Современное положение антропологических взглядов Маркса и Энгельса (глава из книги "Марксизм и антропология", 1983)

(Морис Блох - Bloch, M. (1983). Marxism and anthropology. The history of a relationship)

Прежде чем продолжить рассмотрение истории идей Маркса и Энгельса в нашей области вплоть до настоящего времени, необходимо сначала рассмотреть, как эти идеи выглядят в свете современных достижений антропологии. Поскольку их работы охватывали огромный круг тем, нужно ограничить обсуждение вопросами, которые входят в традиционные рамки антропологии, оставив для других исследований анализ взглядов Маркса и Энгельса на такие периоды, как феодализм или Древняя Греция и Рим, поскольку они относятся скорее к области исторических исследований. Некоторые другие темы, такие как обсуждение азиатского способа производства и понятия идеологии, также будут рассмотрены в других частях книги.

Сначала мы должны рассмотреть одну из фундаментальных идей Маркса и Энгельса - представление о том, что человеческая история проходит через определённые упорядоченные стадии. Маркс и Энгельс, как, впрочем, и Морган, и другие авторы, на которых они опирались, вовсе не были оригинальны в этом убеждении; они являлись представителями течения мысли, которое к концу XIX века стало почти общепринятым. Однако с тех пор эта основополагающая предпосылка подвергалась критике с разных сторон, и можно сказать, что «эволюционизм» считается неприемлемым для большинства современных западных антропологов. Однако не совсем ясно, в чём именно состоит это неприятие. Оно может заключаться в отказе от конкретных схем или линий эволюции, предложенных авторами XIX века. Оно может выражаться в отрицании самой идеи существования идентифицируемых стадий или в отрицании того, что разговор о стадиях - это полезный способ визуализации эволюции. Оно может подразумевать отказ от идеи эволюции как таковой. К сожалению, многие современные антропологи весьма расплывчато формулируют, какой именно из этих различных аргументов они выдвигают, когда отвергают «эволюционизм» в целом.

Наиболее фундаментальное возражение состоит в том, что человеческая история вообще не подчиняется никаким общим, или, по крайней мере, универсальным законам, и поэтому попытки построить всеобъемлющую историю человечества тщетны. Среди авторов, отстаивавших такую точку зрения, - великий американский антрополог Боас и некоторые его ученики, а также, по несколько иным причинам, британский антрополог Эванс-Притчард. Эти авторы подчёркивают уникальность каждой отдельной культуры и непредсказуемость истории. Их позиция будет рассмотрена в главах 5 и 6. На самом деле, её редко открыто признают другие антропологи, хотя всеобщее отрицание эволюции, встречающееся в работах многих из них, по-видимому, подразумевает именно это. Скорее, современные антропологи склонны атаковать конкретные эволюционные последовательности в работах более ранних авторов - часто, как мы увидим, с вескими основаниями - а также критиковать саму идею стадий.

Говорить о человеческой истории как о проходящей через стадии - значит подразумевать, что существует неизбежная связь между технологиями, политическим устройством, экономикой, системами родства и т. д. На самом деле, как мы увидим ниже, последние исследования делают такую точку зрения несостоятельной. В любом случае, по мере того как антропологи узнавали всё больше о разных обществах, им становилось всё труднее втиснуть всё разнообразие форм человеческого общества, выявленное современными исследованиями, в какой-либо единый список стадий. Те виды стадий, которые мы находим в работах Маркса и Энгельса, сейчас кажутся большинству антропологов слишком привязанными к европейской истории, даже с учётом тех изменений, которые, как мы видели, постепенно вносились в их работы по мере роста их знаний о неевропейских обществах. Такой евроцентризм был неизбежен в то время, когда в Европе только европейская история была хоть сколько-нибудь хорошо известна, и «общие» стадии Маркса и Энгельса часто выглядят не более чем обобщённой историей Западной Европы. Однако евроцентризм кажется гораздо менее извинительным в работах современных историков, которые, следуя по стопам Маркса и Энгельса, всё ещё считают использованные ими примеры достаточными для обобщений о человеческой истории (Anderson, 1974). Когда эти «стадии» применялись для идентификации обществ за пределами Европы, результат часто оказывался вводящим в заблуждение. Например, Гуди и другие утверждали, что обозначение доколониальных западноафриканских государств как «феодальных» затушевало крайне важный факт, что контроль правящего класса осуществлялся не через владение землёй, и поэтому идеи Маркса нельзя напрямую применять к этим обществам (Goody, 1971, ch. II). Это лишь один из многих примеров. Другое возражение против понятия «стадий» связано с той же проблемой. Оно заключается в указании на то, что, как только мы начинаем использовать стадии в качестве типа классификации, мы обнаруживаем, что у нас больше сомнительных пограничных случаев, чем типичных, из-за огромного разнообразия социальных систем в истории разных частей мира.

Таким образом, большинство современных западных антропологов отвергают как эволюционные последовательности XIX века, так и саму идею стадий, но это, конечно, не означает отказа от эволюции как таковой. Тем не менее, многие авторы, похоже, подразумевают именно это, и в результате их позиция оказывается неясной. Большинство из них не занимают позицию, подобную позиции Боаса и Эванса-Притчарда, которая отвергает саму идею о существовании общих законов, управляющих человеческой историей; а если они не отвергают идею общих законов, то, похоже, они тоже, пусть и с осторожностью, движутся к пониманию человеческой истории в целом, другими словами - к теории человеческой эволюции. Поскольку это так, я не считаю, что их позиция настолько отличается от позиции антропологов XIX века, Маркса и Энгельса, как они хотели бы, чтобы мы поверили, если бы мы приняли их отрицание «эволюционизма» за чистую монету. Однако следует сказать, что они бесконечно осторожнее своих предшественников, и в целом - не без оснований. Мы вернёмся к этому в значительной степени негативному и расплывчатому теоретическому отношению современных западных антропологов, но оно сопровождается гораздо более определённой и часто более ценной критикой прежних схем, таких как те, что использовали Маркс и Энгельс. Именно с этой критикой мы сейчас и разберёмся.

В «Происхождении семьи…», а также ещё в «Немецкой идеологии», Маркс и Энгельс, следуя своим современникам, считали, что история человечества обычно проходит через одну и ту же последовательность технологического развития. В целом эта последовательность выглядела так: сначала собирательство растений и мелких животных, затем рыболовство, далее охота, потом гончарное дело, затем скотоводство, далее земледелие и, наконец, металлообработка. Сейчас несколько элементов этой последовательности явно неприемлемы.

Во-первых, собирательство, охота и рыболовство не представляют собой чётко различимые технологические стадии, а всегда сосуществуют, пока окружающая среда позволяет такое сочетание. Археологические данные о человеке показывают, что эти три вида деятельности обычно сосуществовали (Lee and DeVore, 1964). С другой стороны, все современные антропологи и археологи согласились бы с тем, что в течение очень длительного периода истории человечество существовало исключительно за счёт охоты, рыболовства и собирательства, и что такая технологическая стадия всегда предшествует одомашниванию растений и животных.

Следующая стадия в последовательности также проблематична. Маркс и Энгельс, как и многие их современники, считали, что скотоводство предшествовало земледелию. По-видимому, они изначально почерпнули эту идею из книги У. Кука Тейлора «Естественная история общества в варварском и цивилизованном состоянии» (1840), которую Маркс прочитал в 1851 году (Krader, 1972:90). Это явно неверно: если что-то и можно утверждать, то все свидетельства говорят об обратном (Ucko and Dimbleby, 1969); в большинстве случаев земледелие предшествовало скотоводству. Насколько Маркс и Энгельс были привязаны к этой идее, неясно, и Энгельс отмечал, что эта последовательность не применима к Новому Свету. Однако их представление о происхождении частной собственности было тесно связано с важностью владения стадами. В «Происхождении семьи…» развитие скотоводства было важным переломным моментом. Напротив, большинство современных историков первобытного общества подчеркнули бы, как ключевой переломный момент, драматическую важность одомашнивания растений и животных - «неолитическую революцию». Это по-прежнему рассматривается как одно из важнейших событий в истории человечества.

Современные историки первобытного общества больше не придают такого значения появлению гончарного дела, которое нельзя чётко соотнести с такими явлениями, как земледелие. Важность, которую Энгельс приписывал этому, полностью исходила из его антропологических источников и на самом деле отражает устаревший тип археологии, озабоченный материальными остатками, а не общим образом жизни. Такой подход, характерный для их источников, в корне чужд общей работе Маркса и Энгельса, и кажется, что они чувствовали бы себя более комфортно с работами более современных историков первобытного общества. Действительно, они, похоже, предвосхитили более поздние исследования, придав такое первостепенное значение доместикации.

Другая, более важная критика технологических последовательностей Маркса и Энгельса исходит из того, что они создают впечатление, будто прогресс через эти технологические стадии был неизбежным движением от низшего к высшему. Хотя в целом эта точка зрения по-прежнему широко распространена, можно указать на несколько случаев регресса, когда, например, земледельцы возвращались к охоте и собирательству. Однако можно возразить, что Энгельс и Маркс сами не исключали такой возможности, о чём говорит обсуждение успеха германских племён в свержении Рима - случая, когда люди с более низким уровнем технологий заменили общество, основанное на более высокой стадии.

Однако здесь есть важный общий момент. Некоторые работы Маркса и Энгельса можно прочитать так, будто они предполагают механическую последовательность стадий, сменяющих друг друга, или же, сосредоточившись на других отрывках, можно увидеть в их работах менее детерминистский взгляд на прогресс. Я считаю, что обе интерпретации их работ оправданы, поскольку они, похоже, колебались между этими двумя полюсами, и такие колебания отмечаются в нескольких местах этой книги. Тем не менее, независимо от того, какой могла бы быть их позиция, современная антропология отвергла бы точку зрения, согласно которой технологический прогресс полностью необратим, хотя последовательность технологического прогресса, заимствованная Марксом и Энгельсом у их антропологических источников, в целом по-прежнему приемлема. Проблема с их эволюционной последовательностью заключается не столько в том, что они говорят о технологии, сколько в том, что они видели за этой технологией.

Прежде чем мы рассмотрим эти проблемы, необходимо отметить один важный методологический вопрос. Маркс и Энгельс, как и все их современники, включая антропологов и археологов, и особенно Моргана, считали, что информация, полученная о современных народах, жизнь которых зависит от простых технологий, действительна для понимания социальных институтов доисторических популяций, которые полагались на аналогичные технологии. Например, если бушмены Калахари, живущие охотой и собирательством, отводят женщинам высокий статус, то предполагалось, что это должно было быть верно и для охотников и собирателей доисторических времён. Однако такой способ рассуждения проблематичен по ряду причин. Во-первых, история бушменов Калахари так же длинна, как и история современных народов с более развитыми технологиями, поэтому они не представляют «более ранний период» в истории человечества. Их общество, возможно, и, скорее всего, радикально и неоднократно менялось с тех пор, когда охотники и собиратели бродили по Европе. Вторая трудность заключается в том, что, хотя у бушменов Калахари может быть технология, похожая на технологию доисторических охотников и собирателей Европы, их экономическая ситуация сильно отличается. Бушмены были оттеснены из гораздо более богатых регионов в самые негостеприимные районы Африки другими народами с более развитыми технологиями, с враждебностью которых им приходится постоянно сталкиваться. Напротив, доисторические люди Европы жили в самых плодородных и благоприятных районах и не должны были бояться более технологически продвинутых врагов. Поэтому их жизнь, предположительно, была гораздо легче и отличалась от жизни бушменов. Из-за этого фундаментального различия трудно понять, можем ли мы полагаться на информацию о современных народах, чтобы узнать о доисторических народах, как это часто делается до сих пор и как повсеместно делалось во времена Маркса и Энгельса.

Значение только что отмеченных возражений гораздо важнее, чем может показаться на первый взгляд. Эти возражения подразумевают, что технология не может быть ориентиром для других аспектов общества или, другими словами, что нет неизбежной связи между технологией и другими аспектами общества. Это замечание в равной степени относится как к работам таких авторов, как Морган, так и к работам его критиков. Все они считали, что можно выявить несколько соответствующих процессов, особенно в области родства, которые автоматически шли параллельно с технологической эволюцией.

Теперь мы готовы подробно рассмотреть предположения в работах Маркса и Энгельса относительно эволюции социальных аспектов человеческого общества. Сначала мы рассмотрим теории в их работах, касающиеся эволюции родства и брака. Это означает, что мы должны уделить особое внимание «Происхождению семьи…», поскольку именно там этот вопрос подробно обсуждается.

Эволюция родства, брака и статуса женщин - особенно показательная тема этой работы. Это связано с тем, что именно в этой области Маркс и Энгельс, введённые в заблуждение Морганом, допустили больше всего ошибок, но в то же время лучше всего использовали антропологию. Объяснение этого парадокса снова кроется в проблеме двух способов использования антропологии в их работах. Риторическое использование ими идей антропологов как источника для критики общества своего времени, особенно критики того, как такие институты, как семья, брак и положение женщин, рассматривались как неизменные и вечно фиксированные, кажется современным антропологам полностью оправданным. Однако как описание реальной исторической эволюции родства их использование антропологии было катастрофическим, во многом благодаря Моргану. Сначала мы рассмотрим эту «историческую» сторону вопроса, прежде чем перейти к положительной «риторической» стороне их работы.

Сначала мы должны ещё раз обратиться к методологии и рассмотреть два предположения, которые Энгельс заимствовал у Моргана относительно значения терминов родства. Первое из этих предположений - вера в то, что система терминов родства раскрывает систему брака. Как мы видели, это был ключевой момент для Моргана, поскольку все его доказательства относительно родства исходили из терминов родства. В тенденции определённых систем терминов родства объединять большое количество людей под словами, которые он переводил как «отец» или «мать», заключалось его доказательство существования групповых браков, на которых основывалась его теория эволюции семьи в целом и рода в частности. Эта идея Моргана не столь уж и нелепа. В конечном счёте, она опирается на представление о том, что мы упорядочиваем наш мир через категориальные различия нашего языка. Согласно такой теории, если мы, в английском языке, называем и брата матери, и брата отца одним и тем же термином - «дядя», - то это потому, что эти два родственника для нас представляют один «тип» родственника, и, вероятно, то, что мы используем одно слово, заставляет нас видеть их именно так. В другом языке, где братья матери и братья отца обозначаются разными словами, мы бы видели их как разных родственников. Эта общая точка зрения до сих пор часто поддерживается антропологами и неоднократно отстаивалась, среди прочих, британским антропологом Э. Р. Личем, например, в его статье «О кланах тробрианцев и категории родства „тапу“» (Leach, 1958). Противоположная точка зрения, точка зрения современника Моргана МакЛеннана - высмеиваемая Морганом, Марксом и Энгельсом - рассматривает термины родства как не имеющие никакого социального значения. Это точка зрения, которая, в отличие от точки зрения Моргана и Энгельса, насколько мне известно, полностью отвергнута. Общий консенсус сейчас заключается в том, что, даже если системы терминов родства тесно связаны с социальными системами, эта связь не так проста, как представлял Морган. Тот факт, что несколько типов родственников могут называться одним и тем же термином, не означает, что их нельзя различить. То, что мы называем и брата матери, и брата отца одним и тем же термином, не означает, что мы не осознаём, что связаны с ними по-разному, или что мы не можем выразить это различие, используя такие фразы, как «мой дядя по материнской линии». То же самое относится к таким системам, как полинезийская, обсуждаемая Энгельсом, где большое количество людей может обозначаться тем же термином, что и отец. В такой системе можно сказать «мой собственный» или «мой настоящий отец», и это часто делается. Таким образом, люди, использующие такую терминологию, могут отличать роль отца от роли брата отца. Поэтому нет оснований полагать, что в такой системе эти два родственника в равной степени являются мужьями моей матери или что они оба имеют одинаковые сексуальные права на неё. Таким образом, схема, раскрываемая терминами родства, не может использоваться в качестве доказательства систем брака так, как считал Морган. Этот ключевой элемент в доказательствах Моргана является иллюзией, и нет ни малейшего намёка на то, что те общества, где большое количество людей может обозначаться терминами для родителей, являются обществами, где брак является более или менее индивидуалистическим. Нет никакой корреляции между количеством типов родственников, называемых одним словом, и количеством законных сексуальных партнёров в браке.

Столь же проблематично и другое предположение Моргана: что системы терминов родства меняются менее легко, чем системы брака, и что термины родства могут служить указанием на то, какой была система брака в прошлом. В некотором смысле этот принцип противоречит предположению, обсуждавшемуся выше, о соответствии между терминологией и системами брака.

Идея о том, что существует некоторое отставание между терминологией и социальной системой, интересна, и иногда действительно кажется, что существует такой разрыв. Например, группа людей, которых я изучал на Мадагаскаре, изменила свою систему брака в ответ на изменение экономических обстоятельств, но не скорректировала свою терминологию родства (Bloch, 1974). Однако это временное отставание происходит не всегда, как я показываю в том же исследовании, и мы не в состоянии делать те общие предположения, которые делали Морган и Энгельс. Мы можем сказать, что связь между системой брака и терминологией сама по себе весьма изменчива, как и то, как они взаимодействуют друг с другом. Из-за этого система терминов родства не является достоверным доказательством того, какой была система брака в прошлом, и предположения Моргана и Энгельса, которые опираются на такой вывод, не могут быть приняты.

В результате большая часть доказательств эволюции родства в «Происхождении семьи…» оказывается не относящейся к теме. Поэтому, оставив в стороне на время сложный вопрос о том, принимать ли ту связь между системой родства и технологическим уровнем, которую постулировали Морган, Маркс и Энгельс, неудивительно, что современная антропология не выявляет такой связи между технологией и терминами родства. Например, эскимосы, которые как охотники и рыбаки находятся в самом низу технологической шкалы Маркса и Энгельса, имеют терминологию родства, которая не классифицирует родственников больше, чем английская система - что для Моргана было признаком наличия моногамии - в то время как малайцы, которые очень давно обладают высокоразвитыми сельскохозяйственными технологиями, используют терминологию родства, которую Морган и Энгельс связывали с самыми ранними стадиями эволюции.

Энгельс приводит в «Происхождении семьи…» некоторые другие виды доказательств ранних форм семьи, помимо терминологии. Например, в четвёртом издании «Происхождения семьи…» он привёл свидетельства существования групповых браков среди австралийских аборигенов. К сожалению, этот тип доказательств также вводит в заблуждение по двум причинам. Во-первых, Энгельс считал, что его источники, писатели Файсон и Хауитт, предоставили независимые доказательства группового брака, в то время как на самом деле они тоже были горячими сторонниками теорий Моргана. Во-вторых, даже если групповые бракосочетания действительно происходят, например, среди таких народов, как самбуру в Восточной Африке, где традиционно все молодые мужчины одной возрастной группы женились в один день на группе девушек, это не означает, что браки являются менее индивидуальными делами из-за того, что они праздновались одновременно. Молодой человек, который женился одновременно со своими сверстниками, не делит свою жену с ними, как и жёны не делят мужей. Именно такие доказательства ввели Энгельса в заблуждение, заставив его поверить, что групповой брак действительно сохранился (Spencer, 1965).

Разобравшись с методологическими предварительными замечаниями, мы теперь можем перейти к эволюционной схеме систем родства, представленной в «Происхождении семьи…».

Первой стадией в схеме была стадия полного примитивного промискуитета. Как мы видели, ни Морган, ни Энгельс не представили никаких доказательств этого. Ситуация не изменилась и сегодня. Сейчас мы знаем гораздо больше о сохранившихся охотниках и собирателях, чем было известно во времена Моргана, и хотя сексуальные союзы среди них в некоторых случаях могут быть очень нестабильными, в других случаях это не так. Более того, высокая нестабильность брака, которая действительно встречается, никоим образом не является их уникальной особенностью.

Следующая стадия в схеме гораздо интереснее; это стадия родовой общины. Основной аспект рода, который интересовал Энгельса и Маркса, - это его общинный характер, то, как он был внутренне недифференцирован и как он держал в общей собственности имущество, а также людей и детей. Подчёркивая этот аспект, Маркс и Энгельс в значительной степени опирались на превосходное описание, которое Морган дал матрилинейным родовым группам ирокезов, и в своём акценте на общинный аспект родовых групп Морган во многом получил поддержку в более поздних работах. Антропологи, такие как Фортес, ведущий авторитет в этой области (Fortes, 1953; 1963), подчеркивали необычайное единство некоторых родовых групп и их общинный контроль над собственностью как ключевой элемент социальной организации народов, среди которых они встречаются. «Когда мы обращаемся к обсуждению Морганом этого аспекта рода, мы должны признать, что оно блестяще предвосхищает современные описания», - заявляет Фортес. Морган, Маркс и Энгельс были правы, подчёркивая корпоративный, неиндивидуалистический аспект рода. Это было доказательство, которое Маркс и Энгельс использовали, чтобы показать, что общество не всегда было основано на частной собственности, принадлежащей изолированным нуклеарным семьям. Это был их центральный пункт, и они нашли доказательства в его поддержку, которые выдержали испытание временем. К сожалению, и Маркс, и Энгельс, в своём энтузиазме по поводу этого подтверждения их теории, также заимствовали из работы Моргана о роде несколько совершенно несостоятельных предположений, которые на самом деле совершенно не нужны для того, что они пытались доказать.

Первое критическое замечание, которое следует высказать в адрес теории рода, заключается в том, что даже если такие десцентные группы, как ирокезский род, кажутся недифференцированными общностями с точки зрения внешнего наблюдателя, для самого члена рода это не так. Земля десцентной группы считается принадлежащей всей группе в целом, и посторонний не имеет права возделывать участок на её территории, если это уже делает член рода. Однако это не означает, что внутри группы отсутствуют дополнительные уровни разграничения или что отдельный её член или конкретная семья внутри рода не могут иметь привилегированного доступа к части родовой территории. Существует множество свидетельств того, что такие внутренние ограничения встречаются во всех описаниях десцентных групп, собранных антропологами. Безусловно, если отдельная семья отказывается от своих прав на землю, она возвращается в общее пользование, но это не означает, что в обычных условиях таких прав не существует. Иными словами, декларация об общей собственности на землю рода не подразумевает свободного и равного доступа к ней для всех его членов.

Маркс, в частности, уже отмечал этот факт в нескольких работах, но объяснял явление внутреннего разделения как переходное - как свидетельство этапа, на котором частная собственность и индивидуальные семьи начали возникать и подрывать родовую общину. Проблема этой точки зрения заключается в том, что нет никаких свидетельств существования десцентных групп без этих двух уровней, и все задокументированные случаи сложно рассматривать как переход от гипотетической стадии, для которой нет доказательств. В любом случае, противоречие, на котором настаивает Маркс, во многом исчезает, если учесть, что речь идёт о контексте, в котором формулируются претензии на землю. С точки зрения внешнего наблюдателя десцентная группа выглядит недифференцированной, что выражается в утверждениях об общности ресурсов, тогда как с точки зрения её членов, взаимодействующих друг с другом, десцентная группа оказывается сильно дифференцированной.

Однако в дискуссии о роде есть ещё один важный момент, который, как я считаю, справедлив для всех обществ, организованных преимущественно по принципу десцентных групп (хотя не обязательно для тех, где такие группы являются лишь одной из многих социальных институций). В таких обществах не встречается внутренняя дифференциация, основанная на различиях в богатстве, а если она начинает развиваться, то встречает сопротивление. Это означает, что в самом общем виде существует противоречие между классовым устройством и десцентными группами, и члены обществ, основанных на таких группах, осознают это противоречие, хотя и не в теоретических терминах.

Преувеличение или упрощение представления об общности внутри рода в отношении собственности также проявляется в обсуждении родства и привело к столь же фундаментальному непониманию. Морган отчасти полагал, что в системах, основанных на десцентных группах, супруги находятся в общем владении, поскольку в таких обществах люди часто говорят о жёнах или мужьях как о «состоящих в браке с таким-то родом». Действительно, некоторые аспекты брачной системы таких обществ поддерживают эту точку зрения. Например, женщина, вышедшая замуж за мужчину из определённой десцентной группы, после его смерти может перейти к другому мужчине из того же рода. Однако это не означает, что она является женой всех мужчин рода одновременно. Снова необходимо различать точку зрения внешнего наблюдателя и члена группы. Со стороны могут говорить, что она «вышла замуж за такой-то род», но это не отменяет того, что она при этом является женой конкретного мужчины. Общинное и семейное не обязательно противопоставляются - они существуют на разных уровнях, и хотя Маркс иногда это понимал, в других случаях он упускал это из виду, а Энгельс - всегда. Это связано с их стремлением подчеркнуть наличие общинного принципа в истории человечества. Тем не менее, факт остаётся фактом: наличие десцентных групп ничего не говорит нам напрямую об организации домашнего хозяйства.

Однако есть и другой аспект, в котором современные антропологи могли бы согласиться с Марксом, Энгельсом и Морганом относительно «группового» характера брака. Все они подчёркивают, что наше представление о браке как о частном союзе, касающемся почти исключительно двух людей, совершенно неприменимо к большинству некапиталистических обществ, особенно тех, что основаны на десцентных группах. В этих обществах браки представляют собой союзы между группами, часто политического характера, и потому инициируются и организуются лидерами этих групп, а не будущей парой. Аналогично, в таких обществах большое количество людей со стороны как невесты, так и жениха вовлечено в обязательный обмен имуществом, имеющий важное значение. В этом смысле все антропологи согласились бы, что такие браки являются в первую очередь делом группы.

В своих заметках Маркс выступает против МакЛеннана, Мэна, Фиара и других, кто не соглашался с Морганом относительно общности рода, главным образом потому, что они видели общество вырастающим из индивидуальной моногамной семьи с её частной собственностью. В результате, поскольку они рассматривали десцентные группы как расширенные семьи (что сами Маркс и Энгельс делали в «Немецкой идеологии», но затем решительно отвергли), Маркс считал, что такие авторы, как Мэн, утверждают, будто моногамия, подчинение женщин, нуклеарная семья и частная собственность являются неизбежными базовыми принципами человеческой природы. Маркс видел в этой точке зрения оправдание институтов, на которых строилось капиталистическое общество XIX века. В противоположность этому, в акценте Моргана на первичности матрилинейного рода Маркс усматривал вызов этим принципам. В вопросе о природе рода (десцентной группы) дальнейшие исследования фактически подтвердили правоту обеих сторон спора. Как мы видели, большинство современных антропологов, подобно Моргану, подчёркивают корпоративный характер десцентных групп и согласны, что эти группы нельзя понимать как большие семьи (Fortes, 1953), но они также отмечают, что в обществах с такими группами, как правило, существует некая индивидуальная семейная единица.

В некоторых других аспектах Морган ввёл Маркса и Энгельса в ещё большее заблуждение. Он считал, что единственными истинными десцентными группами являются матрилинейные, и что матрилинейные роды (gens) принципиально отличаются по организации от систем, где происхождение считается по мужской линии. В патрилинейных группах, утверждал он, индивидуальная семья и частная собственность играют важную роль, а общинный принцип уже находится в упадке. На самом деле, между патрилинейными и матрилинейными группами в этом отношении нет различий. Важно, как верно отмечали Морган, Маркс и Энгельс, корпоративная организация десцентных групп, но эти группы одинаково корпоративны независимо от того, считается ли происхождение по отцовской или материнской линии. Объяснение, которое Морган давал тому, почему корпоративные десцентные группы организовывались матрилинейно, заключалось в том, что при отсутствии индивидуальных браков внутри таких групп невозможно было точно установить отцовство. Однако это предполагаемое родовое промискуитетное состояние является вымышленным, и потому данное рассуждение нерелевантно.

Аналогично, нет оснований полагать, что матрилинейность предшествовала патрилинейности. Эта идея была очень распространена в XIX веке по разным причинам. Морган находил её подтверждение в том, что наиболее детально изученный им народ - ирокезы - оказался матрилинейным. Однако нет никаких свидетельств того, что народы, считающие происхождение по мужской линии, ранее считали его по женской. Эта гипотеза долгое время была предметом споров в антропологии и до сих пор не полностью отвергнута, но скудные исторические данные, которыми мы располагаем, не могут подтвердить такое утверждение.

Предшествование матрилинейности было важно для Энгельса, поскольку он ошибочно полагал, что матрилинейность, в отличие от патрилинейности, связана с общинными корпоративными десцентными группами. Это также было важно для него, потому что он считал, что матрилинейность - определение принадлежности к группе по матери - связана с высоким статусом женщин. Весь этот вопрос имеет значение не только потому, что он был центральным для книги Энгельса, но и потому, что «Происхождение» справедливо считается важным вкладом в феминистскую традицию.

В обсуждении этого вопроса Морганом (почти столь же радикальном, как у Энгельса) следует различать два аспекта: во-первых, утверждение, что народы с простой технологией обеспечивают высокий статус женщин, и во-вторых, что матрилинейность подразумевает высокий статус женщин.

Первое предположение возникло из того, что, поскольку Морган специально изучал ирокезов, у которых статус женщин сравнительно высок, он без критики предположил, что такой же статус будет обнаружен у других народов с аналогичным уровнем технологического развития. Это не так. Например, если бы Морган работал среди народов Новой Гвинеи, чей технологический уровень он счёл бы схожим, он пришёл бы к совершенно иному выводу.

Во-вторых, Морган создаёт впечатление, что существует прямая связь между счётом происхождения по женской линии и высоким статусом женщин. Эта ассоциация ещё больше подчёркивается авторами, которые путают термины «матрилинейность» (происхождение по женской линии) и «матриархат» (власть женщин). На самом деле нет прямой связи между статусом женщин и счётом происхождения по той или иной линии. Даже если принадлежность к группе определяется по матери, а не по отцу, это никак не означает, что женщины в такой группе имеют особенно высокий (или низкий) статус. Не составляет труда привести множество примеров обществ, где членство в десцентных группах передаётся через женщин, но при этом статус женщин сравнительно низок. Это, в целом, характерно для большинства матрилинейных обществ Новой Гвинеи, где, по большинству оценок, статус женщин ниже, чем во многих патрилинейных обществах Западной Африки. Происхождение и статус женщин могут быть не полностью независимы, но они не связаны столь явной зависимостью, как полагал Морган.

Теперь мы должны обратиться к другому общему предположению, сделанному в «Происхождении» - о корреляции между технологией и системой родства. Одним из ключевых утверждений Моргана и Энгельса было то, что переход от матрилинейности к патрилинейности был в некоторой степени связан с появлением скотоводства, а затем и земледелия. Если бы они были правы, матрилинейные общества имели бы более низкий уровень технологического развития, а патрилинейные - более высокий. На самом деле современные антропологические исследования показывают, что такой корреляции нет. Ситуация, которую мы наблюдаем в большей части Западной Африки, где бок о бок существуют патрилинейные и матрилинейные народы с одинаковыми технологическими достижениями, повторяется во многих других частях мира. Более того, многие народы с простейшими технологиями, такие как охотники-собиратели Африки и Азии, не являются ни патрилинейными, ни матрилинейными и не образуют десцентных групп как таковых.

Также нет очевидной корреляции между уровнем технологии и типом брака. Моногамия, важный для Энгельса пример, встречается как у охотников-собирателей, таких как эскимосы, так и у примитивных земледельцев, таких как даяки Борнео, или у индустриализированных североамериканцев.

Наконец, поскольку нет простой связи между высоким статусом женщин и матрилинейностью, а также между матрилинейностью и типом технологии, следует, что нет и простой связи между примитивной технологией и высоким статусом женщин. Среди современных охотников-собирателей женщины могут иметь сравнительно высокий статус, как у мбути Африки, или сравнительно низкий, как у большинства австралийских аборигенов.

Вопрос гораздо сложнее, и следует признать, что мы ещё не достигли уровня знаний, позволяющего легко объяснить статус женщин у разных народов мира. Статус женщин имеет несколько аспектов, которые сами по себе не всегда сочетаются. В целом, доказательства, которые Энгельс и его современники считали признаками высокого статуса женщин в примитивных обществах, часто ошибочны или не означают того, что им приписывалось.

Как отмечал Энгельс, вклад женщин в производственные процессы различается в разных типах обществ, но их доминирующая роль в производстве наиболее важных для общества благ не обязательно обеспечивает им высокий статус, как он полагал. У скотоводов Восточной Африки женщины производят большую часть продовольствия через земледелие, но только скот, за которым ухаживают мужчины, считается по-настоящему важным и благородным продуктом, и фактически ведущая производственная роль женщин используется как оправдание их социальной девальвации как низших существ, не связанных с эстетической и политической ценностью скотоводства. Точно так же в высокогорьях Новой Гвинеи женщины являются основными производителями как сельскохозяйственной продукции, так и наиболее ценного имущества - свиней, но, с точки зрения этих людей, важны не производство, а крупномасштабные церемониальные обмены, и значимость роли женщин в производстве вновь идеологически отрицается.

Другой чертой, которую Энгельс, вслед за Бахофеном, считал показателем высокого статуса женщин в обществах с простой технологией, было то, что некоторые такие народы поклоняются женским божествам. Однако это не свидетельствует о том, что они высоко оценивают духовный вклад женщин. Кроме того, культ женских божеств не является характерным и не распространён среди охотников-собирателей.

Также есть определённая проблема в использовании свободы женщин распоряжаться своей сексуальностью как индикатора их общего влияния и власти, как неявно предполагали и Морган, и Энгельс. Хотя эта свобода является более надёжным показателем, чем матрилинейность или поклонение женским божествам, она также не является чётким индикатором их политической и экономической власти, вопреки мнению Энгельса. Например, женщины у некоторых народов западного Мадагаскара обладают большой свободой в выборе сексуальных партнёров, но совершенно незначимы в управлении политическими и экономическими делами.

В целом большинство антропологов, вероятно, увидели бы косвенную связь между всеми факторами, которые рассматривал Энгельс, но эти взаимосвязи остаются гораздо более проблематичными и неоднозначными, чем может показаться на первый взгляд, и общие выводы, которые Энгельс искал в работах Моргана, невозможны.

Таким образом, конкретная история эволюции родства, брака и статуса женщин, изложенная вслед за Морганом, почти полностью несостоятельна. Ошибка, безусловно, лежит на Моргане, но Маркс и особенно Энгельс в целом оказались удивительно некритичными к своему источнику. Причина снова кроется в центральном факте: главной задачей «Происхождения» была политическая, а не историческая аргументация. Мы никогда не должны забывать, что изложенная там история родства - это прежде всего критика капиталистического общества, и Маркс и Энгельс не пытались позиционировать себя как антропологов. Как риторическая критика капиталистического общества их изложение превосходно, и такое использование антропологии в «Происхождении» перекликается с работами многих современных антропологов.

Прежде всего рассмотрим вопрос брака и семьи. Энгельс выступал - и это фундаментальный аспект его работы, который затерялся в дискуссиях о том, существовали ли когда-либо первобытный промискуитет или групповой брак, - против тех, кто заявлял, что моногамный брак и связанный с ним тип семьи являются универсально действующим идеалом человека, независимо от социального или культурного контекста. Для подавляющего большинства современников Энгельса семья и брак в той конкретной форме, которую они приняли в викторианскую эпоху, были священными, вечными и неоспоримыми институтами. В противоположность этому Энгельс утверждал, что семья в известном нам виде существовала не всегда, что брак в том виде, в каком он был известен тогда, также существовал не всегда. Брак и семья, следовательно, не являются бесспорными институтами, независимыми от истории и общества; они связаны с экономической системой, политической системой, классовой системой. Этот центральный «риторический» пункт был бы полностью поддержан большинством современных антропологов.

Антропологи подчёркивали разнообразие принятых институциональных механизмов, регулирующих отношения между полами в разных обществах. Насколько прочны союзы, насколько они исключительны, как долго длятся, связывают ли они мужчин и женщин в равной степени, являются ли сексуальные союзы публичным или сугубо частным делом, связано ли признание союзов с легитимацией детей - все эти и многие другие вопросы настолько вариативны, что многие антропологи утверждают: дать универсальное определение брака невозможно (Leach, 1961). Более того, все антропологи согласились бы с Энгельсом, что тип брака и тип семьи напрямую связаны с целым рядом других политических и экономических институтов, которые объясняют эту вариативность и коррелируют с ней. Для современных антропологов, так же как и для Маркса и Энгельса, формы семьи и брака являются неотъемлемыми частями социальной системы и изменяются вместе с ней. Это означает, что когда социальная система меняется, меняется и природа брака и семьи. Следствием, конечно, является не только то, что брак и семья принимали самые разнообразные формы, но и то, что они будут продолжать меняться по мере изменения политических и экономических условий в будущем. Энгельс решительно утверждал это в «Происхождении», когда заявлял, что коммунизм будет означать конец семьи в известном нам виде и освобождение женщин. В то время это был чрезвычайно революционный и шокирующий аргумент.

Хотя современные антропологи вряд ли поддержали бы конкретные предсказания Энгельса, почти все они согласились бы с общим тезисом о том, что по мере изменения политических и экономических условий будут меняться брак и семья, и этот вывод до сих пор воспринимается как шокирующий. Когда в 1967 году Э. Р. Лич высказал точно такую же точку зрения на BBC, это вызвало национальный скандал: епископы и всевозможные эксперты разразились в газетах гневными осуждениями «кощунственной» идеи - почти так же, как они выступили против Энгельса почти сто лет назад. В этом и состоит главный смысл главы о семье в «Происхождении». Энгельс говорит, что семья и брак не всегда были такими, как сейчас. У этих двух институтов есть история, и потому они характерны для определённого времени и типа общества, и по мере того, как время идёт и общество продолжает меняться (как оно всегда делало), эти институты будут меняться. Более того, утверждает Энгельс, брак и семья - эти понятия, которые викторианцы считали связанными исключительно с частной жизнью и не имеющими отношения к политике и экономике - на самом деле тесно с ними связаны. Тип семьи и брака, который они практиковали, был обусловлен не природой человека или какими-либо сверхъестественными и надисторическими факторами, а экономическими и политическими обстоятельствами их времени - в данном случае капитализмом. Длинная история брака и семьи, изложенная в «Происхождении», нужна в первую очередь для того, чтобы показать, что у семьи и брака действительно есть история. Именно этот пункт был наиболее политически взрывоопасным, и именно он стал причиной наибольшей критики книги вплоть до сегодняшнего дня. Что интересно, это также тот пункт, с которым сейчас согласились бы все серьёзные антропологи и историки, хотя они, возможно, не стали бы так прямо формулировать его последствия, как это сделали Энгельс и Лич.

Общий аргумент Энгельса относительно брака и семьи применим и к его обсуждению статуса женщин, и в этом его позиция также кажется очень прогрессивной для своего времени. Помимо конкретной истории статуса женщин, которую предлагал Энгельс, он также подчёркивал, что статус женщин не является независимым фактом, который можно объяснить трансцендентными идеями о природе мужчин и женщин, а скорее представления мужчин и женщин о женщинах являются частью более широкой системы, включающей всю политическую экономию и её внутреннюю логику. Энгельс блестяще продемонстрировал это в своём анализе положения женщин в капиталистическом обществе. Тезис о том, что положение женщин не является независимым фактором (сам по себе достаточно простой, но часто явно отвергаемый или, что чаще, неявно игнорируемый), также поддерживается большинством современных антропологов, хотя они редко ссылаются на работу Энгельса. Статус женщин является частью органической целостности и связан, как утверждал Энгельс, с природой труда, природой собственности и даже природой происхождения. Однако он связан с этими вещами потому, что они и он являются частью сложного целого, а это исключает простые корреляции между двумя элементами, которые Энгельс пытался установить в своём «историческом» обсуждении.

Второй вывод относительно положения женщин, с которым антропологи почти единогласно согласились бы, вытекает из первого. Поскольку статус женщин неразрывно связан со сложной политико-экономической системой, он и связанные с ним представления меняются в ответ на изменения системы в целом. Таким образом, положение женщин, которое Энгельс наблюдал в своё время, было для него продуктом определённого исторического момента. Положение женщин радикально изменилось и потому продолжит меняться. Этот революционный вывод, который, пожалуй, наиболее важен для обычного читателя «Происхождения», легко поддержать современным антропологам, хотя они могут не согласиться с Энгельсом в том, что именно произойдёт, когда наступит эта перемена, или даже в том, можно ли её предсказать.

В предыдущем разделе мы рассмотрели взгляды Маркса и Энгельса на эволюцию семьи. Этот раздел посвящён анализу их представлений о ранней политической эволюции, главным образом в свете теории, изложенной в «Происхождении», но также и в их других работах. Основной элемент этого обсуждения снова заимствован у Моргана и касается описания того, что он называет «родовым устройством» (gentile constitution). Это политическая система, основанная на десцентных группах и связях родства и брака между ними. В этом Морган удивительным образом предвосхитил понимание того, что позже было названо «акефальными системами линиджей». Описание и демонстрация работы таких систем всегда считались важным достижением антропологической теории и обычно связываются с публикацией в 1940 году книги «Африканские политические системы» М. Фортеса и Э. Э. Эванса-Притчарда, содержащей их исследования талленси Западной Африки и нуэр Восточной Африки. Однако Фортес, позже анализируя работу Моргана, честно признал, насколько тот его предвосхитил (Fortes, 1969), во-первых, в анализе функционирования этих ацефальных систем, а во-вторых, в понимании того, как продолжающееся существование политически активных десцентных групп угрожает организации и стабильности государства. Этот последний пункт особенно важен для Энгельса в политическом плане, поскольку он использует его, чтобы показать, что развитие государства подразумевает разрушение эгалитарного и общинно ориентированного рода: это подтверждает марксистский взгляд на государство как на принципиально классовую институцию - взгляд, впервые разработанный в «Немецкой идеологии».

Энгельс подчёркивает ещё один момент, который позже также был выделен Фортесом и Эвансом-Притчардом в «Африканских политических системах». Существование «родового устройства» показывает, что порядок может существовать без государства. Эта возможность противоречила многим политическим теориям XIX века, утверждавшим, что государство является единственной гарантией личной безопасности. Однако тот факт, что многие первобытные народы регулируют межличностные отношения с достаточной степенью предсказуемости и гуманности без помощи централизованной политической системы, поддерживается большинством современных антропологов, хотя, в отличие от Энгельса, они не указывают на политические последствия такого наблюдения. Для Энгельса же возможность, раскрытая родовым устройством, была важным доказательством того, что марксистское видение отмирания государства в будущем коммунистическом обществе не является рецептом хаоса, как утверждали его оппоненты.

Соответствие, которое Морган и Энгельс устанавливают между примитивным земледелием и скотоводством, с одной стороны, и родовым строем - с другой, является редким примером научного положения, сохранившего свою значимость в свете современных исследований. С некоторыми коррективами антропологи столь разных направлений, как Д. Форд (1948), М. Фортес (1953) и М. Салинз (1961), поддержали идею о том, что сегментарные системы - современный антропологический эквивалент «родовых систем» Моргана - действительно встречаются в обществах со схожими технологиями и в целом соответствуют модели, предложенной в «Происхождении семьи, частной собственности и государства».

Таким образом, значительная часть рассуждений Энгельса о существующих формах политической организации остаётся актуальной. Однако современные антропологические исследования показывают, что если концепция родового строя и сохраняет свою ценность, её необходимо расширить, включив в неё гораздо большее разнообразие подобных систем, чем могли представить основатели марксизма. Во-первых, Фортес и Эванс-Притчард указали, что в сегментарных обществах десцентные группы могут быть как матрилинейными, так и патрилинейными, а не только матрилинейными, как считал Морган. С некоторыми уточнениями эта точка зрения, изложенная в «Африканских политических системах», получила широкое признание. Новейшие исследования ещё больше расширили эту категорию, включив в неё системы, где десцентные группы связаны между собой не предполагаемым общим происхождением, а брачными узами. Примером таких систем могут служить качины Бирмы, изученные в знаменитой работе Лича (1954). Существуют также случаи, когда составные группы родового строя основаны не на чисто патрилинейном или матрилинейном происхождении, а на сочетании родственных и территориальных связей. Различные общества даяков Борнео служат тому примером.

Это большее разнообразие по сравнению с представлениями Моргана и Энгельса, безусловно, меняет картину. Однако в целом их идеи о политической организации обществ, основанных на десцентных группах (то, что они называли «родовым строем»), оказываются удивительно современными и полезными и подтверждаются новейшими исследованиями.

Следующий этап в схеме Моргана и Энгельса, описывающей эволюцию политических систем, характеризуется конфедерациями различных племён. Морган, за которым следовал Энгельс, вновь опирался на свои исследования ирокезов. Морган до сих пор остаётся главным авторитетом в этой области, но основная проблема для общей теории заключается в том, что конфедерации ирокезского типа встречаются крайне редко. Поэтому выделение конфедерации в отдельную «стадию» вводит в серьёзное заблуждение, создавая впечатление, будто мы имеем дело с повсеместным явлением. Также бесспорно ошибочно предположение Энгельса о том, что такая стадия обязательно должна была предшествовать возникновению государства в Греции или Риме.

Однако обсуждение родового строя и конфедераций у Маркса и Энгельса служит прелюдией к их теории происхождения государства, и здесь они также широко использовали работы Моргана. Для Энгельса и Маркса государство, как мы видели, было инструментом, с помощью которого господствующий класс удерживал свою власть. Согласно этой теории, государство возникает вместе с появлением классов. Это чрезвычайно смелая теория, но на нынешнем уровне исторических и антропологических знаний невозможно с уверенностью сказать, были ли Маркс и Энгельс полностью неправы (как в случае с идеей первобытной промискуитета) или в целом правы (как в случае с родовым строем).

Одна из проблем связана с определением. Некоторые марксистские антропологи утверждали, что образования, не содержащие классов, не являются настоящими государствами, и, разумеется, в таком случае по определению не может быть бесклассовых государств. Если же, с другой стороны, государством называть любую централизованную систему с единым правителем, контролирующим определённую территорию, то можно привести примеры «государств», где явно отсутствует господствующий класс. Конечно, в таких случаях правители обычно ведут иной образ жизни, чем их подданные, но суть в том, что у них нет привилегированного доступа к собственности, особенно к средствам производства - ключевому элементу в определении класса у Маркса и Энгельса. Примерами таких «бесклассовых» государств могут служить некоторые центральноафриканские государства XIX века, например, бемба в Замбии. Некоторые антропологи оспаривают эти примеры, указывая на существование в таких государствах классоподобных явлений (Terray, 1974), например, различия в доступе к средствам производства между старшими и младшими, мужчинами и женщинами. Но даже если принять этот аргумент, он мало поддерживает общую теорию, поскольку подобные «классовые» различия встречаются и в явно безгосударственных обществах.

Не менее серьёзный удар по общей теории происхождения государства наносит тот факт, что существуют примеры безгосударственных обществ с гораздо менее спорными классами. Например, туареги Северной Африки, где правящий класс контролировал большое число рабов, но при этом традиционно отсутствовала централизованная власть.

На текущий момент большинство антропологов с осторожностью относятся к обобщениям о том, при каких обстоятельствах возникает государство. Немногочисленные детально изученные примеры образования государств существенно различаются по ключевым параметрам. Антропологи предложили ряд теорий о необходимых предпосылках возникновения государства, акцентируя такие факторы, как плотность населения, ограниченность территории, завоевание извне или распространение идеи божественного царства. Ни одна из этих теорий не является удовлетворительной, и ни одна по-настоящему не соответствует теории Моргана, Энгельса и Маркса, за возможным исключением гипотезы американского антрополога М. Фрида, который утверждает, что социальная стратификация является как минимум «необходимым условием» возникновения государства (Fried, 1967).

Хотя гипотеза Маркса и Энгельса о происхождении государства остаётся под вопросом, их теория представляется более ценной для понимания функционирования существующих государств. Долгое время в антропологии доминировало представление о государстве как о благотворном институте. Даже Морган придерживался этой точки зрения. Он относился к возникновению государства гораздо более позитивно, чем Энгельс. Антропологи подчёркивали, что государство обеспечивает безопасность личности, мир и верховенство закона. Это основная тема в работах американского антрополога Лоуи и британского антрополога Рэдклифф-Брауна. Схожая про-государственная позиция прослеживается в том, как многие антропологи подчёркивали возможности государственной организации для реализации крупномасштабных общественных проектов, таких как ирригационные системы или транспортные сети. Хотя нет сомнений в ценности и важности этих аспектов государства, стало очевидно, что они могут формировать крайне одностороннюю картину. В противовес этому современные исследования ряда антропологов подчёркивают ранее игнорировавшуюся эксплуататорскую роль государства, и в большинстве случаев эти работы находились под влиянием марксизма (например, Terray, 1977; Bloch, 1977). Так, Дж. Гуди утверждал, что западноафриканские государства возникли в результате монопольного контроля небольшой группы людей над военными технологиями, которые он называет «средствами уничтожения». По его мнению, этот контроль позволял группе завоевателей подчинять и господствовать над теми, у кого не было доступа к таким технологиям. Как отмечает Э. Террей (Terray, 1977a), такая точка зрения легко согласуется с марксистской теорией. В том же ключе в последнее время появился целый ряд исследований доиндустриальных государств, проведённых антропологами преимущественно в рамках классового анализа. Один из первых примеров - исследование государства инков, проведённое Метро (1969).

Таким образом, взгляды Маркса и Энгельса остаются приемлемыми для современных антропологов скорее как инструмент анализа природы и функционирования государств, чем как теория их возникновения.

Теперь обратимся к двум аспектам антропологической теории Маркса и Энгельса, которые имеют более прямое отношение к их критике капитализма, чем рассмотренные выше темы: эволюция труда и собственности. Обсуждение этих вопросов не ограничивается «Происхождением семьи…», но является ключевой темой во всех работах Маркса и Энгельса.

Начиная с «Немецкой идеологии», история эволюции труда связывается с углублением разделения труда, которое, в свою очередь, связано с усложнением технологий. Углубление разделения труда, по их мнению, приводит к изменению характера производства - от производства для потребления к производству для обмена. В «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс утверждают, что разделение труда лежит в основе этой трансформации природы труда и собственности, которая в конечном итоге закладывает основы капитализма. Во всех рассматриваемых работах разделение труда тесно связано с эксплуатацией, а его развитие обычно связывается с ростом рабства, которое, наряду с крепостничеством, рассматривается как промежуточный этап на пути к «свободному» труду при капитализме.

Многие аспекты эволюционной схемы, предложенной Марксом и Энгельсом, сегодня неприемлемы для антропологов. Прежде всего, их предположение о том, что в простых обществах технология удовлетворительно объясняет разделение труда, несостоятельно. Среди многих групп охотников и собирателей мы часто находим сложное и неравномерное разделение труда, особенно между мужчинами и женщинами, которое никак не обусловлено технологиями. Фактически в этих случаях разделение труда, по-видимому, является результатом эксплуатации женщин мужчинами, а не её причиной. Так, у охотников и собирателей Южной Америки женщины активно исключаются из охоты на крупных животных - эпизодической, но высоко ценимой деятельности, - но при этом от них ожидается обеспечение основного ежедневного пропитания за счёт собирательства растительной пищи, занятия, которое мужчины якобы презирают, но которое требует гораздо больше времени и имеет несравненно большее значение для выживания. В самой природе технологии нет никаких причин, по которым мужчины не могли бы собирать фрукты, ягоды и коренья, и, следовательно, нет причин, по которым они должны тратить на производительную деятельность так мало времени. Причина этого в том, что женщины вынуждены выполнять основную производительную работу самостоятельно из-за своего подчинённого положения. Завершающий штрих этой ситуации: тот факт, что женщины выполняют всю эту работу, часто приводится как объяснение их неполноценности.

Другое предположение, которое Маркс высказывает в своих работах, заключается в том, что более высокий уровень технологии увеличивает общее количество свободного времени. Это предположение до недавнего времени принималось как аксиома археологами и антропологами, но было опровергнуто в современных исследованиях охотников и собирателей. Эти исследования неожиданно показывают, что свободное время фактически сокращается по мере развития производственных технологий; неясно, связано ли это с ростом населения или с возникновением эксплуататорского класса. Тем не менее, это неожиданное открытие требует пересмотра многих допущений, распространённых в работах Маркса и Энгельса.

Не менее важным для оценки их теории труда является расхождение между современной антропологией и Марксом и Энгельсом в понимании обмена. Для них, как и для других экономистов их времени, рост материального обмена был следствием развития технологий и углубления специализации. Безусловно, специализация ведёт к увеличению обмена, но антропологи осознали важность другого типа материального обмена, никак не связанного с технологиями или специализацией. Этот тип обмена часто называют дарообменом. Такие обмены происходят не потому, что людям нужно получить то, что они не производят, а для демонстрации и поддержания социальных связей, часто эгалитарного характера. Таким образом, люди, такие как тробрианцы Тихого океана, прославленные Малиновским, тратят огромное количество энергии на производство предметов, не имеющих практической ценности (в основном изысканных украшений), исключительно для того, чтобы обмениваться ими с соседями и тем самым поддерживать мирные социальные отношения. Во многих отношениях общества, подобные тробрианскому, одержимы обменом, но обменом совершенно иного характера, чем тот, который представляли Маркс и большинство экономистов. Существование этого «непрактичного» обмена означает, что современные антропологи рассматривают обмен как более фундаментальный элемент социальных отношений, чем Маркс и Энгельс. Основополагающее для марксизма противопоставление производства для потребления производству для обмена, а также предположение о корреляции роста обмена с технологической специализацией требуют кардинального пересмотра. Ещё более необходима переоценка идеи о том, что рост обмена подразумевает усиление неравенства. Более того, даже обмен, возникающий в результате экономической специализации, сам по себе, по-видимому, не обязательно связан с неравенством, как считали Маркс и Энгельс. Существует множество примеров институционализированного обмена товарами между народами, специализирующимися на разных видах деятельности, который не имеет иерархических последствий. Это справедливо, например, для торговли между различными племенами австралийских аборигенов в доколониальный период, и таких примеров немало.

Тем не менее, основная идея, лежащая в основе марксова противопоставления производства для потребления производству для обмена, несмотря на приведённые возражения, представляется фундаментальным достижением, значение которого ещё не до конца осознано. Маркс указывал, что капиталистическое представление о том, будто движущим мотивом человека во все времена и повсеместно является поиск прибыли, в корне ошибочно и само является продуктом капитализма.

В других обществах накопление богатства и прибыль могут иметь гораздо меньшее значение. Люди могут стремиться к тому, чтобы их помнили как предков благодаря продолжению их рода, к свободе от господства других или к личной власти, а не к прибыли. В этом Маркс, как показала последующая антропология, был совершенно прав, и многие антропологи утверждают, что приписывание мотива прибыли людям, у которых его нет, стало главным препятствием к пониманию докапиталистических обществ. Осознание Марксом специфики мотивации при капитализме было призвано обратить наше внимание на эту проблему.

Взгляды Маркса и Энгельса на рабство также следует скорректировать в свете новых исследований. Эти взгляды находились под сильным влиянием примеров Греции и Рима. Как и большинство их современников, Маркс и Энгельс полагали, что существует некая неизбежная связь между рабством и определённым типом экономики или технологий. Современные исследования заставляют нас усомниться в возможности такой чёткой корреляции. Например, у некоторых охотников и собирателей, которые, согласно их схеме, не должны были иметь рабства, по-видимому, было большое число рабов. Это характерно для некоторых индейцев западного побережья Северной Америки. Напротив, на другой стороне экватора существуют общества, такие как некоторые традиционные доколониальные государства Южной Африки, которые, несмотря на наличие скотоводства и земледелия, по-видимому, не знали рабства. Поэтому мы пока не в состоянии заменить взгляды Маркса и Энгельса чёткой альтернативной теорией, определяющей условия, при которых возникает общество, основанное на рабстве, но также не можем полностью принять их теорию. Доказательства слишком сложны, и исследований проведено слишком мало. Возможно, единственные более или менее установленные факты по этой теме сводятся к двум пунктам: во-первых, рабство редко встречается среди охотников и собирателей, и, во-вторых, оно наиболее распространено среди скотоводов (Goody, 1980). Но даже эти два вывода следует интерпретировать с большой осторожностью.

Напротив, некоторые взгляды Маркса и Энгельса на рабство, во многом заимствованные у античных историков, которых они использовали в качестве источников, по-прежнему выглядят весьма убедительными. Их связь рабства с формами господства внутри семьи хорошо документирована в традиционных системах рабства, таких как те, что существовали во многих частях Африки. Там, как отмечал Маркс, рабов часто приравнивали к женщинам и детям и нередко приобретали для усыновления людьми, не имевшими потомства.

Не менее важным является проводимое Марксом различие между существованием мелкомасштабного «домашнего» рабства и целыми обществами, основанными на эксплуатации рабов, как в случае Греции и Рима, а также его настаивание на необходимости разделять эти два случая. Это плодотворное различие возможно потому, что Маркс и Энгельс, как и в других вопросах, не ограничиваются в своём анализе юридическими формами, а рассматривают социальную систему в целом. Если бы они, подобно своим современникам и более поздним социологам, рассматривали только законы, регулирующие рабство, они не смогли бы отличить рабство как второстепенную и редкую форму эксплуатации, обеспечивающую бытовую и сексуальную роскошь, от рабства как основы целых экономик, где большая часть производства осуществляется трудом рабов. Это связано с тем, что законы в обоих случаях могут быть очень похожи. Именно потому, что Маркс и Энгельс смотрят не только на законы, но и на природу производственных отношений в рамках всей системы, это фундаментальное и аналитически плодотворное различие так ярко проявляется в их работах. Различие между двумя типами рабства и переход от одной стадии к другой неоднократно подчёркивались в современных антропологических исследованиях (Goody, 1980; Bloch, 1980).

Наконец, различие в природе рабства и наёмного труда, которое Маркс и Энгельс обсуждали во многих работах, легло в основу всех современных дискуссий на эту тему. На протяжении всего «Капитала» Маркс утверждает, что хотя рабы могут быть более беззащитны перед прихотями своих хозяев, чем наёмные работники, по крайней мере, в интересах хозяина обеспечивать минимальное благополучие своих рабов, поскольку они являются его собственностью. Наниматель наёмного труда, напротив, не испытывает такой заботы о благополучии своих работников. Это означает, что при избытке рабочей силы рабство становится неоправданно «дорогим». Таким образом, Маркс объясняет конец рабства тем, что наёмные работники фактически обходились дешевле, чем рабы. Эта смелая гипотеза до сих пор принимается многими антропологами и историками, и даже те, кто пытался её опровергнуть, по-прежнему работают в её рамках.

Как мы видели, обсуждение эволюции труда у Маркса и Энгельса вызывает вопросы по нескольким общим и конкретным пунктам. Однако в целом оно удивительно хорошо выдержало испытание временем, учитывая, как мало информации о докапиталистических системах было в их распоряжении.

Причина их успеха, на мой взгляд, в меньшей степени связана с их проницательностью в отношении докапиталистических условий, а в большей - с глубиной их анализа природы труда при капитализме. Значительная часть работы Маркса была направлена на то, чтобы показать, насколько фантастической является особая форма и представление о труде при капитализме. Труд предстаёт как нечто отдельное от жизни трудящегося и, следовательно, как нечто чуждое. Как указывал Маркс, это так же необоснованно, как вера в фей. Тем не менее, люди ведут себя так, будто такое явление существует, и эта иллюзия необходима как для функционирования капитализма, так и для приемлемости эксплуатации, на которой он основан. В своих ранних работах Маркс живо интересовался тем, как возникает иллюзия религии, но в более поздних трудах он, похоже, утратил к ней интерес. Причина в том, что он начал рассматривать экономические концепции, на которых основывалось общество его времени - такие понятия, как стоимость, цена, собственность и, прежде всего, труд, - как эквивалент религии в XIX веке. Понятия вроде труда организовывали жизнь примерно так же, как понятие Бога в Средние века, и имели столь же мало материального содержания.

«Капитал» - это работа, почти полностью посвящённая пониманию фантастической природы таких концепций труда и выяснению условий, при которых они возникают. Для решения второй задачи Маркс использует данные о том, как эти концепции воспринимаются в других системах, отсюда его интерес к антропологии и истории. Он также пытается реконструировать историю представлений совершенно иным способом - путём демистификации, то есть освобождения себя от фантастических элементов в понятии труда и попытки представить, каким оно было бы без странных конструкций, присущих системе его времени. В случае с трудом Маркс добился необычайного успеха.

Он представил труд таким, каким он был бы, если бы не был сформирован капитализмом, и увидел, что в этом случае он был бы просто аспектом всего процесса жизни, не отделённым от таких занятий, как отдых, потребление, семейная жизнь - что он был бы просто частью существования. Именно такую ситуацию, по-видимому, и обнаружили антропологи в докапиталистических системах, и это подтверждается моими исследованиями малагасийцев. В таких обществах труд настолько мало воспринимается как особая, отдельная деятельность, что нет даже слова, которое хоть сколько-нибудь соответствовало бы тому, что мы, с нашим языком, сформированным историей капитализма, понимаем под трудом. Жизнь крестьянина, ведущего натуральное хозяйство, просто не укладывается в наше представление о труде. Например, мы не можем ответить на вопрос, во сколько малагасийский крестьянин начинает работу и во сколько заканчивает? Нет чёткой границы между подъёмом, умыванием, шелушением риса для завтрака, завтраком, плетением корзин, перерывом на разговор, работой в огороде, починкой домашней утвари и инструментов, работой в поле, ловлей раков в ближайшем ручье, купанием там же, выпасом скота, игрой на музыкальном инструменте и т. д. Всё это - часть жизни, все эти занятия переплетены, и нет возможности разделить их на труд и досуг. Этот момент неоднократно подтверждался; он очевиден из превосходных описаний производственной деятельности таких народов, как тикопия Полинезии, описанные Фёртом (1939), или бемба Африки, описанные Одри Ричардс (1939). Эти и многие другие общества полностью подтверждают ключевую мысль Маркса: что концептуализация производительной деятельности полностью интегрирована с другими социальными отношениями в докапиталистических обществах и что резкая граница, которую мы проводим между трудом и другими видами деятельности, там отсутствует. В этом отношении антропология Маркса кажется удивительно опережающей своё время. Полное теоретическое значение этой идеи было продемонстрировано лишь недавно антропологами, которые вновь обратились к Марксу в поисках теоретической основы для своих наблюдений (Godelier, 1977).

Многие из тех же замечаний, которые относятся к представлениям Маркса и Энгельса о труде, применимы и к их обсуждению собственности. Хотя в работах Маркса и Энгельса ссылки на собственность столь многочисленны, что их невозможно все учесть, прослеживается общая схема. Они считали, что существовала стадия, когда не было индивидуальной собственности, то есть когда владение не продолжалось дольше времени использования. Эту стадию сменило появление индивидуальной собственности, за которым последовала постепенная монополизация собственности на средства производства небольшой группой людей. Разумеется, Маркс и Энгельс уделяли основное внимание этой поздней стадии, поскольку видели в ней причину возникновения капитализма. Однако, чтобы показать «исторический» характер этого положения вещей, им приходилось подчёркивать существование предыдущих стадий, когда частная собственность отсутствовала. Эта идея часто высмеивалась антропологами, которые указывали, что нет никаких свидетельств или намёков на то, что когда-либо существовала или могла существовать стадия полного обобществления и абсолютной свободы доступа каждого ко всему в любое время. Действительно, трудно представить себе такое положение вещей, но на самом деле Маркс, особенно в «Формах, предшествующих капиталистическому производству», ясно даёт понять, что он имел в виду не это; лишь под влиянием Моргана в «Происхождении семьи…» Энгельс, возможно, подразумевал нечто столь же маловероятное. На протяжении всех своих работ Маркс, как и в случае с трудом, подчёркивает фантастический характер капиталистического понятия собственности, фантастическую идею о том, что в вещах или местах, которыми мы владеем, есть частица нашей личности. Указав на странность и произвольность этого понятия, он затем предполагает, что в других системах отношение человека к материальной среде воспринимается иначе. В этом его полностью поддерживают антропологические данные, хотя природа этих других систем часто оказывается гораздо сложнее, чем он предполагал.

Современные антропологи в целом сходятся во мнении, что и нам следует отказаться от понятия частной собственности в привычном смысле при анализе экономических систем бесписьменных народов, а вместо этого говорить о множественности прав различного типа. Так, в таких обществах люди могут иметь права временного пользования, права исключать чужаков, права претендовать на что-то в случае особой нужды. Тем не менее, все эти типы прав принципиально отличаются от «раз и навсегда данных» прав, принадлежащих индивиду, которые мы считаем частной собственностью. Это различие ещё более усугубляется тем, что различные права на одну и ту же вещь или место могут и обычно принадлежат разным людям или разным группам людей в этих обществах. Таким образом, Маркс был совершенно прав, подчёркивая историческую специфику частной собственности. Он также очень близко подошёл к описанию того, что антропологи фактически обнаружили в отношении собственности в докапиталистических системах. Прежде всего, он был прав, утверждая, как он это делает в «Формах…», что отсутствие «частной собственности» ни в коем случае не подразумевает «закона джунглей». Во всех этих работах Маркс, а в меньшей степени Энгельс, предвосхищают более позднюю антропологию и даже сталкиваются с теми же техническими трудностями в выборе терминов для описания докапиталистических систем собственности, что показывает, насколько они близки современным учёным. Попытки понять и найти подходящие слова для описания этих различных типов собственности продолжаются в антропологии и оказываются чрезвычайно сложными (Goodenough, 1951; Goody, 1962; Gluckman, 1965; Bloch, 1975).

Ещё в одном фундаментальном отношении общий взгляд Маркса также хорошо подтверждается. Полная собственность индивидов на средства производства, особенно на землю, как он предсказывал, совершенно неизвестна в традиционных обществах, изученных антропологами. Она возникает только в результате включения этих обществ в капиталистические системы. Таким образом, различие, на которое он обращал наше внимание, остаётся фундаментальным для разграничения типов обществ, которые Маркс выделял этим способом.

Мы видели, как идеи Маркса и Энгельса о докапиталистических обществах были подтверждены или опровергнуты последующими исследованиями. Как и следовало ожидать, картина получилась неоднозначной. Если их взгляды на эволюцию родственных связей кажутся почти полностью устаревшими, то этого нельзя сказать об их идеях о собственности или происхождении государства, хотя и в этих областях необходимы многочисленные уточнения. Однако в некотором смысле оценивать значимость их работ по этим вопросам с точки зрения правильности или ошибочности описанной ими эволюционной последовательности - значит вводить в заблуждение. Их цель была совершенно иной. Ни Маркс, ни Энгельс не считали себя историками или антропологами. Они опирались на доступные им работы антропологов и историков, используя их в целом весьма осмотрительно. Однако неизбежно они переняли многие фактические и теоретические недостатки у антропологов, на которых опирались, и большинство проблем, которые мы видим в их работах, унаследованы от их источников.

Причина, по которой они обратились к антропологии и истории, была связана скорее с их анализом капитализма, чем с интересом к докапиталистическим обществам как таковым. На протяжении всех своих работ они стремились показать, что понятия, на которых зиждется здание капитализма - понятия государства, собственности, природы мужчины и женщины, брака, семьи, труда, торговли и самого капитала, - не являются незыблемыми данностями, основанными на внеисторических явлениях, таких как природа человека, логика или бог. Скорее, утверждали они, эти понятия, кажущиеся вечными, на самом деле являются продуктом истории системы, которую они поддерживают. Их антропологические изыскания были призваны показать произвольный, контекстуальный, относительный характер этих понятий. Только когда эти понятия и их ложная вечность будут разоблачены, станет возможен приемлемый политический анализ.

Таким образом, для Маркса и Энгельса важна была не столько конкретная история, породившая эти понятия, сколько сам факт, что у них есть история, что эти понятия зависят от типа общества и экономики, в которых они возникают. Эта идея была совершенно чужда и неприемлема для господствовавших в их время взглядов, и, вероятно, во многом остаётся таковой и сегодня. Несмотря на это, мысль о том, что брак, семья, собственность, государство и т. д. являются всего лишь временными, преходящими институтами, продуктом определённой социальной системы, - это идея, которую приняли бы все современные антропологи, даже если многие не решаются её озвучивать. Действительно, вывод о том, что такие разные аспекты общества, как религия, родственные связи, политика и экономика, образуют единое целое, стал одним из краеугольных камней современной антропологии. Маркс и Энгельс, вероятно, первыми столь решительно продемонстрировали это. Именно демонстрация этой целостности позволила им показать, что когда одна сторона этого целого изменяется, изменяются и другие. Этот центральный пункт в работах Маркса и Энгельса в целом подтверждается более поздними антропологическими исследованиями.

Ни один современный антрополог не сомневается в неудобном революционном выводе о том, что все аспекты общества составляют единое целое и что ни один из них не является независимым от момента истории, характеризуемого этой преходящей, всеобъемлющей системой. Возможно, они не последуют за Марксом и Энгельсом в их выводе о том, что система, на которой основано их собственное общество, также будет свергнута, но трудно понять, как можно избежать такого вывода.