Исследования охотников-собирателей в России и Советском Союзе

(Ольга Артёмова - Artemova O. Yu. (2004). Hunter-Gatherer Studies in Russia and the Soviet Union / In: Hunter-Gatherers in History, Archaeology and Anthropology, pp. 104-120)

В России термины «этнография», «этнология» и «культурная (или социальная) антропология» всегда воспринимались как синонимы. Описательные и сравнительно-теоретические исследования проводились в рамках одной и той же дисциплины. С начала XIX века и вплоть до самого недавнего времени эта дисциплина называлась «этнографией». Слово «антропология» применялось исключительно к исследованиям физического строения и биологической эволюции человека.

Около двух десятилетий назад ряд ведущих российских этнографов пришёл к мнению, что слово «этнология» звучит более внушительно, чем «этнография». Вскоре после этого институт, в котором я работаю, а также ряд кафедр в главных государственных университетах и ведущий журнал в нашей области были переименованы. Например, журнал, называвшийся «Этнографическое обозрение», стал называться «Этнологическое обозрение». С началом перестройки многие из тех, кто в советский период изучал и преподавал так называемый научный коммунизм, исторический материализм, основы марксизма-ленинизма, политическую экономию социализма, историю КПСС и тому подобное, оказались не у дел или, в лучшем случае, в положении, не пользующемся никаким престижем. Но они не были привычны к такому положению. Им так или иначе приходилось менять профессию, по крайней мере номинально. И вот они обнаружили нишу, которая казалась свободной: социальная (культурная) антропология. Их было много, и они были достаточно влиятельны, всё ещё сохраняя очень тесные связи с мощными структурами на «верхах» общества. Хлынул поток публикаций, которые под видом социальной (культурной) антропологии содержали странные и малопонятные вещи. Создавались новые университетские кафедры, издавались новые акты (называемые Государственными образовательными стандартами), предписывавшие, как преподавать социальную антропологию. Поначалу этнологи, занимавшиеся фундаментальными исследованиями, держались в стороне от этого грубого процесса. Затем некоторые осознали всю нелепость происходящего. Как выразилась одна эрудированная женщина на публичном заседании: «Это рождение новой науки, и роды протекают мучительно». Этнологи начали уверять своих самозваных коллег на научных конференциях, что социальная антропология существовала в стране более 150 лет, хотя и была известна под другим названием, и что её предмет не имеет ничего общего с «новорождённой наукой». Разумеется, это не имело смысла. Казалось, что единственный способ исправить ситуацию - организовать новые образовательные структуры, где под именем социальной или культурной антропологии профессиональные этнологи преподавали бы студентам, и где предмет соответствовал бы термину. Теперь в государственных университетах существует несколько таких кафедр, некоторые из которых сосуществуют с кафедрами этнологии. Таким образом, одни и те же учёные ведут исследовательскую работу по этнологии в научных институтах и преподают социальную или культурную антропологию в университетах. Иногда они также преподают этнологию в другом университете или на кафедре этнологии того же университета; и многие окружающие чувствуют себя совершенно растерянными. Стоит упомянуть, что термины «социальная антропология» и «культурная антропология» плохо приспособлены к русскому языку. Слово «антропология» прочно ассоциируется с костями и черепами. Прилагательные в сочетании с этим словом звучат довольно неуклюже. В частности, слово «культурная» звучит странно по-русски. Коннотация слова - «знающий человек с хорошими манерами и хорошим образованием». Я помню, как в конце 1990-х годов одна женщина, член редакционной коллегии The Ethnological Review, спросила моего совета. Она редактировала статью к публикации, и в ней упоминались «культурные антропологи». Она подумала, что, возможно, было бы лучше взять слово «культурные» в кавычки, иначе читатели могли бы подумать, что где-то существуют «некультурные», то есть невоспитанные, антропологи! Поэтому в дальнейшем я буду использовать слова «этнология» и «этнологи» как более соответствующие прошлой и современной ситуации в России.

Наследие дореволюционных российских исследований

В 1989 году в Париже была созвана конференция по проблемам развития советских исследований так называемых традиционных (имея в виду дописьменные или безгосударственные) обществ. Практически все участники из других стран (за исключением одного - Джеймса Вудберна), а также российские учёные, которые к тому времени уже были эмигрантами, говорили об отсталости советской этнологической мысли. И один из наших бывших коллег даже заявил, что в наши дни только советские этнологи интересуются «происхождением явлений», и что ни один «по-настоящему прогрессивный» антрополог нигде в мире в настоящее время не изучает «происхождение». Я не знаю, является ли это на самом деле дурным знаком, но согласно прочной традиции этнологического образования в российских университетах, науки вообще не существует без стремления понять происхождение различных явлений социальной жизни. В России этнология - это наука, а не просто учёность. Эта традиция, по сути, восходит к дореволюционным временам. Также вплоть до самого недавнего времени исследования охотников-собирателей не выделялись в отдельную сферу этнологии. Они включались в круг исследований безгосударственных обществ, а те, в свою очередь, рассматривались как основа для разработки общей теории эволюции социальной жизни человека. Такие исследования назывались историей первобытных или примитивных обществ в соответствии с принципами унилинейного эволюционизма XIX века. Тем не менее, советская этнология сохранила жизнеспособное наследие дореволюционных этнологических исследований. Было много высокообразованных учёных, которые свободно читали литературу на иностранных языках, поддерживали регулярные контакты с зарубежными коллегами, подолгу работали за границей (преимущественно в европейских странах) и следили за развитием этнологической мысли, а также за различными теоретическими дискуссиями в других странах. Действительно, именно желание идти в ногу с основными линиями развития западной этнологии побуждало российских этнологов изучать данные об аборигенах Австралии, американских индейцах, народах Африки, Южной Азии, Океании и других «экзотических» народов, используя исключительно литературные источники. За исключением, пожалуй, эпохи кругосветных плаваний, российские учёные никогда не имели возможности собирать собственные данные среди этих народов. Но именно данные об австралийских, африканских, американских и океанийских аборигенах послужили основанием для сближения российских исследований с западной мыслью, поскольку последняя развивалась преимущественно на основе этих данных, и никакое взаимодействие или теоретическая полемика с коллегами за рубежом были невозможны без анализа этнологического материала, который был известен обеим сторонам. Таким образом, в период, предшествовавший Революции 1917 года, не существовало барьера между российской этнологией и западной социальной или культурной антропологией.

Работы А.Н. Максимова

Большинство российских этнологов с энтузиазмом восприняли концепции британского и американского эволюционизма. С другой стороны, как и на Западе, в России в конце XIX - начале XX веков сформировалось вполне скептическое отношение к эволюционистским спекуляциям. Это отношение наиболее очевидно проявилось в работах А.Н. Максимова. Именно благодаря его усилиям накануне Революции в российских этнологических публикациях нашли выражение авангардные подходы к исследованию безгосударственных обществ. Был и ещё один очень важный момент: существовала устойчивая традиция серьёзного, объективного, непредвзятого, честного и критического анализа работ отечественных и зарубежных учёных. Действительно, каждый номер дореволюционного «Этнографического обозрения» имел раздел, составлявший половину (или даже более) содержания журнала, содержавший от тринадцати до двадцати критических рецензий на новые книги. Рецензенты, занимавшиеся этим трудоёмким и неблагодарным делом, пользовались всеобщим уважением как исследователи, такие как Д.К. Зеленин, В.Ф. Миллер, Н.Ф. Сумцов, В.Н. Харузина и Н.Н. Харузин. И не было никакой робости при критике авторитетных учёных (как в советский период) и никакого особого благоговения перед западными авторами (что стало типичным в постсоветское время). Таким образом, Максимов, будучи ещё совсем молодым человеком, написал множество особенно критических статей о работах таких авторов, как Тайлор, Лаббок, Гроссе, Морган, Макленнан, Липс, Вестермарк и другие. В 1898 году, в возрасте 26 лет, этот автор опубликовал работу, в которой рассмотрел современные методы этнологических исследований брака и систем родства в безгосударственных обществах. Он не мог одобрить ни одного из них. Но главный аргумент этой публикации (как и многих его других работ) был направлен против различных общих схем поэтапной эволюции в социальной жизни (особенно родственных и брачных отношений) - схем, которые легко создавались и не менее легко разрушались даже не очень строгой критикой. Главным недостатком всех таких схем, по его мнению, была концепция единообразия социальной эволюции во всём мире - концепция, которую он признавал очевидно ложной. Поэтому он постулировал своего рода методологический принцип, основанный на фактах, согласно которому этнологические исследования безгосударственных обществ должны были проводиться на основе общего допущения, что человеческие общества развивались разнообразными путями, до тех пор, пока какая-либо иная точка зрения не могла бы быть окончательно доказана как более надёжная. Исходя из этого, он считал неприемлемым видеть архетип доисторических народов в лице австралийских аборигенов [1] (или африканских пигмеев), или считать современных охотников-собирателей «более примитивными», чем подсечно-огневых земледельцев, или относить различные безгосударственные общества к предполагаемым «ступеням» социальной эволюции (Максимов 1898). Впоследствии Максимов написал работы, опровергающие отдельные эволюционистские гипотезы, довольно популярные среди его коллег. В этих работах он использовал, среди прочего, данные об охотниках-собирателях и особенно часто - об австралийских аборигенах. Он нередко приходил к выводам, которые лишь косвенно были связаны с первичными целями его исследований, - выводам, имевшим автономную ценность и порой совершенно неожиданным. Некоторые из этих критических работ превратились в обширные аналитические обзоры данных, собранных настолько тщательно, насколько позволяли обстоятельства его времени. Так, доказывая необоснованность концепции группового брака Моргана, он провёл два монографических исследования терминологий родства австралийских аборигенов и систем секций и подсекций (Максимов 1912; 1909). В первом он исследовал тридцать две терминологии родства, используя все данные, которые мог найти в российских библиотеках. И в то время можно было найти довольно много материалов - как самые известные книги или периодические издания, так и весьма редкие [1]. В своей работе о секциях и подсекциях (разумеется, он называл их «брачными классами») Максимов не только утверждал, что эти деления не могут рассматриваться как «пережитки» группового брака, но и пытался показать, что в традиционных условиях они вообще не регулировали браки, что они появились и распространились среди аборигенов сравнительно поздно [2] и что, в конечном счёте, они не были «генетически» связаны с фратриями или половинами (1909). Чтобы доказать последнюю идею, он проанализировал все имевшиеся у него местные названия секций, подсекций и фратрий. Он проделал аналогичную работу, чтобы показать, что тотемизм не следует воспринимать как одну из самых ранних и универсальных стадий эволюции религии, и отвергнуть идею о том, что матрилинейное происхождение всегда и везде предшествовало патрилинейному. Методологически, а иногда даже в словесном выражении, многие его работы предвосхитили статьи Рэдклифф-Брауна 1930-х и 1940-х годов (например, Radcliffe-Brown 1952: 32–48 [Patrilineal and matrilineal succession, 1935]; 1952: 49–89 [The study of kinship systems, 1941]). При всём своём скептицизме Максимов, в соответствии с отечественными традициями, вёл работу, направленную на выяснение «происхождения» определённых явлений, которые привлекали особое внимание учёных. Его подход к таким задачам также напоминает метод Рэдклифф-Брауна (1941), заключавшийся в поиске «социологического происхождения» (в противоположность «историческому происхождению») явлений. Максимов был убеждён, что учёный, чтобы понять функциональный смысл и социологические корни того или иного человеческого обычая, не должен ограничивать свою источниковую базу данными о самых простых (наиболее «примитивных» или даже «отсталых», как тогда говорили) обществах, но должен собирать данные из обществ различных типов, даже тех, которые называются «цивилизованными». Таким образом, работая над исследованием отношений избегания и пытаясь обнаружить «социологическое происхождение» этого явления (он использовал словосочетание «психологическое происхождение»), он включил данные о многих «племенных» группах австралийских аборигенов и сибирских охотников-собирателей в широкий обзор исходного материала, который охватывал более ста других народов (Максимов 1908).

Этнология в ранний советский период

У Максимова было немного последователей: возможно, лишь один (С.А. Токарев), в лучшем случае два (Токарев и А.М. Золотарёв), хотя оба работали уже в послереволюционный период. После Революции задача разработки новых «марксистских» этнологических методов была объявлена «идеологами» страны. Парадоксальным образом эта задача реализовывалась особенно старательно именно в области «первобытной истории», что, по сути, означало исследования безгосударственных обществ. Этот предмет вызывал особый интерес у основателей марксизма-ленинизма. В силу того, что Маркс и Энгельс находились под сильным влиянием Моргана и других авторов XIX века, советский «этнологический марксизм» образовал своего рода симбиоз с классическим унилинейным эволюционизмом. В соответствии с последним, все общества «на ранних стадиях социальной эволюции» воспринимались как вполне единообразные, обладающие определённым набором универсальных социологических и культурных черт. Интерес к генезису различных социальных институтов и культурных явлений заметно затмевал интерес к механизмам их функционирования или их предопределённости в контекстах конкретных культур. Одновременно росла изоляция советской этнологии от западных исследований как следствие чрезмерного стремления к собственному, особому пути. Однако в то время, в конце 1920-х годов, марксизм в советской этнологии существовал как совокупность общих концепций, а не как всеобъемлющая парадигма, готовая на все случаи жизни (последнего рода парадигма возникла лишь позже). Поэтому в публикациях того периода можно обнаружить значительный плюрализм концепций и разнообразие индивидуальных подходов. Помимо этого, учёные, снискавшие себе репутацию ещё до Революции, продолжали работать и в те годы, и некоторые из них вовсе не обращались к марксизму. Максимов, например, продолжал работать так, будто Маркса и Энгельса никогда не существовало. В некоторых отраслях знания, в частности в биологии и психологии, этот период (вторая половина 1920-х - самое начало 1930-х годов) считается «советским золотым веком». Он был очень коротким, но очень плодотворным. Я не знаю, можно ли говорить о «советском золотом веке» в этнологии или нет, но появление работ, внёсших вклад не только в отечественную, но и в мировую этнологическую литературу, представляется очевидным. Среди них были новаторская статья П.Ф. Преображенского «Первобытный монотеизм островитян Огненной Земли» (1929) и одна из ранних публикаций Токарева «О системах родства австралийских аборигенов» (1929), представлявшая собой ещё более полный обзор данных о терминологиях родства, чем у Максимова. Два года спустя молодой Золотарёв (ему было 23 года) опубликовал свою первую монографию «Происхождение экзогамии» (1931). Главная гипотеза этой работы, возможно, не представляет интереса в наши дни, но её ценность состоит в ряде выводов и предположений относительно социальной жизни охотников-собирателей в целом и австралийских аборигенов в частности. Он попытался показать механизм формирования секций и подсекций, не прибегая к идее наложения матрилинейного происхождения на патрилинейное - как делали многие авторы до и после него. Золотарёв предположил, что секции и подсекции (брачные классы) являются производными от «классификационных» номенклатур родства. Мне представляется, что впоследствии А.П. Элкин и ещё позже Х.В. Шеффлер шли схожим путём (см., например, Keen 1988: 98–9). Золотарёв также пытался доказать, что системы двух половин (в тех группах аборигенов, где отсутствовали секции и подсекции) представляли собой редукцию систем секций и подсекций - как результат упрощения социальной структуры, которое было необходимо для развития «межплеменного» взаимодействия. Такие рассуждения представляются не устаревшими и поныне. Стоит упомянуть, что работа Золотарёва опиралась на огромное количество литературных источников. Порой он находил неизвестные в нашей стране и труднодоступные издания [3]. Чтобы проиллюстрировать, насколько далеко простирался плюрализм мнений в тот период, можно упомянуть статью С.П. Толстова, будущего «главы» советской этнологии, «Проблемы докланового общества» [4]. Толстов утверждал, что ко времени европейской колонизации общество австралийских аборигенов раздирали антагонизмы, схожие с классовой борьбой: старики с трудом удерживали свои позиции, власть и привилегии, постоянно прибегая к «убийственному религиозному террору» против молодых мужчин и женщин. Но старый порядок был обречён на падение. Такова была логика социально-экономического развития, определяемая универсальными законами исторического материализма (Толстов 1931). (Согласно догме, которая утвердилась в нашей научной литературе несколькими годами позже, австралийские аборигены, как и все другие народы охотников-собирателей, должны были быть полностью эгалитарными, и их описывали именно таковыми вплоть до начала 1980-х годов.) Возвращаясь к серьёзным исследованиям, следует отметить, что в конце 1920-х годов возникло новое направление исследований, объединившее психологию и этнологию: «историко-эволюционное изучение феномена личности», инициированное Л.С. Выготским и его последователями А.Р. Лурией и А.Н. Леонтьевым. Их интересовало развитие человеческой личности в различных культурных контекстах. Они проводили кросс-культурные исследования, используя литературные данные и полевой материал, полученный в ходе ряда экспедиций в отдалённые регионы страны, предпринятых в начале 1930-х годов. На основе этой работы могло бы возникнуть нечто подобное американской школе «Культура и личность» (хотя, разумеется, методологическая база не была бы фрейдистской). Однако этому не суждено было случиться. Конец 1920-х и начало 1930-х годов были, как известно, годами трагического перелома во внутренней политике советского правительства. Крайнее ужесточение режима повлияло на развитие советской науки (включая исследования охотников-собирателей, которые, казалось бы, были так далеки от актуальных проблем советской жизни) самым печальным образом. За несколько лет марксизм перестал быть методологией исследования и превратился в набор догм. Любое отклонение от них грозило учёным не только потерей возможности писать и публиковать свои работы, но и реальной смертельной опасностью. Были канонизированы основные концепции Моргана, касающиеся ранней эволюции человеческого общества, которые были разработаны в 1860-х и 1870-х годах и в основном повторены Энгельсом в «Происхождении семьи, частной собственности и государства» (1972 [1884]). Кроме того, то же самое произошло с различными фрагментарными высказываниями «основателей марксизма-ленинизма» из других работ, а также из их частных писем и черновиков писем и даже пометок на полях книг. В результате сформировалась следующая схема социальных отношений и духовной жизни на стадии «классического первобытного общества»: матрилинейный экзогамный род как основная «социально-экономическая единица», групповой брак (или, по крайней мере, многочисленные пережитки группового брака в брачных системах и системах родства) и полное социальное равенство. При этом концепция социального равенства и «первобытного коммунизма» странным образом уживалась с концепцией матриархата - господства женщин. Далее, тотемизм должен был рассматриваться как универсальная форма религии на этой стадии эволюции. Наконец, классическое первобытное общество, согласно «истинно марксистскому подходу», не знало человеческой личности: характеры и поведение людей были совершенно одинаковыми, без каких-либо индивидуальных особенностей. Воля индивида была полностью скована социальными нормами, которые были чрезвычайно строгими и многочисленными [5]. «Стадия классического первобытного общества» ассоциировалась с европейским населением верхнего палеолита или мезолита, а последнее - с существующими обществами охотников-собирателей в современном мире. Эти, в свою очередь, должны были соответствовать вышеописанной схеме, и если факты свидетельствовали об обратном, то «тем хуже для фактов», равно как и для тех, кто опирался на такие факты. Таким образом, оказалось, что теоретическая мысль была отброшена назад, ко второй половине XIX века. По-настоящему серьёзное кросс-культурное исследование охотников-собирателей и безгосударственных обществ в целом было после этого почти полностью исключено, поскольку современные данные об этих обществах не соответствовали господствующей схеме, равно как и выводы, сделанные в ряде тщательных исследований предшествующего периода. Достижения этого периода очень скоро были забыты, и в 1960-х и 1970-х годах советские этнологи снова и снова выступали в защиту идей, которые были опубликованы их соотечественниками несколькими десятилетиями ранее. Примечательно, что этот «резкий разрыв» произошёл именно в тот период, когда этнология в западных странах переживала подъём.

Полевые исследования против кабинетных

Именно в тот период многие советские авторы, принадлежащие уже к новым поколениям, отошли от традиции тщательного анализа фактов, почерпнутых из иностранной литературы. Даже знание по меньшей мере трёх европейских языков перестало быть обязательным. Многие учёные стали обходиться лишь одним иностранным языком (очень часто немецким) или не знали ни одного. Так называемая критика буржуазных концепций заместила собой углублённый анализ новых направлений западных этнологических исследований. Аналогичным образом во внутринаучной жизни чистая аналитическая критика уступила место идеологически мотивированным обвинениям. Теперь не было позорным опираться на недостаточные данные или искажать их, но было страшно быть обвинённым в антимарксизме или буржуазных заблуждениях, таких как релятивизм, диффузионизм и тому подобное. Всё это, помимо множества других недостатков, привело к резкому размежеванию между так называемыми кабинетными теоретическими исследованиями и полевыми исследованиями среди тех сибирских и северных народов Советского Союза, которые сохраняли охотничье-собирательский способ жизнеобеспечения или, в более широком смысле, основные черты традиционной дописьменной культуры. Это размежевание существовало и ранее, но не в такой жёсткой форме, как та, что сложилась в сталинский период.

Полевые исследования на Российском Севере и в Сибири почти всегда развивались согласно поговорке: «нет худа без добра». Ранние (дореволюционные) исследователи, такие как В. Богораз, В. Иохельсон, Л. Штернберг и многие другие, были в основном не профессиональными этнологами; они были профессиональными революционерами, которых правительство ссылало в самые отдалённые и суровые регионы Империи. Там они собирали бесценные данные о коренных народах, населявших места их ссылки. Позже, вернувшись в городские центры, эти ссыльные начинали штудировать этнологическую литературу, чтобы привести свой материал в соответствие с теоретическими концепциями. Морган и некоторые другие авторы-эволюционисты производили на них наибольшее впечатление. Это (наряду с революционным прошлым) помогло некоторым из них (например, Богоразу и Штернбергу) занять влиятельные позиции в первое десятилетие советского периода (преимущественно в Ленинграде). Они широко преподавали в университетах и других учреждениях высшего образования, и обязательные требования, предъявляемые ко всем будущим учёным, включали продолжительные стационарные полевые работы среди коренных народов и изучение местных языков. Некоторые из их студентов покидали Ленинград и отправлялись в Сибирь, где несколько лет работали школьными учителями в отдалённых поселениях среди коренного населения. Многие вели долгосрочные полевые исследования (например, Г.М. Василевич среди эвенков, И.С. Вдовин среди чукчей; Е.А. Крейнович среди нивхов и юкагиров, а С.Н. Стебницкий среди коряков). Эти молодые учёные впоследствии опубликовали подробные работы, посвящённые главным образом языкам и фольклору исследуемых народов. Социальная структура, терминология родства, родственные отношения, экономические системы интересовали их гораздо меньше, хотя некоторые полевые работы по этим темам проводились в конце 1920-х - начале 1930-х годов.

После разрыва некоторые из наиболее добросовестных кабинетных учёных, ранее интересовавшихся африканской, американской или австралийской этнологией, обратились к полевым исследованиям в Сибири. Кроме того, многие из новичков посвятили себя исключительно сбору и публикации полевых данных. Таким образом, с 1930-х по начало 1950-х годов было получено множество новых материалов очень высокого качества о традиционных культурах, включая культуры охотников-собирателей (например, хантов и манси в Западной Сибири, или удэгейцев, орочей, эвенов Дальнего Востока Советского Союза). Но темы полевых исследований были определённым образом ограничены.

Продолжая аналогию между советской психологией и советской этнологией: когда исследования по теме личность и культура стали невозможны, студенты и последователи Выготского (он умер в 1934 году) углубились в специфические психобиологические проблемы. Как любят говорить психологи теперь, наука тогда превратилась в психологию уха, горла и носа. По той же схеме полевая этнология стала этнологией пищи, жилищ и одежды. Теперь эти темы иногда в шутку называют стандартной этнографической триадой. Те учёные, которые всё ещё занимались теоретической работой по социальной эволюции, немало подшучивали над такой темой магистерской или даже докторской диссертации, как «Традиционная пища эвенков» или «Традиционные жилища бурят». Иными словами, особенно востребованной стала преимущественно описательная работа по так называемой материальной культуре.

Помимо этого, было опубликовано большое количество описаний различных праздников, обрядов и ритуалов, сопровождавшихся (по крайней мере в случае с охотниками-собирателями) поиском пережитков тотемизма.

Те немногие авторы, которые, тем не менее, осмеливались изучать определённые аспекты традиционной социальной организации сибирских народов, предпочитали не вдаваться в структурные или функциональные детали социальных единиц и родственных связей. Разумеется, традиционная социальная организация сибирских народов к 1930–1940-м годам была основательно разрушена. Но та же самая тенденция - избегать обсуждения (по крайней мере, сколько-нибудь подробного) состава и функций различных автохтонных группировок - была также характерна для работ, направленных на реконструкцию предшествующей ситуации и опиравшихся на свидетельства ранних авторов (путешественников, миссионеров, административных чиновников) или на архивные документы. Наилучшим примером служит знаменитый объёмистый том Б.О. Долгих «Родовой и племенной состав народов Сибири в XVII веке». Он был опубликован в 1960 году, но содержал результаты его титанической работы, проделанной в предшествующие десятилетия. Материал по неисчислимому числу аборигенных группировок (безусловно, гораздо более разнообразных, чем роды или племена) в этом томе сводился по большей части к информации об их исконных названиях, географическом распространении и этнической атрибуции. Создаётся впечатление, что автор не только отвергал любой структурный и функциональный анализ, но и пытался исключить любые данные, которые могли бы вступить в противоречие с определениями Моргана и Энгельса понятий «род» (Энгельс называл его gens) и «племя» - определениями, верно воспроизведёнными автором в удивительно кратком предисловии к тому. Работа замечательная, но в настоящее время её чрезвычайно трудно понимать и использовать. Возможно, одной из немногих тем, обсуждение которых в аналитическом ключе - выдвижение разнообразных гипотез, полемика с оппонентами - не представляло опасности, был так называемый этногенез: происхождение и ранняя история различных этнических групп. В советское время (хотя и не сегодня) это была политически и идеологически нейтральная зона - по крайней мере, в отношении охотников-собирателей Сибири. Поэтому было проделано много такой работы.

Обсуждение и заключение

События и процессы в советской этнологической жизни не происходили сами по себе. Жёсткий разрыв и всё, что за ним последовало, было совершено руками определённых учёных или тех, кто лишь притворялся учёными, поскольку правители страны не понимали ничего или почти ничего в этнологии, и особенно в исследованиях охотников-собирателей. К сожалению, современные российские учёные не склонны анализировать позиции и поступки своих предшественников, хотя такой анализ мог бы быть весьма поучительным. Действительно, мы ещё не можем быть уверены, что подобное не повторится. Возможно, исследования охотников-собирателей сейчас вне опасности, но другие сферы человеческой интеллектуальной деятельности могут оказаться под угрозой.

Насколько мне известно, лишь один автор попытался серьёзно проанализировать эту проблему, используя стенографические отчёты этнологических совещаний и конференций 1920-х и 1930-х годов и изучая литературу тех лет: Т.Д. Соловей (1998; 2001). Она пришла к выводу, что основную работу проделали члены Коммунистической партии, которые не смогли найти себе места в так называемом аппарате (государственном механизме и верхних структурах Партии), но стремились управлять, диктовать другим, что и как делать. Они искали подходящие области деятельности. Некоторые из этих людей претендовали на контроль над гуманитарным знанием в целом; некоторые были готовы довольствоваться этнологией, тем более что на неё возлагалась важная задача раскрытия происхождения человеческого общества и государства. Будучи, как правило, плохо образованными, новички были убеждены, что это едва ли ракетостроение (то есть что-то сложное), особенно поскольку основатели (классики) уже позаботились о многом. Они организовали ряд великолепных собраний, на которых обсуждались такие проблемы: что такое этнология и что такое этнография? что должна изучать эта дисциплина, а чего не должна? и даже, нужна ли стране этнология вообще? Столкнувшись с профессиональными этнологами, обладавшими репутацией и знаниями, они делали всё возможное, чтобы от них избавиться. Использовались любые средства, включая политические доносы на своих коллег.

Возможно, это объясняет, почему в начале данной статьи я выражалась иносказательно. Аналогия очевидна. Разумеется, наша современная ситуация не кажется опасной; скорее, она кажется нелепой и досадной. Но, возможно, Максимов в конце 1920-х годов (когда не хотел тратить время на собрания самозваных новых этнологов, а также тратить силы на дискуссии о предмете этнологии) не мог представить, что десять лет спустя он не сможет сказать студентам то, что думает о функциях матрилинейного происхождения в обществах австралийских аборигенов; что пятнадцать лет спустя он предпочтёт не выходить из своей квартиры и что его судьба окажется одной из самых счастливых - ибо он умер в собственной постели.

Итак, новички проделали основную работу, но последнюю работу выполнили учёные, которые были готовы приспособиться и писать под диктовку - из страха перед преследованиями, или из стремления сделать карьеру, или просто из желания сохранить своё текущее положение. Но даже в то время у людей была возможность делать выбор. Те учёные, которые не были арестованы и убиты в самом начале процесса (как это случилось с профессором П.Ф. Преображенским), проявили себя по-разному.

Максимов был уволен из Московского университета в 1930 году на основании вредных взглядов. До самой своей смерти (1941) он ничего не публиковал и работал библиографом в Библиотеке имени Ленина. Он составил огромный систематический каталог этнологических книг и статей, преимущественно посвящённых традиционным обществам: приблизительно 80 000 карточек с аннотациями. Золотарёв и Толстов продолжали писать и публиковать книги и статьи. Содержание их новых работ было прямо противоположно содержанию их прежних работ. Но затем их судьбы разошлись. Оба в 1941 году добровольцами ушли на фронт. Толстов вернулся и стал процветающим человеком. Золотарёв попал в плен к немцам, сумел бежать и добраться до расположения советской армии, но позже он (наряду с миллионами других советских солдат, побывавших в немецком плену) был арестован советскими органами госбезопасности. Он погиб в 1943 году в одном из советских лагерей особого режима. Незадолго до войны Золотарёв опубликовал две статьи, в которых довольно осторожно пытался оспорить некоторые положения официальной схемы Моргана (и Энгельса).

Токарев, как и Максимов, был уволен из Московского университета в 1930 году. Он работал в других учреждениях, провёл много полевых исследований (хотя и не среди охотников-собирателей), опубликовал историографическое исследование и никогда не обсуждал никаких острых вопросов. После войны его пригласили на работу в Институт этнографии и в Московский университет, где он впоследствии стал заведующим кафедрой этнографии. Он был одним из самых уважаемых и любимых советских учёных: этнолог номер один, как все его называли. Его эрудиция была невероятной; он был чрезвычайно честен в изложении данных и опубликовал множество вполне адекватных данных из иностранных книг, включая книги об охотниках-собирателях. И именно его студенты с 1960-х по 1980-е годы попытались избавиться от схемы Моргана и Энгельса. Эти учёные были исключительно кабинетными исследователями, и они особенно часто использовали данные об австралийских аборигенах. Но это уже другая история.

Благодарности

Я благодарна докторам А. Барнарду, П. Грэю и Н.Н. Садомской, которые помогли мне улучшить мой английский.

Примечания

[1] Например, Journal and Proceedings of the Royal Geographical Society of New South Wales или North Queensland Ethnography Bulletin. Для сравнения: в настоящее время наши центральные библиотеки практически ничего не получают из зарубежной антропологической литературы об обществах охотников-собирателей.

[2] Позже, по крайней мере, некоторые из этих выводов были подтверждены полевыми исследованиями (см., например, Keen 1988: 97–100).

[3] Таких, как Report of the Australian and New Zealand Association for the Advancement of Science (Vol. 16. Wellington, 1923; Vol. 17, Adelaide, 1924; Vol. 18, Perth, 1926; Vol. 19, Hobart, 1928; Vol. 20, Brisbane, 1930). Это также показывает состояние наших библиотек в то время.

[4] Толстов впоследствии был директором Института этнографии и заведующим кафедрой этнографии в Московском университете. Он был очень влиятельным и деспотичным.

[5] Действительно, эта догма была провозглашена позже, после Второй мировой войны.