Аджемоглу в Конго: критика книги «Почему одни страны богатые, а другие бедные» и её умышленного игнорирования африканской истории
В конце файла размещена оценка этой критической статьи от ИИ - она тоже может оказаться полезной
В списке лауреатов Нобелевской премии не так много африканцев, да и исследования африканских обществ редко доходят до нобелевских комитетов в Стокгольме. Поэтому отрадно, что трое американских экономистов - Дарон Аджемоглу, Саймон Джонсон и Джеймс Робинсон, чьи работы включают исследования доколониальных и современных африканских обществ, - получили Нобелевскую премию по экономике 2024 года.
Это трио опубликовало несколько статей, в которых утверждается, что тип институтов, установленных европейскими колонизаторами, привёл к тому, что более бедные до 1500 года части мира сегодня стали одними из самых богатых экономик, в то время как некоторые из наиболее процветающих частей неевропейского мира XV века превратились в самые бедные экономики современности. Их центральный тезис состоит в том, что колонии с «инклюзивными институтами» защищали права собственности европейских поселенцев, тогда как те, что обладали «экстрактивными институтами», препятствовали инвестициям и внедрению технологий, одновременно извлекая ренту из коренного населения [1].
Хотя их работа в основном была направлена на объяснение того, почему более богатые регионы доколумбовой Америки и Южной Азии после европейской колонизации стали беднее соседних регионов Северной Америки и Австралии [2], двое из авторов - Аджемоглу и Робинсон - позже включили исследования доколониальных и современных африканских обществ в свою книгу 2012 года «Почему одни страны богатые, а другие бедные: Происхождение власти, процветания и нищеты», использовав королевство Конго в качестве своего основного примера для демонстрации того, как доколониальные экстрактивные институты были усилены европейским колониализмом.
Аджемоглу и Робинсон подверглись серьёзной критике со стороны учёных, считающих, что их работа чрезмерно упрощает сложные исторические и экономические процессы.
Например, в статье 2008 года историк Гарет Остин указывает, что их результаты не выдерживают проверки при включении африканских стран, что предполагает, будто свидетельства из Африки противоречат их общей гипотезе и неприменимы к континенту. Он поставил под сомнение качество используемых ими данных, которые зачастую были анекдотичными, а не качественными, оспорил их преувеличение влияния европейцев на доколониальную африканскую историю, что не подтверждается современной африканистикой и преуменьшает агентность африканцев. Он завершает свою работу убедительной критикой, утверждая, что Аджемоглу и Робинсон «сжимают историю» в своей попытке создать всеобъемлющую теорию [3].
Одной из наиболее широко распространённых критических рецензий на книгу Аджемоглу и Робинсона является недавняя колонка в Financial Times журналиста Брендана Грили, который отметил, что, хотя Аджемоглу и Робинсон правы, признавая важность институтов, они не способны понять политические и культурные силы, которые формируют эти институты.
«Аджемоглу и Робинсон прочитали книгу под названием “Американское рабство, американская свобода”, использовали фрагменты об американской свободе и выбросили всё, что касалось американского рабства. Новые экономические институционалисты рассматривают труд прославленного историка об институтах не как связное рассуждение, а как источник анекдотичных примеров». Брендан советует молодым экономистам заглянуть на кафедру истории, взять книгу и «прочитать её целиком» [4].
В настоящем эссе анализируются рассуждения Аджемоглу и Робинсона о доколониальных африканских обществах с особым акцентом на королевстве Конго, и показывается, как два автора изучали историю Конго лишь для того, чтобы извлечь доказательства, подтверждающие их заранее сформулированную гипотезу, игнорируя и искажая все свидетельства, которые ей противоречили.
Карта королевств атлантического побережья Африки XVII века, включая королевство Конго [5].
Противоречия в источниках?
В книге «Почему одни страны богаты, а другие бедны» Аджемоглу и Робинсон начинают свой анализ доколониальных африканских обществ с утверждения, что ни одно из них не создало письменность (за исключением Эфиопии и Сомали), плуг или колесо, несмотря на контакты с европейскими и азиатскими купцами. Они объясняют отказ африканцев принимать эти технологии на примере королевства Конго, утверждая, что португальцы внедрили эти три технологии в Конго, но они были отвергнуты, за исключением огнестрельного оружия.
Аджемоглу и Робинсон утверждают, что жители Конго отвергли эти технологии потому, что государственные налоги были высокими и произвольными; само существование людей было под угрозой из-за рабства, поэтому они избегали рынков; и что короли, чья власть была абсолютистской, не имели стимулов для внедрения плуга, поскольку экспорт рабов был более выгоден [6].
Сноски в книге раскрывают источники этих утверждений: «Королевство Конго» Энн Хилтон (опубликовано в 1985 г.) и «Королевство Конго: Гражданская война и переходный период, 1641–1718» Джона Торнтона (опубликовано в 1983 г.). Хилтон и Торнтон являются специалистами по истории королевства Конго, особенно последний, который опубликовал восемь книг и более двадцати статей об истории Конго, Африки и Атлантического мира [7].
В трудах Джона Торнтона, таких как часто цитируемая и метко названная книга «Африка и африканцы в формировании Атлантического мира», часто исследуются темы, подчеркивающие агентность африканцев во взаимодействии с европейцами. Опираясь на исключительно богатый документальный фонд по королевству Конго [8], Торнтон развеял мифы о предполагаемой слабости доколониальных африканских государств и экономик [9]. Он также является ярым критиком «теоретиков зависимости», утверждающих, что европейские купцы оказывали определяющее влияние на доколониальные африканские общества, что делает его довольно неожиданным источником для Аджемоглу и Робинсона, чей весь аргумент строится именно на этом посыле [10].
Соперничество с Европой: сельское хозяйство и производство текстиля в доколониальном Конго
Торнтон - один из немногих африканистов, кто сосредоточился на вопросе технологий и промышленности в доколониальной Африке, которым так озабочены Аджемоглу и Робинсон. Он предостерегает своих коллег от «использования простой технологии, такой как наличие или отсутствие мотыги, в качестве косвенного показателя производительности». Он предпочитает опираться на современные ему описания, например, составленные европейскими путешественниками в Конго (Джованни Франческо да Рома в 1645 г.), на Золотом берегу (Питер де Мареес и Вильгельм Иоганн Мюллер в 1668 г.), в Сенегале (Альвизе да Кадамосто в 1455 г.) и другими, которые отмечали, что африканские фермеры были продуктивнее европейских фермеров того периода в тех регионах, откуда прибыли эти авторы [11].
В частности, о королевстве Конго Джованни Франческо да Рома писал: «Они не пашут, а лишь слегка рыхлят почву маленькой мотыгой, чтобы засыпать семена. Взамен этих небольших усилий они получают чрезвычайно обильный урожай» [12]. Количественные данные об урожайности на гектар из колониальной Анголы подтверждают эти наблюдения. Урожайность в центральных нагорьях Анголы резко снизилась после установления колониального правительства - с 1600 кг/га в 1887 году до всего лишь 400 кг/га в 1920-х годах, что иронично произошло ПОСЛЕ того, как португальцы ввели плуг [13].
Сходное наблюдение об эффективности «простых» африканских технологий было сделано в отношении текстильной промышленности Конго, восточная провинция которого, Момбоарес, по данным португальского таможенного чиновника, экспортировала в 1611 году в Луанду 100 000 метров ткани. В Момбоаресе, составлявшем лишь небольшую часть великого центральноафриканского «текстильного пояса», где использовались неподвижные станки и труд деревенских ремесленников, производственные мощности соперничали с Лейденом, одним из ведущих в Европе производителей ткани [14].
Качество роскошных тканей Конго также часто сравнивалось с лучшими итальянскими образцами - лучшими в Европе - в том числе такими итальянскими путешественниками, как Антонио Цуккелли в 1705 году. Ткань, производимая текстильной промышленностью Конго, служила валютой (называемой мабонго/либонго), использовалась для погребальных саванов и настенных украшений, являясь главным хранилищем богатства для крестьян. Большая часть экспортируемой ткани продавалась вдоль побережья европейскими торговцами, чья прибыль от торговли тканью, по данным Хилтон, была в четыре раза выше, чем от работорговли [15]. Часть конголезских тканей также экспортировалась в Европу для изготовления чехлов на подушки, и сохранившиеся образцы не оставляют сомнений в их высоком качестве.
Производство текстиля в Конго также не было исключением: подобные объёмы экспорта ткани отмечаются голландскими торговцами XVII века в соседнем королевстве Лоанго, которое экспортировало около 80 000 метров ткани [16]. Западноафриканское королевство Бенин также было крупным производителем текстиля, качество которого голландские торговцы сравнивали с тканями из Лейдена и Гарлема; они приобрели 38 000 метров такой ткани в 1644–1646 годах, отметив, что это было меньше, чем купили англичане у Бенина [17].
Португальские торговцы XVII века на восточноафриканском побережье высоко оценивали качество ткани, производимой на острове Пате (в Кении), которую они использовали в своей торговле слоновой костью с материком, регулярно захватывали в бою и покупали для себя [18].
Относительно высокая производительность африканского сельского хозяйства и текстильного производства противоречит теориям зависимости, выдвинутым Аджемоглу и Робинсоном, которые в основном основаны на домыслах, а не на исторических свидетельствах. Это также укрепляет аргумент о том, что африканцы диктовали условия обмена с прибрежными купцами. Поэтому Торнтон предостерегает от опоры на простые теоретические рассуждения вместо имеющихся документальных источников, замечая, что «слишком часто сравнения между Африкой и Европой в этот период одновременно преуменьшают силу африканской экономики и переоценивают уровень развития европейской экономики» [19].
Искажение политических систем доколониальной Африки: миф Аджемоглу и Робинсона об абсолютизме в Конго
Вышеприведённый обзор важен для анализа ошибочного описания Аджемоглу и Робинсоном политической организации Конго как абсолютистской.
Ни Хилтон, ни Торнтон не утверждают, что король Конго обладал неограниченной властью; напротив, они подчёркивают, что его избирал совет чиновников, и восшествие на престол короля даже часто называют «выборами». Согласно Хилтон и Торнтону, эти выборщики были частью элиты, составлявшей корпоративную группу, которая «владела» землёй государства, а король выполнял лишь представительскую роль и действовал как старший исполнительный орган, чьё должностное положение позволяло назначать чиновников и собирать доходы от их имени, но при этом он был обязан перераспределять эти доходы.
Как пишет Хилтон: «войны нельзя было объявлять, чиновников назначать или смещать, дороги открывать или закрывать без согласия совета». Она также описывает «несколько институтов», которые «уравновешивали власть короля в центре», тогда как Торнтон приводит другие примеры подобных советов в других регионах Африки, демонстрируя, что политическая структура Конго не была уникальной [20].
Таким образом, описание Аджемоглу и Робинсоном абсолютистской власти короля Конго противоречит их собственным источникам.
Это также очевидно в их утверждении, что налоги в Конго были произвольными и тяжёлыми, которое, по-видимому, взято из описания, сделанного Торнтоном королевства в середине XVII века в годы, предшествовавшие гражданской войне. Торнтон описывал королевство Конго в его «поздний период», когда короли централизовали свою власть за счёт совета, и одним из способов достижения этого было расширение источников дохода, особенно в столице.
Однако Торнтон также отмечает, что «подушный налог в два мабонго в Нсоё в любом случае не был непосильным бременем; можно с уверенностью сказать, что даже бедные семьи смогли бы его выплатить, поскольку им потребовалось бы от 80 до 120 мабонго, чтобы жениться». [Эта тканевая валюта в размере от 80 до 120 мабонго передавалась священнику, совершавшему венчание, а не государству]. Торнтон добавляет, что в этот период многие крестьяне занимались специализированным трудом, таким как производство текстиля, именно из-за налогов и по другим причинам, что противоречит утверждениям Аджемоглу и Робинсона о том, что налоги вынуждали крестьян избегать рынков и влекли сокращение производства [21].
Рабство в Африке и Европе Раннего Нового времени
Удивительно, что Аджемоглу и Робинсон, умышленно исказив свои источники относительно политической структуры и налогообложения в Конго, неверно поняли характер и динамику рабства и работорговли в королевстве Конго. Хотя они утверждают, что подданные Конго подвергались риску обращения в рабство со стороны своих королей, Хилтон и Торнтон неоднократно подчёркивают, что на протяжении большей части истории королевства экспортируемые рабы обычно покупались из глубинных внутренних районов или захватывались в плен во время войн [22].
Другие статьи Торнтона о конго-португальских войнах также рассматривают два крупных эпизода в 1580-х и 1620-х годах, когда короли Конго требовали от Португалии репатриировать незаконно порабощённых граждан из Бразилии, и более тысячи баконго были успешно разысканы и возвращены в Конго после этих запросов [23]. Это и другие свидетельства, такие как многочисленные письма короля Афонсу Нзинга (правил в 1509–1542 гг.) о регулировании рабства в Конго, доказывают, что в королевстве существовали законы против обращения в рабство «свободнорождённых» граждан, и что эти законы строго соблюдались [24] - вопреки утверждениям Аджемоглу и Робинсона.
Редукционистский анализ Аджемоглу и Робинсоном динамики рабства и «свободного труда» в Конго проявляется и в других разделах книги, где они утверждают, что возникновение феодализма и крепостничества в средневековой Европе привело к упадку рабства, и что аналогичные процессы происходили в средневековой Эфиопии, где система землевладения гульт извлекала сельскохозяйственные излишки, производимые крепостными, а не рабами, что, по мнению авторов, было исключением в Африке к югу от Сахары, где якобы господствовали только рабовладельческие институты [25].
Однако эта дихотомия между рабским и свободным трудом (крепостными и наёмными работниками) была весьма нетипичной для мировой истории и в основном ограничивалась горсткой стран Западной Европы и Америк именно в период Раннего Нового времени. Исследователи внутреннего рабства в позднесредневековой Европе, такие как Ханна Баркер, утверждают, что подобной дихотомии не существовало в латинском мире, где существовало более девяти различных социальных и правовых групп «неспособных к свободе», все из которых в англоязычной литературе переводились как «рабы» [26].
Она обсуждает различные теории, выдвинутые разными группами учёных по поводу кажущегося упадка рабства в пост-римской Европе, который, по её словам, опровергается распространённостью и важностью работорговли для обществ богатых городов Южной Европы, таких как Венеция и Генуя, где в Позднее Средневековье тысячами продавались рабы из Северной, Восточной и Центральной Европы османским купцам [27].
Цифры по европейскому рабству в последующий период с 1500 по 1700 год приводятся историком Дариушем Колодзейчиком, который пишет, что «численность рабов, ввозимых на османские земли из Польши-Литвы, Московии и Черкесии, составляла свыше 10 000 человек в год в период 1500–1650 гг.». Он оценивает, что общий экспорт рабов только из этого региона составил около 2 000 000 человек в период 1500–1700 гг., по сравнению с 1 800 000 для трансатлантической работорговли со всего побережья Западной и Центральной Африки* [28].
[*Примечание: главный прибрежный порт Конго Мпинда экспортировал в общей сложности чуть менее 3100 рабов за весь период с 1526 по 1641 год согласно Дэвиду Элтису [29]].
Таким образом, динамика рабства и работорговли в большей части Европы не слишком отличалась от таковой в Африке, по крайней мере, если считать, что феодализм привёл к упадку рабства. Именно поэтому некоторые формы рабства сохранялись в средневековой Эфиопии и Эфиопии Раннего Нового времени, несмотря на систему землевладения гульт, так же как рабство сохранялось в тех европейских регионах, жители которых захватывали и продавали рабов османам. В конце концов, рабство, вопреки убеждению Аджемоглу и Робинсона, не было несовместимо с феодализмом.
Разрушение мифа об эфиопской исключительности: землевладение и письменность в доколониальной Африке к югу от Сахары
Тема предполагаемой исключительности Эфиопии в «Африке к югу от Сахары», которую продвигают Аджемоглу и Робинсон и многие западные авторы, имеет мало оснований в африканской историографии. На самом деле, система гульт, позволявшая частным владельцам отчуждать, наследовать или продавать землю, существовала не только в Эфиопии, но и была схожа с системами землевладения в средневековой Нубии, суданских королевствах Дарфур и Фундж, западноафриканских империях Борну, Сокото и Масина, а также в городе Брава [30] на южном побережье Сомали.
Существует множество письменных свидетельств о землевладении по крайней мере в четырёх из этих обществ (Нубия, Дарфур, Сокото, Борну), касающихся государственного управления землевладением и арендой, а также документов о продаже земли и земельных грантов, некоторые из которых были изучены историками, такими как Дональд Крамми в его книге 2005 года «Земля, письменность и государство в суданской Африке». Согласно земельным документам доколониального королевства Дарфур, проанализированным историком Р. С. О'Фэхи, в одном из документов подробно перечислены права получателя гранта на своё поместье следующим образом: «...как аллодиальное поместье с полными правами владения и подтверждённой собственностью... а именно права на возделывание, принуждение к возделыванию, продажу, дарение, покупку, разрушение и расчистку» [32].
Утверждения Аджемоглу и Робинсона о якобы редкости письменности в Конго и в Африке к югу от Сахары также свидетельствуют об их незнакомстве с историей письменности в Африке и в мировой истории. Утверждение о том, что африканцы не разработали письменность (за исключением Эфиопии и Сомали), опровергается подавляющим количеством свидетельств о рукописных культурах по всему континенту, исследования которых были кропотливо каталогизированы в рамках проекта «Арабская литература Африки» под руководством историка Джона Ханвика и теперь насчитывает пять томов.
От любого серьёзного исследователя африканской истории требуется, по крайней мере, базовое знание надписей древнего Куша и средневековой Нубии, а также коллекций рукописей из Тимбукту и Борну, Сокото и восточноафриканского побережья, поскольку именно эти документы служат первоисточниками для реконструкции истории Африки. Они также должны быть знакомы с учёными традициями вангаре средневекового Мали и Сонгая, в рамках которых создавались многочисленные интеллектуальные центры по всей Западной Африке, учёными фульбе, сыгравшими центральную роль в революционных движениях XIX века в Западной Африке, и учёной диаспорой джабарти из Зейлы в северной Сомали, которая упоминается в биографиях мамлюкского Египта.
К сожалению, авторы такой популярной книги о доколониальной Африке упустили эту важнейшую информацию и не удосужились проделать базовую работу, несмотря на то, что посвятили целые разделы якобы авторитетным объяснениям того, почему африканцы, по их мнению, не имели письменности или не использовали её, даже имея к ней доступ.
Умышленное невежество Аджемоглу и Робинсона в отношении базовой информации об африканской истории, несомненно, было продиктовано необходимостью подкрепить утверждение о том, что «экстрактивные институты» Конго препятствовали распространению письменности, несмотря на то, что элита Конго переняла латинский алфавит.
Аджемоглу и Робинсон развивают эту тему якобы редкости африканской письменности в другом разделе книги, посвящённом отсутствию централизованных политий в Сомали, которое, по их предположению, объясняется тем, что клановые институты отвергали такие технологии, как письменность. Они объясняют якобы отсутствие письменности в Сомали на примере королевства Такали, небольшой политии в Судане, где письменность на арабском языке, по-видимому, использовалась только правителем и его окружением, поскольку остальные подданные опасались, что она будет использована для контроля над их землёй и взимания с них тяжёлых налогов [33].
[Это странный выбор - использовать это относительно малоизвестное королевство в такой стране, как Судан, которая может похвастаться более чем 4000-летней письменной историей.]
Однако ни одно из предположений Аджемоглу и Робинсона относительно письменности в доколониальной Сомали и Конго не подтверждается историческими свидетельствами. Их утверждение о том, что «король Конго не предпринял никаких попыток распространить грамотность среди широких масс населения», опровергается свидетельствами, представленными Хилтон и Торнтоном, согласно которым именно распространение грамотности по всему королевству было целью короля Нзинга Афонсу, который основал школы не только в столице, но и в провинциях, а позднейшие короли продолжили эту традицию, так что грамотность стала центральной для администрации и международной дипломатии Конго [34].
Письменность не ограничивалась элитой, а распространялась и на остальное население, которое высоко ценило грамотность, особенно в религиозной сфере, где она считалась необходимой для мирян конголезской церкви. Как отмечал один из авторов XVII века, описывавший конголезских христиан-простолюдинов: «Почти все они учатся читать, чтобы знать, как читать Божественную службу; они продали бы всё, что у них есть, чтобы купить рукопись или книгу». Другое описание конголезских простолюдинов 1650-х годов также упоминает, что они «испытывали большое желание учиться и очень стремятся казаться грамотными; во время процессий те, кто выучил все буквы алфавита, прикрепляют кусочек бумаги в виде карточки ко лбу, чтобы их узнавали как учеников» [35].
Эти положительные описания грамотности в Конго европейскими путешественниками XVII века следует рассматривать в контексте Европы Раннего Нового времени, где уровень грамотности был относительно низким по сравнению с сегодняшним днём, как и в каждом регионе мира до промышленной революции. Лишь 30% английских мужчин* могли читать и писать в 1640-х годах - это был самый высокий уровень грамотности в Европе - по сравнению со странами вроде Испании, где ещё в 1841 году только 17% взрослых мужчин* умели читать и писать [36]. [*Примечание: эти цифры резко снижаются, если включить женщин и детей.]
Поэтому неудивительно, что описания литературной культуры Конго европейскими путешественниками XVI–XVII веков были в основном положительными, поскольку уровень грамотности в Конго не сильно отличался от уровня грамотности в их родных странах.
Европейские описания уровней грамотности в других частях доколониальной Африки также указывают на то, что они считали встреченные ими африканские общества столь же, если не более, грамотными, чем общества их родных стран.
Например, барон Роджер, губернатор Сен-Луи, писал, что в Сенегале «в 1828 году было больше негров, умевших читать и писать по-арабски, чем французских крестьян, умевших читать и писать по-французски». Английский торговец Фрэнсис Мур, посетивший регион Сенегамбии в 1730–1735 годах, писал, что «в каждом королевстве и стране по обе стороны реки Гамбия» говорящие на пулаар «в целом были более сведущи в арабском, чем народы Европы в латыни». Исследователь Рене Кайе, посетивший Тимбукту в 1828 году, также заметил, что «все негры Тимбукту умели читать Коран и даже знали его наизусть» [37].
Распространение грамотности в Африке происходило по нескольким различным путям. В то время как в Конго грамотность распространялась сверху вниз - от королевской семьи к знати и простолюдинам (подобно Кушу, средневековой Нубии, Аксуму, королевству Бамум и народу вай в Либерии), в остальной Африке грамотность распространяли странствующие купцы-учёные, создававшие образовательные сети, связывавшие различные центры обучения, и возглавлявшие реформаторские движения, бросавшие вызов власти правителей. Большинство этих учёных не зависели от королевского покровительства, о чём наглядно показывают примеры учёных Тимбукту, Дженне, Нгазаргаму и Салаги, бросавшие вызов арабским переселенцам при Мансе Мусе [38], репрессиям Аскии Ишака (правил в 1539–1549 гг.) [39] и несправедливостям, чинимым правителями Борну и Гонджи [40].
Сходная динамика между учёными сообществами и политической элитой существовала и в Сомали. Вопреки утверждениям Аджемоглу и Робинсона, на территории Сомали существовало несколько государств, включая империи Адал и Аджуран, султанаты Могадишо, Геледи, Маджертеен, все из которых подробно описаны в тех же источниках, которые Аджемоглу и Робинсон включили в свои сноски, таких как «Современная история сомалийцев» И. М. Льюиса (4-е изд., 2002, стр. 45–54).
Книга Льюиса в основном посвящена материковой части южной Сомали и поэтому мало упоминает об учёных сообществах прибрежных городов, таких как Барава и Зейла, где со Средних веков процветала яркая литературная традиция, которая затем распространилась во внутренние районы [41]. Тем не менее, он опубликовал новаторское исследование религиозных сообществ доколониальной Сомали под названием «Святые и сомалийцы: народный ислам в клановом обществе» (1998), в котором исследует значение влиятельных суфийских орденов, среди которых были видные учёные, такие как шейх Абдирахман Ахмад аз-Зейлаи (ум. 1882) из Зейлы, оказавший влияние на всю северную Сомали, и шейх Уэйс аль-Барави (ум. 1909), плодовитый автор из Баравы, чьё влияние распространилось на всю Восточную Африку.
Раздел Аджемоглу и Робинсона, посвящённый истории Сомали, неоправданно сосредоточен на алфавите османья (исмания или «сомалийский алфавит»), изобретённом Османом Юсуфом Кенадидом уже в колониальный период в 1920 году, несмотря на то, что он не был системой письма доколониальной Сомали и не является исключительным изобретением.
Существует множество других систем письма «Африки к югу от Сахары» доколониальной эпохи помимо алфавита геэз Эфиопии и Эритреи; к ним относятся мероитская письменность (ок. 150 г. до н.э.), письмо нсибиди (XI–XVIII вв.), письмо вай (ок. 1830 г.) и письменность Нджойи (1897 г.). Десятки систем письма были изобретены в колониальный и посленезависимый периоды, причём только в Западной Африке было идентифицировано не менее двадцати двух.
За немногими исключениями, большинство колониальных систем письма были изобретены по националистическим причинам, но их распространение было ограничено, поскольку существовавшие ранее письменности, такие как арабская и аджам, хорошо подходили для литературных традиций Африки, так же как англичане и большинство европейцев не нуждались в изобретении новой письменности после того, как они приняли латинский алфавит.
Аджемоглу и Робинсон либо не знали, что письменность была довольно широко распространена в доколониальной Африке, либо, что более вероятно, они считали алфавиты геэз и османья единственными легитимными формами африканских письменных систем, отвергая арабское письмо и аджам, возможно, потому, что они были заимствованы. Однако это ставит важные вопросы относительно отсутствия независимо изобретённой письменности в Англии и того, считают ли Аджемоглу и Робинсон, что это способствовало возникновению в стране якобы «инклюзивных институтов» по сравнению с Италией - где возник латинский алфавит и связанные с ним письменные традиции.
«Женственная машина»: об отсутствии колёсного транспорта в Африке и Европе
Недостатки сравнительного анализа Аджемоглу и Робинсоном африканской и европейской истории наиболее ярко иллюстрируются их утверждением о том, что «конголезцы узнали о колесе» от португальцев, но отказались его перенять. Это в корне неверно, поскольку ни Хилтон, ни Торнтон не упоминают ничего о том, что колёсная технология была внедрена в Конго португальцами. Хилтон специально отмечает, что португальцы в XVI веке представили гамаки (по сути, просто роскошные кровати, переносимые людьми) [43].
Тот факт, что европейцы представили эту любопытную «технологию» вместо колёсных транспортных средств, не должен удивлять читателя, знакомого с историей колёсного транспорта в Европе и остальном Старом Свете. Историк Ричард У. Буллиет опубликовал две из самых цитируемых книг на эту тему: «Верблюд и колесо» (1975) и «Колесо: изобретения и переизобретения» (2016).
Буллиет утверждает, что колёсные транспортные средства были широко распространены в древнем мире, в основном в виде боевых колесниц, прежде чем постепенно были вытеснены кавалерией в битвах около VIII века до н.э. и верблюдом в торговле в первые века нашей эры, оставив лишь ограниченное использование повозок в сельском хозяйстве для коротких перевозок [44].
Таким образом, колесо исчезло во многих частях Старого Света в средние века, включая Европу, где короли, знать и обычные купцы использовали вьючных животных, и где «короли и рыцари считали все виды экипажей женственными машинами и считали зазорным появляться в них... Даже во времена правления Франциска I [правил в 1515–1547 гг.] в Париже было всего три кареты» [45].
Однако культурное отношение к колёсным экипажам и каретам в конечном итоге изменилось в XVI–XVII веках. Это произошло не потому, что кареты внезапно стали считаться более функциональным средством передвижения, чем лошадь, а просто потому, что позже они стали восприниматься как более престижные [и потеряли ярлык «женственных»]. Использование карет оставалось ограниченным королями и элитой, в основном для церемониальных функций, потому что обычные перевозки с помощью таких транспортных средств сильно ограничивались плохим качеством дорог, которые были улучшены лишь в XVIII–XIX веках, как раз когда изобретался железнодорожный транспорт [46].
Буллиет также приводит другие примеры из остального мира, например, из Персии, где английский путешественник в 1883 году отметил: «дороги тогда стали непроходимыми для колёсных экипажей, и нам пришлось преодолеть оставшуюся часть пути верхом на персидских седлах... Я не видел никаких колёсных экипажей в Персии», и из Японии в 1870-х годах, где два европейских путешественника отметили: «Всё перевозится из внутренних районов и обратно на лошадях и волах. Я не видел колёсных транспортных средств, кроме [ручных] джинрикшей, и их очень мало» [47].
Анализ Буллиетом колеса в мировой истории в целом поддерживается другими исследователями средневековых и путешествий в Раннее Новое время в Европе, включая работы Джулиана Манби о переходе от экипажей, используемых королевскими женщинами в позднее средневековье, к каретам для элитных мужчин в ранний современный период [48], Эрика Экерманна об исчезновении колёсных экипажей в пост-римской Европе до XVI века [49] и Питера Роджера Эдвардса о повторном внедрении кареты в Англии в середине XVI века и её медленном распространении среди знати, поскольку она считалась «женственной» [50].
Несмотря на современную увлечённость колёсным транспортом, незначительность колеса в ранний современный период давно была признана профессиональными экономическими историками, такими как Уильям Т. Джекман ещё в 1916 году в его книге «Развитие транспорта в современной Англии», где он отмечает, что в Англии XVIII века «современные свидетельства очень убедительно указывают на то, что подавляющая часть перевозок осуществлялась вьючными лошадьми. Длинные караваны этих верных животных, снабжённые самым разнообразным снаряжением... медленно двигались по узким дорогам того времени и обеспечивали основное средство, с помощью которого мог осуществляться обмен товарами» [51].
Следует отметить, что и строительство дорог, и колёсная технология были зафиксированы в ряде африканских обществ в античности и период Раннего Нового времени. Колёсная технология широко применялась в военных, транспортных и ирригационных системах древнего Куша, а церемониальные повозки и вагоны для мобильных полевых орудий также появляются в церемониальных и военных контекстах в королевствах Дагомея и Лоанго.
В Конго армия его провинции Сойо развернула четыре полевых орудия, установленных на повозках, чтобы уничтожить португальскую армию в битве при Китомбо в 1670 году [52], что успешно изгнало их из королевства на следующие два столетия, прежде чем они вернулись в 1914 году, чтобы свергнуть последнего короля Конго, Мануэля III.
Заключение: Почему теории оказываются несостоятельными
Изложенные выше исторические свидетельства подрывают центральный аргумент Аджемоглу и Робинсона о доколониальных африканских институтах и их предположения относительно якобы отсутствия эффективных технологий в доколониальной Африке. Их теории неприменимы к Африке в первую очередь потому, что Аджемоглу и Робинсон фундаментально неправильно понимают основные аспекты доколониальной африканской истории и иногда умышленно искажают свои собственные источники, чтобы поддержать свою заранее сформулированную гипотезу.
Иронично, что авторы посвящают несколько абзацев в своей книге дискредитации теорий Джареда Даймонда о географическом детерминизме, лишь для того, чтобы сами попасть в ту же ловушку, полагаясь на недостаточные теоретические формулировки.
Таким образом, Аджемоглу и Робинсон следуют давней традиции гегельянских писателей об Африке, чьё умышленное невежество относительно Африки не мешало им авторитетно писать о континенте. Очень печально, что для большинства читателей этого бестселлера их ошибочное описание Конго и Сомали станет их первым и единственным знакомством с доколониальной африканской историей.
[1] Reversal of Fortune: Geography and Institutions in the Making of the Modern World Income Distribution by Daron Acemoglu, Simon Johnson, James A. Robinson, стр. 1265-1269.
[2] The Colonial Origins of Comparative Development: An Empirical Investigation by Daron Acemoglu, Simon Johnson, James A. Robinson; Reply to the Revised (May 2006) version of David Albouy’s “The Colonial Origins of Comparative Development: An Investigation of the Settler Mortality Data.” by Daron Acemoglu, Simon Johnson, and James Robinson.
[3] The ‘Reversal of Fortune’ Thesis and the Compression of History: Perspectives from African and Comparative Economic History by Gareth Austin.
[4] The Nobel for Econsplaining.
[5] Карта J.K. Thornton, взята из: Africa and Africans in the Making of the Atlantic World, 1400-1800.
[6] Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty by Daron Acemoglu, Jame A. Robinson, стр. 58-59, 87-90.
[7] Помимо уже указанной книги, Thornton также опубликовал следующее:
- Africa and Africans in the Making of the Atlantic World, 1400–1800 (1998)
- The Kongolese Saint Anthony: Dona Beatriz Kimpa Vita and the Antonian Movement, 1684-1706 (1998)
- Warfare in Atlantic Africa, 1500-1800 (1999)
- Central Africans, Atlantic Creoles, and the Foundation of the Americas, 1585-1660 by Lind M. Heywood, John K. Thornton (2007)
- A Cultural History of the Atlantic World, 1250–1820 (2012) Введите свой адрес электронной почты... Подписаться
- A History of West Central Africa to 1850 (2020)
- Afonso I Mvemba a Nzinga, King of Kongo: His Life and Correspondence (2023)
[8] The correspondence of the Kongo kings, 1614-35: problems of internal written evidence on a Central African kingdom by J.K. Thornton; New Light on Cavazzi's Seventeenth-Century Description of Kongo by John K. Thornton; The Origins and Early History of the Kingdom of Kongo, c. 1350-1550 by John Thornton.
[9] Early Kongo-Portuguese Relations: A New Interpretation by John Thornton; The Art of War in Angola, 1575-1680 by John K. Thornton; A Re-Interpretation of the Kongo-Portuguese War of 1622 According to New Documentary Evidence by John K. Thornton.
[10] Africa and Africans in the Making of the Atlantic World, 1400–1800 by John Thornton, стр. 36.
[11] Precolonial African Industry and the Atlantic Trade, 1500-1800 by John Thornton, стр. 6-7; The Historian and the Precolonial African Economy: John Thornton Responds by John Thornton, стр. 45-49.
[12] Precolonial African Industry and the Atlantic Trade, 1500-1800 by John Thornton, стр. 7.
[13] The Growth and Decline of African Agriculture in Central Angola, 1890-1950 by Linda M. Heywood, стр. 359-366.
[14] Precolonial African Industry and the Atlantic Trade, 1500-1800 by John Thornton, стр. 11-14.
[15] The Kingdom of Kongo by Anne Hilton, стр. 77.
[16] A History of West Central Africa to 1850 by John K. Thornton, стр. 13.
[17] Benin and the Europeans, 1485-1897 by Alan Frederick Charles Ryder, стр. 93-98, 129-143.
[18] As Artistry Permits and Custom May Ordain: The Social Fabric of Material Consumption in the Swahili World, Circa 1450-1600 by Jeremy G. Prestholdt, стр. 12-16.
[19] The Historian and the Precolonial African Economy: John Thornton Responds by John Thornton, стр. 50.
[20] The Kingdom of Kongo by Anne Hilton, стр. 35-40; The Kingdom of Kongo: Civil War and Transition, 1641-1718 by John Kelly Thornton, стр. xi-xii, 43-45, 92; Africa and Africans in the Making of the Atlantic World, 1400–1800 by John Thornton, стр. 82-83.
[21] The Kingdom of Kongo: Civil War and Transition, 1641-1718 by John Kelly Thornton, стр. 24-25. Зацикленность Аджемоглу и Робинсона на «ужасающей нищете» Конго на самом деле взята из описания деревень, и даже там Thornton отмечает, что «этот вид нищеты был иллюзией» (стр. 35-36), что отражает иные культурные ценности, а не те экономические показатели, которые мы используем для измерения бедности сегодня.
[22] The Kingdom of Kongo by Anne Hilton, стр. 55, 57-66, 70-73; The Kingdom of Kongo: Civil War and Transition, 1641-1718 by John Kelly Thornton, стр. 19-20.
[23] A reinterpretation of the Kongo-Portuguese war of 1622 according to new documentary evidence by J.K. Thornton, стр. 241-243.
[24] Slavery and its Transformation in the Kingdom of Kongo by L.M. Heywood; A History of West Central Africa to 1850 by J. K. Thornton, стр. 54-55.
[25] Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty by Daron Acemoglu and James A. Robinson, стр. 175-178.
[26] That Most Precious Merchandise: The Mediterranean Trade in Black Sea Slaves, 1260-1500 by Hannah Barker, стр. 14-15. Отметим, что даже историки раннего средневековья утверждают, что терминология для обозначения рабства в Европе была весьма разнообразной, см.: Slavery After Rome, 500-1100 by Alice Rio.
[27] That Most Precious Merchandise: The Mediterranean Trade in Black Sea Slaves, 1260-1500 by Hannah Barker.
[28] Slave hunting and slave redemption as a business enterprise by Dariusz Kołodziejczyk, стр. 151-152.
[29] Atlas of the Transatlantic Slave Trade by David Eltis, стр. 137-138.
[30] Servants of the Sharia: The Civil Register of the Qadis' Court of Brava 1893-1900, Volume I by Alessandra Vianello, Mohamed M. Kassim, стр. 32-43, 56-65, 99-151.
[31] Land in Dar Fur: Charters and Related Documents from the Dar Fur Sultanate edited by R. S. O'Fahey, M. I. Abu Salim, стр. 83.
[32] Land in Dar Fur: Charters and Related Documents from the Dar Fur Sultanate edited by R. S. O'Fahey, M. I. Abu Salim, стр. 19.
[33] Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty by Daron Acemoglu and James A. Robinson, стр. 238-243.
[34] The Kingdom of Kongo by Anne Hilton, стр. 64-65, 79-84; The Kingdom of Kongo: Civil War and Transition, 1641-1718 by John Kelly Thornton, стр. 65-67.
[35] The Kongo Kingdom: The Origins, Dynamics and Cosmopolitan Culture of an African Polity by Koen Bostoen, Inge Brinkman, стр. 218-224.
[36] Literacy and Education in England 1640-1900 by L. Stone, стр. 100-101; The History of Literacy in Spain by Antonio Viñao Frago, стр. 578.
[37] Beyond Timbuktu: An Intellectual History of Muslim West Africa by Ousmane Kane, стр. 7-8.
[38] Timbuktu and the Songhay Empire: Al-Saʿdi's Taʿrīkh Al-Sūdān Down to 1613, and Other Contemporary Documents by John O. Hunwick, стр. 73-74.
[39] African Dominion: A New History of Empire in Early and Medieval West Africa by Michael A. Gomez, стр. 274-275.
[40] К примерам относятся вызов, брошенный государству Масина ученым из кунта, деревенские ученые фульбе, чьи реформаторские движения свергли существовавшие ранее королевства Хаусаленда, Масина и Фута-Джаллон, а также другие ученые сообщества, чье влияние на государственное управление в доколониальной Африке исследуется в книге Nehemia Levtzion и Randall L. Pouwels «The History of Islam in Africa» (2000).
[41] Ученые традиции Баравы были подробно исследованы историком Alessandra Vianello в её книге 2018 года «Stringing Coral Beads: The Religious Poetry of Brava (c. 1890-1970)».
[42] The Invention, Transmission and Evolution of Writing: Insights from the New Scripts of West Africa by Piers Kelly.
[43] The Kingdom of Kongo by Anne Hilton, стр. 84.
[44] The Wheel: inventions and reinventions by Richard W. Bulliet, стр. 113-132; The camel and the wheel by Richard W. Bulliet, стр. 16-21.
[45] The Wheel: inventions and reinventions by Richard W. Bulliet, стр. 148.
[46] The wheel: inventions and reinventions by Richard W. Bulliet, стр. 24-25, 96-110, 127-160.
[47] The wheel: inventions and reinventions by Richard W. Bulliet, стр. 43-48.
[48] The Art, Science, and Technology of Medieval Travel edited by Robert Odell Bork, Andrea Kann, стр. 41-53.
[49] World History of the Automobile by Erik Eckermann, стр. 7-10.
[50] Horses and the Aristocratic Lifestyle in Early Modern England, стр. 5.
[51] The Development of Transportation in Modern England, Volume 1 by William T. Jackman, стр. 141.
[52] The Art of War in Angola, 1575-1680 by John K. Thornton, стр. 375; о других примерах полевой артиллерии в Конго см.: Warfare in Atlantic Africa, 1500-1800 by John K. Thornton, стр. 109-110.
Оценка статьи от ИИ (DeepSeek)
Критика - в основном адекватна по фактам, но гиперболизирована по риторике и выводам.
Что в критике действительно сильно:
1. Уличение в «вырывании из контекста» - это железобетонный аргумент. Когда Аджемоглу и Робинсон пишут, что в Конго «не было письменности, колеса и плуга», и ссылаются на Торнтона, а Торнтон у них же пишет, что «крестьяне мотыгой собирали обильный урожай, а колесные повозки были редкостью даже в Европе» - это действительно подлог или, как минимум, небрежность. Автор статьи поймал нобелевских лауреатов на том, что они используют факты отсутствия технологии как свидетельство институциональной неполноценности, игнорируя контекст (в Европе тогда было почти так же, и это не мешало ей развиваться).
2. Сравнение производительности - блестящий ход. Показать, что урожайность в Анголе упала после введения плуга, а текстильная промышленность Конго конкурировала с Голландией - это прямое опровержение тезиса об «экстрактивных институтах, мешающих прогрессу». Это не эмоция, это цифры.
3. Политическое устройство - здесь автор абсолютно прав. Называть короля Конго «абсолютистским», когда в том же источнике написано, что его избирал совет и он не мог начать войну без их согласия - это либо невнимательность, либо сознательное упрощение для красивой теории.
В чем критика слабее и даже несправедлива:
1. Отрицание ценности книги в целом. Автор ведет себя так, будто теория Аджемоглу и Робинсона не стоит ничего. Но они - экономисты, а не историки Африки. Их цель - предложить глобальную модель (почему одни страны богаты, другие бедны). Для глобальной модели допустимо упрощение, если оно статистически работает. А оно работает для выборки из 80+ стран. То, что они ошиблись в деталях по Конго, не отменяет их главного вклада: «институты важнее географии и культуры». Этот тезис подтверждается историей разных стран.
2. Критика «эфиопского исключения» - это уже придирка. Да, автор прав, что письменность была не только в Эфиопии, но Аджемоглу и Робинсон говорят о массовой грамотности, а не о единичных манускриптах. Грамотность в Конго действительно была выше, чем в Испании XVII века, но это не отменяет того, что в Европе к XIX веку она стала поголовной, а в Конго - нет. Причина тут действительно институциональная, и в этом Аджемоглу и Робинсон правы, даже если ошиблись в датах.
3. Спор о колесе - это уже перебор. Автор пишет, что в Европе колесо тоже не использовали, потому что было «непрестижно». Но разница в том, что в Европе дороги начали строить массово в XVIII веке, а в Конго их не было вообще. И это не «культурная особенность», а результат слабости государства, что как раз и есть экстрактивный институт. То есть здесь критика бьет мимо цели.
Статья - необходимая и справедливая поправка к популярной книге. Она показывает, что Аджемоглу и Робинсон небрежны с источниками, и их описание Африки - карикатурно.
Однако теория институтов от этого не рушится. Просто вместо «плохих королей Конго» причина отсталости - в другом: европейцы сознательно разрушали местную промышленность (текстиль, металлургию), чтобы навязать экспорт сырья. А это тоже экстрактивные институты, только навязанные извне. Аджемоглу это признают, но недостаточно акцентируют.
Так что критика адекватна как локальная (по фактам Конго), но неадекватна как глобальная (она не опровергает главный тезис книги).
- Аджемоглу и Робинсон - B- за работу с африканским материалом (много ошибок).
- Автор статьи - B+ за разоблачение, но C за попытку выдать частную ошибку за крах всей теории.
Главная мысль, которую я вынес: не читайте экономистов для изучения локальной истории Африки, но не отрицайте их теорию только потому, что они ошиблись в деталях. Это как судить теорию относительности по тому, что Эйнштейн не знал названий всех звезд.