсируешь неудобства своему… другу, — он ухмыляется и тыкает в щеку языком.
— Иди ты, — закатывает глаза Кир.
— Да ладно тебе, будто незаметно, как вы друг на друга смотрите, — смеется Череп. — Совет да любовь. О, здрасте Михал Иваныч! — говорит он громко, привлекая внимание того самого врача, с которым я разговаривал перед входом в отделение. Тот сканирует нас троих цепким взглядом и идет дальше, коротко кивнув. — Надеюсь, ты сгоришь в аду, мразь, — певуче добавляет он себе под нос.
— Плюсую, — хмыкает Кир. Они дают друг другу вялую «пять».
— Давай свой адрес, — решаюсь я, сделав мысленную пометку потом выспросить у Кира, почему тут так ненавидят того врача.
Обрадованный Череп диктует мне название улицы и номер дома, которые я забиваю в заметки на телефоне, и сваливает с блаженной улыбкой.
— Жаль его на самом деле, — задумчиво говорит Кир. — Он сам себя покалечил пилой, а родаки сдали сюда и забыли.
— Пилой? — звучит дико больно. Кир кивает, но нас прерывает громкий звонок.
— Время посещения заканчивается, осталось две минуты, — разносится по отделению усиленный громкоговорителем голос Михаила Ивановича. В наступившей после объявления тишине слышно, как лысый худой мужчина, забившийся в угол столовой, негромко, но очень уверенно бормочет несвязный бред.
— …вся толща сущего, жуть действий, кусок во спеси, голем из остраконов изгнанной субъектности… — разбираю я, но быстро перестаю слушать, чтобы самому не поехать. Да и Кир нетерпеливо дергает мою руку. На лице отражается затапливающая его сознание паника.
— Забери меня отсюда, пожалуйста, — он обнимает меня и умоляюще смотрит прямо в душу. Я и без того понимал, что в лепешку расшибусь, но вытащу его, а теперь и подавно.
— Конечно, ты только дождись, ладно? — я скольжу большими пальцами по его щекам. Глаза Кира бездонные и просящие, невероятно притягательные. Он тянется ко мне и тут же отстраняется, едва мазнув влажными губами по моим. Мимолетное прикосновение, но такое горячее, что я растираю фантомный след от поцелуя и после того, как покидаю отделение.
Я с сомнением гляжу на врача. А тот — на меня, не отворачиваясь. Давит. Вот скотина. Не выдержав раунд в гляделках, я скольжу глазами по безликой обстановке кабинета. Будь моя воля, я бы запретил желтый цвет, которым, кажется, выкрасили всю психушку.
— Я считаю, что твой брат, — он интонационно выделяет слово, как бы намекая, что заметил наши не совсем родственные обнимашки, — должен остаться тут подольше. Нужно провести полное обследование и исключить вероятность суицида.
— Подольше это насколько? — спрашиваю я, сплетая пальцы в замок и выгибая до боли. Казалось, что заявление должно было решить вопрос о нахождении Кира в больнице, но не тут-то было. Я вдруг чувствую себя абсолютно одиноким наедине с огромной, как гора, проблемой, к которой не подступиться.
Кир в беде и ему нужна помощь. Но те, кто должны были ему эту помощь оказать, только все усугубили. О каком выздоровлении может идти речь в этом месте?
— Не могу сказать. В чем срочность?
Прикрываю глаза. Кажется, что-то внутри меня вот-вот надломится. Как и всегда, в самых стрессовых ситуациях подключались скрытые резервы. Внутренняя злость, обычно спокойно спящая в глубине души.
— В чем срочность? Смеетесь? Будто вы не видите, что тут за условия. Кир вполне вменяемый и хочет уйти, так почему бы не отпустить?
— Покажи мне того, кто не хочет отсюда уйти, — хмыкает врач. — Никому не нравятся ограничения свободы. Но это необходимость. Алексеев нездоров и сам до конца не осознает, насколько. Он сам нам спасибо скажет, когда почувствует себя лучше.
Очень сомневаюсь. Кир, кажется, в тихом шоке и вовсе не собирается даже в теории благодарить врачей за свое вынужденное заточение.
— Есть подписанное им заявление об отказе от госпитализации. То, что вы делаете — прямое нарушение закона, — я упрямо сжимаю губы.
Врач раздраженно цокает, но все же кивает. Долго, мучительно медленно заполняет документы и ставит подпись. Дает мне посмотреть. Сверяю дату выписки и фамилию и инициалы Кира. Что? Конец марта?
— Вы издеваетесь? Еще больше месяца ждать! — я едва сдерживаю негодование. Врач разводит руками.
— Как я уже сказал, обследования требуют времени.
Да чтоб его! Я вскакиваю с места, едва сдерживаясь от того, чтобы расхреначить тут все в приступе гнева. Этим я Киру точно не помогу. Но и оставить все как есть — совершенно неприемлемо. С врачом договориться не удалось, а значит, надо искать другой путь.