PROTO: как один древний язык покорил мир (Введение и Глава 1)

(перевод книги Лауры Спинни - Laura Spinney (2025) - Proto. How One Ancient Language Went Global)

И люди идут дивиться горным высотам, морским валам, речным просторам, океану, объемлющему землю, круговращению звезд, – а себя самих оставляют в стороне!

Исповедь святого Августина, ок. 400 г. н.э.

(перевод по «Исповедь / Блаженный Августин Аврелий»;

Пер. с лат. М.Е. Сергиенко. - Москва: Изд. «Даръ», 2005.)

ПРОЛОГ

Шёл 2021 год, и Дэвид Энтони вспоминал проект, в котором участвовал чуть более десяти лет назад. Летом 2010 года он вместе с женой и коллегой-археологом Доркас Браун присоединился к украинско-американской команде, проводившей раскопки в степях к югу от Донецка,  в тогда ещё мирной восточной Украине. Из доисторических погребений они извлекли шестьдесят шесть фрагментов человеческих костей. Эти фрагменты подверглись самым современным на тот момент анализам, что позволило узнать многое о времени жизни этих людей и их рационе. Раскопки закончились, Браун и Энтони вернулись к своей обычной работе в Хартвик-колледже в Нью-Йорке. Костные фрагменты, на их взгляд, раскрыли все свои тайны, и их положили в ящик стола. «Этот ящик закрылся и оставался закрытым десять лет», - сказал Энтони.

Однажды, совершенно неожиданно, он получил звонок от Дэвида Райха, генетика из Гарвардского университета. Райх объяснил, что его команда разработала метод извлечения и чтения ДНК из древних человеческих костей, и спросил Энтони, есть ли у него кости, на которых можно было бы опробовать этот метод. Ящик снова открылся - и, можно сказать, вместе с ним открылась предыстория. «Это потрясающая революция, - сказал Энтони о том, как тот разговор изменил его жизнь. - Это просто невероятно». Он на мгновение замолчал, заметно растроганный, а затем продолжил. Теперь археологи могли, исследуя древнее кладбище, определить цвет волос, кожи и глаз людей, похороненных там. Они могли выяснить, как эти люди были связаны друг с другом, а также с людьми, погребёнными на отдалённых кладбищах, и болели ли они одними и теми же болезнями. Впервые они могли уверенно идентифицировать мигрантов в археологических данных. «Это меняет всю игру», - сказал Энтони.

Игра, о которой он говорил, - это исследование доисторических языков, и одного языка в особенности - того, чьи потомки сегодня являются родными почти для половины человечества. Того, которому он посвятил свою карьеру. Того, который древние мигранты унесли с собой во все стороны света.

ВВЕДЕНИЕ. АРИОМАНИЯ

Самым могущественным богом в древнеиндийском пантеоне был Отец-Небо. Его звали Дьяус Пита (Dyauh pita), что буквально означает «небесный отец» на санскрите. У греков главным божеством был Zeus pater - или просто Зевс. Римляне преобразовали первоначальное dy в слове «небо», получив Iuppiter, или Юпитер. В древнескандинавском языке d превратилось в t, так что викинги почитали громовержца по имени Тир/Тюр, чьё имя в близком древнеанглийском языке звучало как Тиу. Вторник (Tuesday) - это день, который англоязычные народы посвятили богу погоды и войны.

Санскрит, греческий, латынь, древнескандинавский и английский - все они произошли от гораздо более древнего языка - праиндоевропейского (proto-indo-european), где proto- означает «первоначальный», а «индоевропейский» - название языковой семьи, к которой они принадлежат.

Носители праиндоевропейского языка, которых изначально могло быть всего несколько десятков, жили между Европой и Азией в районе Чёрного моря. Они тоже поклонялись Отцу-Небу. Около пяти тысяч лет назад их язык «взорвался» из своей черноморской колыбели, распространяясь на восток и запад и дробясь по мере своего движения. В течение тысячи лет его потомки стали слышны от Ирландии до Индии. Этот «Большой взрыв» индоевропейских языков стал, без сомнения, важнейшим событием последних пяти тысяч лет в Старом Свете. Потребовалось ещё три с половиной тысячи лет и изобретение океанских судов, чтобы после 1492 года некоторые из этих языков укоренились в Новом Свете, а оттуда начали новый цикл экспансии.

Пять тысяч лет - это вечность по сравнению с человеческой жизнью и мгновение по меркам истории человечества. За это долгое/короткое время множество индоевропейских языков и диалектов возникало и исчезало, но более четырёхсот всё ещё существуют сегодня. Они охватывают многие языки Индии, Пакистана, Афганистана и Ирана; славянские и балтийские языки; валлийский, ирландский и другие кельтские языки; английский и родственные ему германские языки; греческий, армянский и албанский; а также бесчисленных потомков латыни.

В Европе и некоторых её бывших колониях люди обычно прослеживают свои культурные корни через иудео-христианское Средневековье к римлянам и грекам. Далее на восток многие возводят своё происхождение к иранским языкам и пророку Заратустре или к санскриту и религиям древней Индии. Но если заглянуть ещё глубже - за Овидия и греческие мифы, за буйных богов Южной Азии, - то можно наткнуться на пласт, соединяющий Восток и Запад; на нить, натянутую между ними, которая вибрирует во всех нас, говорящих на индоевропейских языках, даже если мы этого не осознаём. Этот пласт был выкован в сердце Евразии до того, как речь стала записываться - до истории, то есть в мифологическое время. Он кишит драконами и медведями, волшебниками и воинами, грозными небесными богами и мудрыми, чувственными царицами. Это царство снов и кошмаров, фантазий и страхов. Индийские священные писания, эпические поэмы Гомера, «Беовульф» и «Властелин колец» - все они черпали из него. Все они обращались к чему-то очень древнему в психике своей аудитории. Все они в языковом плане восходят к первым носителям индоевропейского языка. Эти люди, веками бывшие объектом восхищения и даже заблуждений, теперь вышли на свет. За последнее десятилетие наука преобразовала наше понимание их. Язык, на котором они говорили, его предки и его разбросанные по миру потомки, - предмет этой книги.

При всей своей значимости санскрит и его сёстры были поздним этапом в истории языка - древнейшего инструмента человечества. Когда Homo sapiens появился в Африке триста тысяч лет назад, он уже был им вооружён. Их голосовые тракты могли воспроизводить все звуки, которые способны издавать наши. Они обладали когнитивными способностями, позволявшими соотносить звуки со значениями и составлять из слов предложения.

Это одна из точек зрения. Другая гласит, что язык вообще не эволюционировал. Он был изобретён в пустынях юго-восточной Африки около восьмидесяти тысяч лет назад, возможно, группой детей, предоставленных самим себе в духе «Повелителя мух» и игравших в игру. Возможно, он был изобретён несколько раз в разных частях Африки.

Первые человеческие языки были устными, жестовыми или сочетали и то, и другое. Нам они могли бы показаться довольно примитивными - скажем, без прилагательных или фиксированного порядка слов. Но даже с базовой синтаксической структурой их носители (или жестикулирующие) могли переносить своих собеседников за пределы «здесь и сейчас», за пределы того, что доступно чувствам. Способность обсуждать гипотетические ситуации - одно из самых фундаментальных требований к языку. На этом основании не будет неразумным предположить, что первые носители языка уже могли рассказывать истории.

Наши предки были охотниками-собирателями, кочевавшими небольшими группами и выбиравшими партнёров за пределами своей группы. Это могло приносить в группу новые языки, так что дети росли, слыша более одного языка. Подсознательно отбирая наиболее полезные черты каждого, они совершенствовали этот инструмент. К тому времени, когда люди покинули Африку шестьдесят тысяч лет назад, они, вероятно, общались в основном с помощью речи и были способны на более сложный уровень выражения [1].

Шестьдесят тысяч лет назад мир был холодным. И становился ещё холоднее. Ледники в конце концов покрыли большую часть западного края Евразии, а там, где лёд отступал, начиналась безлесная тундра. Люди следовали за добычей в тёплые убежища. Рассказывание историй, вызывание других миров, могло стать навыком выживания. Ледники начали отступать около четырнадцати тысяч лет назад, и выжившие снова двинулись вперёд. В течение пары тысячелетий, на плодородном полумесяце земли, охватывающем Евфрат, Тигр и Нижний Нил, их потомки начали вкладывать больше энергии в возделывание растений и разведение животных, чем в охоту на них. Перед ними открылся целый новый мир пищи.

Накануне этой сельскохозяйственной революции население Земли составляло, по оценкам, десять миллионов человек. Возможно, существовало десять тысяч языков, на каждом из которых говорило от одной до двух тысяч человек (максимум). Благодаря новым источникам энергии, высвобожденным земледелием, сообщества росли, и вместе с ними росли их языки. Появились диалекты, и со временем некоторые из них стали самостоятельными языками. Языковые семьи вспыхивали, как сверхновые. Этот период, неолит, или Новый каменный век, стал нашим лингвистическим расцветом: момент в истории человечества, когда говорили на большем числе языков, чем когда-либо ещё. На пике их могло быть пятнадцать тысяч.

Они распределялись неравномерно, потому что языки объединяются и делятся там, где это делают люди. Архипелаг может содержать столько же диалектов, сколько и островов. На Кавказе, названном «горой языков» арабским географом X века, лингвисты описывают явление, называемое вертикальным двуязычием: жители горных сёл знают языки тех, кто живёт ниже, но обратное неверно. Очаги лингвистического разнообразия совпадают с очагами биоразнообразия, потому что эти регионы могут поддерживать более высокую плотность человеческих групп, говорящих на разных языках, которым не нужно далеко уходить. Меланезия и Западная Африка, напоминающие о когда-то глобальном изобилии, до сих пор кишат языками.

Языки адаптируются к обитаемому ландшафту. Но «обитаемый» - это, буквально, подвижный пир: он определяется частично физической средой, частично климатом, частично человеческой адаптивностью. Когда климат менялся, люди мигрировали или адаптировались иными способами, и их язык, всегда гибкий, отражал их реакцию. Когда бантуязычные земледельцы начали расселяться на юг из Центральной Африки около пяти тысяч лет назад, их языки переняли щелкающие звуки у бушменов, с которыми они встречались. Когда Аляска стала более пригодной для земледелия, алеутские слова, обозначавшие «бросить удочку» и «распределять улов», стали означать «сажать» и «сеять» соответственно. Однако у человеческой адаптивности есть пределы. Норманнские поселенцы Гренландии исчезли в XV веке вместе со своим языком, вероятно, потому что похолодание климата вывело их за эти пределы.

С неолитического пика лингвистическое разнообразие человечества вступило в долгий, медленный спад. Упадок начался с формирования первых государств, начиная с Шумера в Месопотамии (современный Ирак) пять тысяч лет назад. Языки, на которых эти государства вели административную деятельность, росли, и в течение тысячи лет появились первые языки с миллионом носителей. Некоторые из них продолжали расширяться за счёт более мелких. Многие языки исчезли, но редко бесследно, поскольку выжившие заимствовали у них полезные новшества.

Сейчас восемь миллиардов человек говорят примерно на семи тысячах языков. Эти языки относятся примерно к ста сорока семьям, но большинство из нас говорит на языках, принадлежащих всего к пяти из них: индоевропейской, сино-тибетской, нигеро-конголезской, афразийской и австронезийской. Среди этих пяти выделяются два гиганта: индоевропейская, главный представитель которой - английский, и сино-тибетская, включающая путунхуа. На путунхуа говорят больше носителей, чем на английском, но у индоевропейской семьи больше носителей, чем у сино-тибетской. Если учитывать тех, для кого язык является вторым или последующим, то индоевропейская семья - безусловно, самая крупная языковая семья, которую когда-либо знал мир. Это остаётся верным, если измерять её по географическому распространению. Почти каждый второй человек на Земле говорит на индоевропейском языке.

Хотя в нашей современной речи звучат призрачные отголоски утраченных языков, мы никогда не узнаем, как звучало большинство из них, потому что они не были записаны. Если представить триста тысяч лет существования Homo sapiens в виде двадцатичетырёхчасового циферблата, то письменность появилась примерно за тридцать минут до полуночи. Именно в этот момент началась история (история, от греческого historia - «знание» или «исследование», а позже «хроника» или «описание»). Всё, что было до этого, мы называем предысторией.

Как и язык, письменность изобреталась независимо несколько раз. Самая древняя известная система письма была создана шумерами. Она использовала идеограммы - символы, передающие понятия через изображение. Со временем развивались более абстрактные системы, в которых знаки обозначали звуки. Они делились на две основные категории: слоговые письма или силлабические (где каждый знак обозначает слог) и алфавиты (где каждый знак обозначает отдельный звук речи). Однако существовали и гибридные системы, иногда с добавлением нескольких идеограмм.

Насколько нам известно, алфавит был изобретён только один раз - в Египте или рядом с ним. Его многократно копировали и модифицировали. Важно понимать, что одна и та же письменность может кодировать разные языки, а один и тот же язык может записываться разными системами письма. Нерасшифрованные древние письменности, такие как минойская письменность на Крите или письменность цивилизации долины Инда, могут скрывать как известные, так и ещё не открытые языки. Пока их не расшифруют, мы этого не узнаем.

Если бы мы полагались только на письменные источники для изучения прошлого языков, эта книга была бы очень короткой, поскольку индоевропейские языки говорили тысячелетиями люди, никогда не видевшие своих имён записанными. К счастью, у нас есть другие способы исследования этого прошлого. Поскольку язык настолько гибок, поскольку он непрерывно развивается, сам по себе он является архивом собственной истории. Когда мы говорим, что языки «рождаются» или «умирают», мы определяем язык как набор коммуникативных инструментов, непонятный носителям других таких наборов. (Аналогично, согласно стандартному биологическому определению, виды считаются различными, если не могут скрещиваться, или, точнее, если их потомство не может скрещиваться.) Это полезное определение, но не единственно возможное. Не менее верно и то, что все языки можно проследить до первых языков, так же как все виды можно проследить до первых живых организмов. В этом смысле все языки одинаково древние. Те, на которых мы говорим сегодня, - живые ископаемые. Язык - это не только инструмент, но и памятник.

Люди давно поняли, что структура языка и его связь с другими языками открывают капсулу времени, уводящую в прошлое. Геродот, которого греки иногда с восхищением называют отцом истории, а иногда менее лестно - отцом лжи, интуитивно уловил это в V веке до н.э. [2]. Он писал, что когда жители степей к северу от Чёрного моря хотели торговать с племенами Алтайских гор в Центральной Азии (край мира, по его представлениям), им приходилось проходить через семь переводчиков и семь языков. Он понимал, что языки могут быть как различными, так и родственными.

Геродот, вероятно, говорил только по-гречески. Чтобы выразить эту идею яснее, нужен был полиглот - человек, в сознании которого сталкивалось впечатляющее количество языков. Одним из таких людей был Данте Алигьери, который в одиночку приблизил смерть латыни, написав одно из самых важных произведений средневековой европейской литературы на итальянском народном языке (то есть на повседневном языке своих соотечественников). Влияние «Божественной комедии» было настолько велико, что по крайней мере пару веков тосканский диалект Данте стал стандартным литературным языком Западной Европы.

На рубеже XIV века, когда латынь уже была оттеснена в учебные заведения, Данте огляделся вокруг и увидел лингвистический ландшафт Европы. Называя языки по тому, как в них произносилось слово «да», он различал германские языки, где говорили jo, и романские языки, на которых говорили к югу и западу от них. Романские он, в свою очередь, разделил на langue d’oc и langue d’oïl (граница между ними проходила по реке Луаре), и языки, где говорили sì, распространённые в Италии и на Пиренейском полуострове. Затем Данте предположил, что oc, oïl и sì все произошли от латыни.

Его рассуждение основывалось на том, что эти языки имеют много общих слов, включая слова для обозначения бога, любви, неба, моря и земли. Это бросается в глаза даже в современных романских языках, которые успели сильнее разойтись. Бог, deus на латыни, даёт dieu во французском, dio в итальянском и dios в испанском. Любовь, amare на латыни, становится amour - amore - amar в тех же трёх языках; небо, caelum, - ciel - cielo - cielo; море, mare, - mer - mare - mar; земля, terra, - terre - terra - tierra. В окситанском языке, том самом langue d’oc, который до сих пор звучит в отдельных районах Франции, Испании и Италии, соответствующий ряд выглядит так: dieu – amor – cèl – mar – tèrra [3].

Данте утверждал, что все различия между этими языками - результат постепенных изменений. Он привёл аналогию: «И не должно то, что мы говорим, казаться более странным, чем видеть выросшего молодого человека, которого мы не видели растущим: ибо то, что движется постепенно, не распознаётся нами вовсе, и чем дольше что-то требует времени, чтобы его изменение стало заметным, тем более стабильным оно нам кажется» [4].

Трудно передать, насколько еретической была эта идея. Средневековые европейцы имели другое объяснение языкам, на которых говорили: после того как Ной высадился на Арарате, его потомки дерзко вознамерились построить башню, чтобы достичь небес. Возмущённый, Бог «смешал язык всего мира». Все языки были результатом этого карательного смешения, кроме одного - иврита. Это был первородный язык, тот самый, который Ной взял с собой в ковчег. Поскольку ни одно из этих событий не произошло раньше, чем несколько тысяч лет назад, просто не хватило времени на те постепенные изменения, о которых говорил Данте. Он выступал против общепринятых взглядов, и вместе с ним так же поступали другие безумцы - его современники, утверждавшие, что германские языки тоже имеют общего предка.

…учёные филологи, что гонятся

За запыхавшимся слогом сквозь века,

Начнут его в родном краю искать,

А после - в Галии, Греции и в Ноевом ковчеге…[5]

Постепенно эволюционная теория начала обгонять библейскую. Было признано, что существуют италийская, германская и кельтская семьи языков. В начале XVIII века другой полиглот, Готфрид Вильгельм Лейбниц, заявил, что все они, в свою очередь, имеют общего предка. К тому времени европейцев уже отправляли управлять отдалёнными уголками империй. Столкнувшись с ослепительным разнообразием народов и языков, некоторые даже выучивали эти языки, чтобы лучше управлять подданными. В 1786 году в речи, которая с тех пор цитируется в бесчисленных учебниках по лингвистике, британский судья и полиглот из Калькутты сэр Уильям «Ориентал» Джонс заявил, что санскрит, латынь и греческий «произошли от некоего общего источника, который, возможно, уже не существует». Он добавил, что германские, кельтские и иранские языки тоже могли произойти от того же источника.

Джонс не был первым, кто высказал эту идею, но его аудитория наконец была готова её услышать. Предположение о том, что архаичная связь существует между Европой и Востоком, поразило общественное воображение. В мире без самолётов и интернета, который казался куда более обширным и таинственным, чем сегодня, люди с изумлением взирали на латинско-санскритские пары слов вроде domus–dām («дом»), deus–deva («бог»), mater–mātā («мать»), pater–pitā («отец»), septem–sapta («семь») и rex–rāja («царь»). Или сравнивали первые три числительных в немецком (eins–zwei–drei), греческом (heis–duo–treis) и санскрите (ekas–dvau–trayas). Какие древние и фантастические встречи отзывались в этих угасающих отголосках? «Слышимые мелодии сладки, но неслышимые - слаще» [6]. Изучение санскрита стремительно распространилось на Западе.

Исторические лингвисты - люди, изучающие, как языки меняются со временем, - в итоге выделили двенадцать основных ветвей индоевропейской языковой семьи: анатолийскую, тохарскую, греческую, армянскую, албанскую, италийскую, кельтскую, германскую, славянскую, балтийскую, индийскую и иранскую [7]. Однако перечислять их так - значит упрощать их суть, потому что каждая из них скрывает не один, а множество миров человеческих странствий и мыслей.

Анатолийская ветвь - это группа давно мёртвых языков, некогда распространённых на Анатолийском полуострове, включая язык великой Хеттской империи. Она считается самой древней ветвью, хотя была выявлена одной из последних. Тохарская - ещё один блудный сын, которого никто не ожидал принять в семью, хотя доказательства его принадлежности к ней неоспоримы. Это тоже мёртвый язык - или, точнее, даже два языка, - некогда распространённый в торговых постах Шёлкового пути на территории северо-запада современного Китая, что делает его самой восточной ветвью семьи.

Индийская и иранская ветви считаются настолько близкородственными, что большинство лингвистов объединяют их в одну: индо-иранскую. Это самая крупная ветвь как по географическому распространению, так и по числу носителей; она также включает малоизвестные нуристанские языки, на которых говорят в удалённых долинах Гиндукуша. Иранская ветвь охватывает мёртвый авестийский - родной язык Заратустры, - и согдийский, на котором говорили купцы, бороздившие раннесредневековые Шёлковые пути (торговые маршруты, соединявшие Европу и Китай), а также современный фарси (современный персидский), пушту и курдский. Их мёртвый кузен санскрит, язык древнейших индийских и индуистских священных текстов - Вед, - возможно, породивший наибольшее число языков-потомков из всех индоевропейских языков. Среди его многочисленных живых потомков - хинди, урду, цыганский и сингальский, на котором говорят на Шри-Ланке.

Греческий, албанский и армянский настолько самобытны, что каждый из них образует отдельную ветвь. Их сиротское положение намекает на множество призрачных языков - шумный хор давно умерших родственников, которые, возможно, путешествовали вместе с ними сквозь время, прежде чем один за другим исчезли, оставив только этих троих. Два уцелевших балтийских языка - латышский и литовский - имеют общую историю с языками славян, судя по их близости. Но славянские языки рассказывают свою историю, делясь на западные (включая польский и чешский), южные (такие как болгарский и словенский) и восточные (прежде всего украинский и русский) подветви.

На другом конце Европы кельтские языки делятся по линии север–юг. Ирландский, шотландский гэльский и мэнский пошли одним путём, а валлийский и корнский - другим, демонстрируя больше родства с бретонским и мёртвым галльским по ту сторону Ла-Манша. Италийская ветвь включает латынь и её потомков - от португальского до румынского, - а также мёртвых братьев латыни: умбрский и оскский. На оскском говорили сабины, женщин которых, если верить легенде, похитили и изнасиловали основатель Рима и его банда. Наконец, германская ветвь охватывает языки Скандинавии, а также английский, нидерландский и немецкий, а также мёртвый готский, на котором когда-то говорили так далеко на востоке, как Крым и Южная Россия.

Большинство языков сами по себе множественны. Возьмём современный английский, который произошёл от древнеанглийского через среднеанглийский. Лингвисты считают, что в среднем языку требуется от пятисот до тысячи лет, чтобы стать непонятным для своих первоначальных носителей (которые, разумеется, уже не могут удивляться этому обстоятельству). Современные англоговорящие понимают ранненовоанглийский язык Шекспира, писавшего в XVI веке, но не древнеанглийский «Беовульфа», созданного девятью веками ранее. Первые строки «Беовульфа» звучат так: Hwæt. We Gardena in geardagum, þeodcyninga, þrym gefrunon, hu ða æþelingas ellen fremedon.* Американский поэт Стивен Митчелл перевёл их так:

О силе копьеносцев в дни минувшие

Мы слышали, и о царях-героях:

О подвигах невероятных, что они свершили! [8]

(Хотя может показаться, что индоевропейское господство в Европе было полным, финский, эстонский и венгерский относятся к уральской языковой семье, а баскский выживает как редкая анахроничная жемчужина: островок чего-то более древнего в море индоевропейского. В первом тысячелетии н.э. завоеватели-вестготы пытались «ассимилировать» басков, и каждый вестготский король трубил: domuit Vascones. Это выражение на латыни, которую первоначально германоговорящие вестготы переняли по мере продвижения на запад, означает «он укротил басков». Увы, не укротил.)

Логично предположить, что прародитель всех индоевропейских языков, в свою очередь, произошёл от общего предка, разделяемого с другими языковыми семьями, и так можно идти всё дальше, пока не дойдёшь до самых первых языков, на которых говорило человечество. Но чем глубже ты погружаешься во времени, тем сложнее понять, похожи ли языки из-за общего происхождения или по какой-то другой причине - например, потому что заимствовали друг у друга, - и за пределами примерно десяти тысяч лет назад становится невозможно распутать эти эффекты. Поэтому, хотя никто не отрицает существования лингвистических «суперсемей» (одна из них, например, объединяет индоевропейскую и уральскую), их изучение остаётся довольно маргинальным занятием. Большинство учёных сосредоточились на вопросах, на которые можно ответить.

Едва была доказана связь между индийскими и европейскими языками, как люди начали задаваться вопросом, где бытовал их общий предок. Поиск прародины индоевропейцев стал Святым Граалем для многих интеллектуалов - и не только для них - на протяжении двух с половиной столетий. Просветители торопились объявить Индию колыбелью индоевропейских языков, считая санскрит наиболее архаичным из них. Можно простить тех, кто считал, что подойдёт любое место - лишь бы не библейское. Кандидатами были Северный полюс и затонувшая Атлантида под Чёрным морем. Практически каждая земля, граничащая с этим морем, когда-либо рассматривалась. Некоторые из них до сих пор в списке [9].

На ранних этапах делались опасные упрощения: идея о том, что праязык индоевропейцев или «протоязык» использовался в одном месте, смешивалась с идеей о том, что на нём говорили люди одной культуры. Националистически настроенные европейские археологи XIX века ухватились за слово «арий» - так называли себя древние индийцы и иранцы («Я отдал землю ариям», - поёт бог Индра в древнейшем индийском тексте) - и перенесли этот предполагаемый Urvolk [немецкий термин, означающий «изначальный народ» или «пранарод». Обычно используется для обозначения древнейшего населения региона, от которого произошли последующие народы. – Прим. пер.] гораздо ближе к дому [10]. Нацисты довели эту фантазию до абсурдного и зловещего предела, утверждая, что первые носители индоевропейского имели голубые глаза и светлые волосы, изготавливали керамику в едином стиле и жили на севере Германии. Минутное размышление показывает, что такое однозначное соответствие между народом, культурой и языком - иллюзия. Коренные австралийцы считают себя этнически схожими, но говорят на сотнях разных языков, тогда как на английском говорят более миллиарда людей, относящих себя к бесчисленному множеству этносов и культур. Хотя большинство современных учёных считают, что существовал один праиндоевропейский язык и на нём говорили реальные люди в реальном месте, они не предполагают, что эти люди были этнически или культурно однородны.

Есть и меньшинство учёных, которые ставят под сомнение саму концепцию прародины. Они указывают, что в реальном мире языки не подразделяются строго: вместо этого диалекты плавно переходят друг в друга. (Это было бы очевидно для любого, кто жил до XVIII века. Стало менее очевидным после того, как национальные границы и языки наложили на диалектные цепочки.) Определение языка безнадёжно политизировано - как гласит острота, обычно приписываемая лингвисту Максу Вайнрайху, «язык - это диалект с армией и флотом», - и языки меняются не только вертикально, через эволюцию, но и горизонтально, через заимствования. В целом популярная «древовидная» модель лингвистической эволюции с её чёткими ветвлениями от единого корня - это упрощение, которое ввело нас в опасное заблуждение. Все, что произошло в эпоху Просвещения, говорят эти скептики, - это замена библейского мифа о происхождении националистическим мифом. Чем быстрее мы бежим к мифической колыбели, тем быстрее она удаляется, потому что её никогда не было. Это мираж.

Большинство лингвистов считают такой взгляд излишне пессимистичным. Они признают, что древовидная модель - упрощение, и что языки меняются как горизонтально, так и вертикально. Но они уверены, что могут различать эти процессы и прослеживать их вглубь времени. И они действительно верят, что можно говорить о «рождении» индоевропейских языков, а значит, и об их «родине». Осознавая, что такой подход в прошлом вёл их дисциплину в тёмные идеологические тупики, они не замалчивают это прошлое, а, напротив, выставляют его напоказ - как предупреждение никогда не возвращаться туда.

Индоевропейская языковая семья удостоилась сомнительной чести стать той, на которой исторические лингвисты «точили зубы». Позже они перенесли отточенные навыки на другие языковые семьи. Индоевропейская - самая документированная и во многих отношениях самая изученная из всех языковых семей мира, но она также сопровождается самым устаревшим интеллектуальным багажом. Она как звёздный пациент доктора XIX века в хвостатом сюртуке, которого с помпой демонстрируют публике: полуоглушённого, с соскальзывающим с плеча плащом, одновременно прославляемого и унижаемого.

Как изучать язык, мёртвый в течение тысячелетий и никогда не записанный? Краткий ответ: смиренно. Более развёрнутый: с помощью лингвистики, археологии и генетики. Историческая лингвистика исследует историю, которую языки несут в себе; археология отслеживает идеи и знания - составляющие культуры; генетика отслеживает людей.

Хотя нет однозначного соответствия между языком, культурой и генами, связи между ними существуют, а значит, каждый из этих аспектов может пролить свет на два других. Языки в целом отражают культуры, с которыми ассоциируются, потому что у людей обычно больше слов для того, что важно для них - будь то долота, эльфы или солёная ферментированная сельдь (surströmming по-шведски). Когда люди мигрируют, они переносят с собой культуры и языки - по крайней мере на какое-то время. Миграция считается главным, если не единственным, двигателем языковых изменений, потому что она разделяет диалекты и приводит их в контакт с другими языками. На многих континентах существует корреляция между доисторическими маршрутами миграций и ветвлением лингвистических древ. Исключений из этих правил предостаточно, хотя бы потому, что гены и языки передаются по-разному. (Человек получает гены от родителей, но языки может перенимать из более широкого круга - даже из книг и приложений - и может их терять.) Тем не менее, если удаётся проследить миграции, эволюцию культуры и языка, а затем сопоставить эти три аспекта, можно начать восстанавливать человеческие истории, стоящие за связями, которые Геродот угадывал смутно, а Данте, Лейбниц и Джонс видели чётче. Можно реконструировать лингвистическое прошлое человечества и даже давно мёртвые языки.

К XIX веку историческая лингвистика обрела более научную основу. Используя всё, что было в их распоряжении - от древних текстов на мёртвых языках до живых, разговорных родственников, - лингвисты систематически сравнивали словообразование и синтаксис этих языков. Они описывали законы, предсказывающие, как звук в одной ветви индоевропейской семьи менялся в другой: как латинское p закономерно превращалось в английское f, а qu - в wh (как в pater–father или quod–what). Эти конкретные звуковые трансформации являются частью так называемого закона Гримма, названного в честь Якоба Гримма. Когда Якоб и его брат Вильгельм отправлялись собирать сказки в немецкой глубинке, они частично стремились создать корпус материалов на разных диалектах, чтобы реконструировать их прагерманского предка. Среди счастливых побочных продуктов их усилий оказались «Белоснежка» и «Красная Шапочка».

Звуковые законы работают, потому что звуки речи дрейфуют со временем, но человеческий речевой аппарат не способен на бесконечное разнообразие звуковых сочетаний. Направления, в которых могут дрейфовать отдельные звуки, ограничены, и если один звук меняется, он обычно тянет за собой соседние. Руководствуясь этими законами, которые ограничивают возможные пути расхождения языков от общего предка, лингвисты смогли начать выявлять унаследованные черты, общие для родственных языков, даже если в каждом из них они звучали по-разному. Они также научились отличать унаследованные черты от заимствованных элементов. Заимствования сами по себе могут быть крайне информативны, выступая в роли маркера контактов между языками. Именно благодаря заимствованиям исторические лингвисты смогли реконструировать тысячелетний исход цыган из Индии. Цыганский язык произошёл от санскрита, что видно по звуковым изменениям, разделяющим их, но он также перенял множество заимствований во время своего эпического путешествия на запад. Среди слов, усвоенных в Персии, - обозначения «мёда», «груши» и «осла». Однако цыгане, должно быть, покинули Персию к тому времени, как её завоевали мусульмане в VII веке н.э., поскольку в працыганском языке нет арабских заимствований.

Ветры малые и великие

Колыхали маленькую цыганку

И унесли её далеко в мир… [11]

Поскольку языки сохраняют информацию, о которой их носители обычно не подозревают, они предлагают беспристрастный взгляд на прошлое. Возможно, это взгляд неполный - как и любая историческая реконструкция, - но когда доступны и языковые данные, и исторические хроники, они дополняют друг друга интересным образом. Задача лингвистов - восстановить картину прошлого в максимально полном виде, не поддаваясь многочисленным ловушкам, которые расставляет язык. Им пришлось научиться не поддаваться на обман слов, случайно похожих друг на друга, - например, потому что это первые слова, которые произносят младенцы (слово «мама» является универсальным), или потому что они звукоподражательные.

Примером звукоподражания является английское слово barbarian («варвар»), которое восходит к тому же корню, что и barbaras на санскрите и barbaros на древнегреческом. Принося извинения всем Барбарам, санскритское слово, как и греческое, обозначает человека, который заикается или говорит на чужом языке. Оба слова, наряду с «варваром», вероятно, были вдохновлены звуком, который люди воспринимали, слыша непонятный поток речи: bar-bar или bla-bla. Но все слышали bla-bla, когда говорили иностранцы. Древнееврейское слово balal («лепетать») передаёт тот же смысл bla-bla, что и его английский перевод, а иврит относится к афразийской семье (семитская ветвь). Было бы ошибкой заключить, что иврит и английский имеют общего предка.

Постепенно лингвисты научились определять относительный возраст лингвистических черт - определённых звуковых сочетаний или грамматических конструкций - в зависимости от того, присутствуют ли они в более старых или молодых ветвях семьи. Это позволило им приступить к деликатной задаче реконструкции давно мёртвых праязыков - общих предков двенадцати основных ветвей и, в конечном счёте, прародителя всех них, праиндоевропейского [12]. Признавая принципиальную непознаваемость этих праязыков, предшествовавших письменности, они ввели правило ставить перед реконструируемым словом астериск - звёздочку, чтобы показать, что оно гипотетическое, никогда не записанное. Например, klewos, как считается, означало «слава» на праиндоевропейском, или, возможно, нечто ближе к «тому, что слышно» (о чём поют поэты). Оно было реконструировано по его потомкам, включая греческое kleos, церковнославянское slava и санскритское śrávas, с помощью звуковых законов.

Это была не точная наука. Чем больше ветвей семьи содержало черты, считавшиеся родственными по происхождению, тем надёжнее было предположение, что эти черты древние; но люди спорили о том, сколько ветвей достаточно, и споров было много. Некоторые из самых яростных касались значения реконструируемых слов, поскольку значение слова может сужаться, расширяться или меняться со временем. Английское слово focus («фокус»), обозначающее точку, на которую направлено внимание, происходит от латинского слова, означавшего «очаг». Первоначальный смысл merry («весёлый») был «короткий», но в какой-то момент - вероятно, потому, что короткие уроки или религиозные церемонии - повод для радости, - оно совершило семантический скачок. Слова могут также приобретать дополнительные значения по мере появления новых концепций. Английское mouse («мышь»), от латинского mus, может обозначать мелкого грызуна или ручное устройство для перемещения курсора по экрану, но когда его использовали римляне, они имели в виду только одно из этих значений. Большая часть удовольствия от этимологии заключается в прослеживании извилистого пути, который прошло значение каждого слова от корня до современного употребления.

Иногда лингвистические реконструкции оказывались верными с поразительной точностью: находили надпись или документ, подтверждающий, что реконструируемое слово или звук когда-то действительно произносились. Фердинанд де Соссюр, швейцарский лингвист, предположил существование исчезнувшего согласного, названного ларингальным, чтобы объяснить эволюцию слов, некогда его содержавших, и позже была найдена хеттская табличка, зафиксировавшая этот звук в своём написании. К сожалению, он не дожил до этого открытия.

Исторические лингвисты до сих пор работают методом сравнения языков, хотя сегодня компьютеры накладывают языковые семейные деревья на группы общих лингвистических черт, чтобы найти наилучшее соответствие. Однако сравнительный метод может сказать только об относительном возрасте языков; он не может определить, когда - в хронологическом времени - языки родились, разделились или умерли. Заимствования могут помочь в этом, если они датированы - как в случае персидских слов в цыганском. В противном случае единственный способ датировать ключевые события в жизни языка - обратиться к внешним, нелингвистическим источникам.

Помогают исторические хроники. Римские летописцы сообщают, например, что когда будущий император Адриан обращался к Сенату около 100 года н.э., сенаторы насмехались над его испанским акцентом (он родился в современной испанской провинции Севилья). Распад латыни уже шёл, но Адриан всё ещё говорил на узнаваемой латыни, а не на ранней версии испанского. К тому времени, когда в IX веке н.э. двое внуков Карла Великого принесли военную клятву, романские языки уже отделились от латыни. Мы знаем это, потому что два брата - один говорил на романском, другой на немецком - произнесли клятвы на языке друг друга ради своих последователей. Немецкоговорящий Людовик мог бы обойтись латынью без шпаргалки, но романский был для него сложнее, и, учитывая, как важно было избежать недоразумения, он счёл нужным воспользоваться подсказкой. Этот документ, известный как «Страсбургские клятвы», - самый древний сохранившийся текст на французском и вообще на любом романском языке.

«Ригведа», древнейший индийский текст значительной длины, предположительно была написана около 1400 года до н.э. Древнейшие греческие тексты примерно того же возраста. Есть и более древние индоевропейские надписи - граффити, эпитафии и другие короткие строки, - и самые древние из них хеттские, датируемые примерно 2000 годом до н.э. По мере того как мы углубляемся за эту дату, за точку, где постоянный след языка мерцает и гаснет, нужен новый способ калибровки древ, альтернативный метод реконструкции и датировки древних человеческих драм. Здесь на помощь приходят археология и генетика.

Именно археологи XIX и начала XX века, открывшие надписи и тексты, позволили лингвистам сначала расшифровать различные системы письма, а затем систематически изучать закодированные в них языки. Но вклад дисциплины на этом не исчерпался. Наука археология за последние семьдесят лет продвинулась далеко вперёд и теперь полностью захватывает воображение. Один археолог, которого я недавно слушалf, рассмеялся от чистой радости, описывая, что зубной налёт, взятый у пастухов, живших тысячи лет назад, содержал частицы угля от дыма их костров. Анализ частиц выявил вид дерева, которое они сжигали.

Соотношение изотопов в костях и зубах говорит не только о том, что ел человек, но и о том, вырос ли он в том же месте, что и его родители, был ли он ребёнком мигрантов, а также переживал ли он периоды голода. (Изотопы - разные формы одного химического элемента - встречаются в природе в разных пропорциях, а значит, и в нашей пище.) Анализ костных останков показывает, много ли человек ходил, нёс ли тяжёлые грузы или ездил верхом. Такие мощные инструменты начали указывать на то, что древние люди мигрировали, ещё до того, как генетики смогли отследить самих мигрантов.

Раковину, некогда носимую как браслет, теперь можно проследить по цепочке дарений до пляжа, на котором её подобрали. Медный слиток, поднятый со дна затонувшего корабля, можно сопоставить с конкретной шахтой за полконтинента, откуда была добыта руда. Плавка этой руды могла оставить слой свинцовой пыли глубоко в торфяном болоте. Учёный может пробурить болото, обнаружить слой и по нему оценить масштаб плавильной операции.

Поскольку торф накапливается так медленно, он сохраняет отпечаток прошлого. То же относится и к органическим остаткам, оседающим на дне озёр. Пыльца попадает в ловушку и в том, и в другом, и, измеряя концентрацию и виды пыльцы в разных слоях, можно реконструировать последовательность доисторических климатических изменений, динамику подъёма и падения уровня моря, наступления и отступления лесов. Затем можно спросить: как на это накладываются человеческие саги? Радиоуглеродный анализ в самом точном варианте позволяет определить возраст органического материала, включая кости, с точностью до одного человеческого поколения. «И я восстал из тьмы», - написал ирландский поэт Шеймус Хини о древнем болотном погребении [13].

Но даже если археологи могут извлекать целые библиотеки информации из фрагментов, видимых только под микроскопом, их знания тоже фрагментарны. Они видят, что люди перемещались, но не всегда - сколько людей, как быстро и в течение какого времени. Они могут заглянуть в самые интимные ритуалы жизни и смерти отдельного человека, но только догадываться о верованиях, лежавших в основе его поступков. Есть кочевые народы, поселения которых никогда не находили, и целые города, чьи захоронения не сохранились (мы столкнёмся с обоими видами отсутствия в этой книге). В целом археология фиксирует события, а не процессы, но многие силы, формировавшие людей и их языки, действовали медленно и кумулятивно. Иногда настолько медленно, что были незаметны для тех, на кого воздействовали. Потребовалась ещё одна наука, чтобы исследовать эти процессы.

Генетики научились извлекать ДНК из очень древних человеческих останков около двадцати лет назад. Это был не первый случай применения генетических методов к изучению предыстории, но до того учёные искали следы древних миграций в современных популяциях. Геном живого человека (его полный генетический набор) - это снимок его родословной, всех тех предков, которые внесли в него ДНК, так что это был эффективный подход. Это стратегия, которой следуют компании персональной геномики, такие как 23andMe. Но она надёжна только на глубину около десяти поколений, потому что более поздние генетические примеси размывают ранние. Она может сказать, был ли ваш предок привезён в Алжир на корабле работорговцев XVIII века, но не добывал ли другой соль в Альпах две тысячи лет назад.

Анализ ДНК древних останков когда-то считался невозможным из-за риска загрязнения. Даже прикосновение к древней кости пальцами может занести на неё вашу ДНК, а в музеях мало костей, к которым прикасались без перчаток. (В XIX веке археологи даже лизали кости, чтобы определить их возраст. Чем сильнее кость прилипала к языку, тем старше, якобы, она была.) Прорыв произошёл в начале 2000-х, когда генетики смогли выявить характерные повреждения древней ДНК, накопленные со временем, и разработали методы её отделения от современной. Вместе с масштабированием секвенирования, которое сократило стоимость и время прочтения генома, обретение возможности извлекать, очищать и расшифровывать древнюю ДНК стало переломным моментом в изучении незаписанного прошлого.

С тех пор статьи с анализом древней ДНК сыплются одна за другой. В 2023 году был преодолён рубеж в десять тысяч проанализированных древних геномов - стократный рост по сравнению с десятилетием ранее. Генетики сами признают, что этого недостаточно; им нужно гораздо больше, чтобы заполнить пробелы в знаниях о вымерших народах и реконструировать те неуловимые процессы. Но масса деталей, которые они уже добавили к портрету доисторической Евразии, поразительна. Поскольку они могут отслеживать специфические типы ДНК, передающиеся только по мужской линии (Y-хромосома) или только по женской (митохондриальная ДНК), они могут различать передвижения мужчин и женщин и восстанавливать брачные сети. Они обнаружили табу на браки элит с нижестоящими, сегрегацию между этническими группами, генетические следы усыновления, сострадания к инвалидам, человеческих жертвоприношений, геноцида и чумы. Они определили масштаб, а в некоторых случаях и скорость миграций, которые археологи наблюдали лишь в виде статичных археологических данных. Прежде всего, они подтвердили несомненную и важнейшую роль миграций в истории человечества и его языков.

Благодаря этим достижениям изучение индоевропейских языков вступило в захватывающую новую фазу. Стало возможным триангулировать так, как это было недоступно в течение двух столетий существования дисциплины: описывать события, преобразовавшие древние языки в современные. Другие дисциплины внесли свой вклад. Мифологи восстанавливают истории, которые рассказывали древние люди, применяя сравнительный метод к базовым мотивам мифов. Тем самым они позволяют понять, как эти люди понимали мир. Этнографы выявляют возможные параллели между современными и древними обществами. Они говорят нам, например, что общества скотоводов обычно более склонны к насилию, чем земледельческие, потому что их богатство мобильно и, следовательно, более уязвимо для кражи. Вычислительные биологи отслеживают микробы, эволюционировавшие вместе с нами, включая тех, что помогают пищеварению, и тех, что вызывают болезни. Они дают голос тому, что антрополог Джеймс Скотт назвал «самым громким молчанием» в археологической летописи: инфекционным заболеваниям. Микробы тоже сыграли свою роль в формировании языков, на которых мы говорим.

Происхождение индоевропейской языковой семьи - одна из великих нерешённых проблем интеллектуальной истории, но реконструкция прошлого этой семьи - задача особой сложности. Феномен, который пытаются понять учёные, эфемерен: это эманации давно исчезнувших мозгов, заставлявшие вибрировать давно исчезнувшие барабанные перепонки. Они остро осознают, что правила, которыми они руководствуются, за исключением звуковых законов, - всего лишь эмпирические правила. Если миграции и были движущей силой языковых изменений, они не объясняют всего. Скифы проникли на Украину и в Индию, но не оставили там своего языка.** Римляне дошли до Британии, но латынь осталась (в основном) во Франции. Те, кто принёс кельтский в Ирландию, едва затронули ирландский генофонд.

Причины, по которым люди переходят на другие языки или сопротивляются этому, всегда были сложными. Поэтому, особенно когда речь идёт о ранней, не задокументированной части индоевропейской истории, никто не претендует на окончательные ответы. В лучшем случае они занимаются своего рода ранжированием гипотез по степени вероятности, или, как выразился один археолог, «контролируемыми спекуляциями» [14]. Однако согласия теперь гораздо больше, чем тридцать лет назад, и детали добавляются постоянно. По мере того как история приближается к настоящему, а исторические источники становятся доступны, учёные обретают больше уверенности в своих выводах.

Ирония этого научного поиска в том, что лингвисты, археологи и генетики - варвары друг для друга. Они не говорят на одном языке. Археологи думают категориями культур - устойчивых комплексов артефактов, которые так или иначе определяют идентичность группы. Культуры возникают и исчезают, но гены продолжают течь, хотя и разбавляясь или концентрируясь, так что у генетиков иное представление об идентичности. Языки имеют свою динамику, меняясь как через преемственность, так и через контакты, но они не менее тесно связаны с тем, кто мы есть.

В этом научном Вавилоне нет ничего плохого, потому что идентичность многогранна, как каждый из нас знает по собственному опыту. В 2016 году мужчина в автобусе прервал разговор женщины в никабе с её маленьким сыном, чтобы сказать ей, что в Великобритании нужно говорить по-английски. За это он получил выговор от другого пассажира, который указал, что они находятся в Уэльсе и говорили на валлийском. Шестнадцатью веками ранее римский дипломат, прогуливавшийся по лагерю гуннов Аттилы на Нижнем Дунае, услышал, как кто-то обратился к нему по-гречески, и обернулся, чтобы увидеть длинноволосого человека в мехах. «Варвар, который говорит по-гречески!» - воскликнул он. Человек объяснил, что он не варвар, но когда-то был римским купцом, пока его не захватили и не поработили гунны. Он выкупил свободу, женился снова и предпочёл их образ жизни. «Теперь я воюю с римлянами».

Хотя лингвисты, археологи и генетики регулярно спорят о том, как интерпретировать данные, это тоже можно рассматривать как преимущество. У каждого из них есть доступ к двум другим массивам данных, на фоне которых они могут проверять свои теории. Когда триангуляция работает хорошо, они преодолевают взаимные предубеждения, поддерживают интеллектуальную честность. Каждая из трёх дисциплин, применённая к изучению индоевропейской истории, подобна слепцу, ощупывающему слона и называющему его крокодилом, питоном или комаром. Вместе они ближе к тому, чтобы распознать семитонного толстокожего зверя.

Давайте же погрузимся в эту Нарнию, в эту переписанную предысторию. Нас будут сопровождать лингвисты, археологи и генетики, которые первыми проложили путь через метафорический платяной шкаф (и некоторые из них только что вернулись; они всё ещё отряхиваются). Первая остановка, в главе первой, - Чёрное море и окружающий его мир после таяния ледников. Это мир, в котором впервые возник предок всех индоевропейских языков. Мы мало знаем об этом предке, но кое-что знаем о мире, в котором он возник, - и о том, что он был одним из множества языков в богатом лингвистическом ландшафте. Глава вторая описывает, как этот незначительный язык стал не просто значительным, но исключительным; как в более позднем воплощении он распространился вместе с бронзовыми кочевниками, не знавшими границ. Это позднейшее воплощение, праиндоевропейский, дало начало всем индоевропейским языкам, на которых говорят сегодня [15].

В третьей главе рассматривается спорный вопрос об анатолийской ветви - древнейшей дочери праиндоевропейского… или нет. Далее мы проследим за индоевропейскими языками, по мере их продвижения по Старому Свету - от предыстории через историю к настоящему, - отслеживая их основные ветвления. Глава четвёртая рассказывает историю тохарских языков, пятая - о языках Западной и Центральной Европы: италийских, кельтских и германских. Глава шестая описывает восточное расширение, породившее индо-иранскую ветвь, а седьмая - балтийские и славянские языки, которые, что удивительно, возможно, участвовали в этом расширении. Глава восьмая посвящена самобытным, но связанным историям армянского, албанского и греческого. Заключение, как и подобает, подводит итоги. Оно опирается на современные данные и оглядывается назад, а затем поворачивается и вглядывается вперёд, в туман.

_______________________________

* В древнеанглийском языке буква ash, æ, произносилась примерно как a в английском слове cat. Буквы thorn и eth, þ и ð соответственно, обе передавали звук th и употреблялись взаимозаменяемо.

** Слово Scythian произносится как [ˈsɪθiən] (приблизительно: СИ-фи-эн), с ударением на первом слоге.

Глава 1. ГЕНЕЗИС
Lingua obscura

Курорт «Золотые Пески», расположенный к северу от Варны на болгарском побережье Чёрного моря и вполне оправдывающий своё имя, славится тёплыми и мелкими водами, где дети могут плескаться, пока родители спокойно наблюдают за ними с пляжа. Здесь континентальный шельф особенно широк - он простирается примерно на пятьдесят километров (тридцать миль). Сегодня он затоплен, но в те времена, когда уровень моря был ниже, шельф был сушей. На протяжении большей части последних двух миллионов лет Чёрное море вообще не было морем, а представляло собой большое пресное или слабосолоноватое озеро, отрезанное от Мраморного моря, Средиземного моря и далее - от океанов. Периодическое потепление вызывало подъём уровня Средиземного моря, и его воды переливались через каменистый порог Босфора, вливая массу солёной воды в озеро и вновь соединяя его с Мировым океаном.

Последний раз озеро отделилось во время последнего ледникового периода, когда значительная часть мировых запасов воды была заключена в ледниках. Ледники растаяли, океаны поднялись, и настал момент, когда пробка Босфора уже не могла удерживать напор Средиземного моря. Согласно одной из версий, это произошло между девятью и десятью тысячами лет назад. Вода хлынула через эту гигантскую плотину с силой, равной силе двухсот Ниагарских водопадов, вызвав цунами, которое пронеслось по эстуариям и лагунам и затопило территорию размером с Ирландию.

Сам факт повторного соединения не вызывает сомнений, однако его характер остаётся предметом дискуссий. Некоторые исследователи утверждают, что процесс происходил постепенно: Чёрное море переливалось в Каспийское, которое, в свою очередь, выбрасывало избыток воды обратно, и колебания между ними в конце концов прекратились. Другие считают, что уровень Чёрного моря поднялся не на шестьдесят, а всего на десять метров. Если повышение составило «всего» десять метров, то затопленная территория была значительно меньше - размером с Люксембург, а не с Ирландию. Третьи предполагают, что из-за того, что эта огромная водяная стена должна была проходить через узкое горлышко Босфора, выравнивание уровней морей заняло бы некоторое время. Долина Босфора, возможно, гремела полноводным потоком не месяцы, а десятилетия - зрелище и звук поистине величественные.

Два американских геолога, Уильям Райан и Уолтер Питман, предложившие в 1997 году теорию потопа, предположили, что рассказы травмированных очевидцев могли передаваться из поколения в поколение в устной форме, пока в конечном итоге не легли в основу библейского и гильгамешевского мифов о всемирном потопе. «Тот, кто видел бездну», - так начинается поэма о Гильгамеше, написанная четыре тысячи лет назад в Месопотамии, а Ной стал свидетелем того, как «разверзлись все источники великой бездны». Теорию Райана и Питмана невозможно проверить, как бы убедительно она ни выглядела (к тому же мифы о потопах не являются редкостью). Однако более глубоким последствием этих событий для человечества, возможно, стало то, что Чёрное море, всегда само по себе ценный ресурс, теперь превратилось в канал для перемещения других ресурсов, включая гены, технологии и язык.

К моменту повторного соединения море приобрело примерно ту форму и размеры, которые имеет сегодня. Греческий географ Гекатей Милетский сравнил его со скифским луком, где южное побережье представляло тетиву, а северное - изогнутый лук. Греки называли его «негостеприимным морем» (Pontus Axeinus), пока в первом тысячелетии до н. э. не колонизировали его богатые берега и не переименовали в «гостеприимное море» (Pontus Euxinus). Оно изобиловало рыбой, за которой через долину Босфора, ныне пролив, охотились дельфины, тюлени и малые полосатики. Вероятно, именно турецкие моряки, преследовавшие рыбу, столкнулись с его коварными шквалами и дали ему название «чёрное».

К северу от моря простирались степи, известные там как Причерноморская степь - название, отсылающее к греческим источникам [1]. На востоке возвышались суровые вершины Кавказа, на юге - горы и высокие плато Турецкого полуострова или Анатолии, на западе - лесистые холмы Балкан и пойма Дуная. Каждый из этих регионов был самодостаточным миром, но они сходились у Чёрного моря, и все предметы, которыми обменивались жители этих регионов, можно было перевозить глубоко во внутренние районы по великим рекам, впадающим в него: прежде всего по Дону, Днепру, Днестру и Дунаю. (Запомните эту повторяющуюся букву «Д» - о ней пойдёт речь в лингвистической истории.)

Десять тысяч лет назад Балканы населяли охотники-собиратели, пережившие ледниковый период в Европе. Другая группа охотников-собирателей продвинулась на запад от Каспийского моря по мере потепления климата и обосновалась в окрестностях болот и лагун северного побережья Чёрного моря и рек, впадающих в них. В то время участок реки к югу от современного Киева представлял собой серию скалистых порогов и озёр, известных как Днепровские пороги [2]. Археозоологи - учёные, изучающие кости животных, в том числе из древних мусорных куч, - утверждают, что в этих порогах водились сомы размером с детёнышей китов. Восточные охотники-собиратели сидели на берегах реки, держа копья наготове над этими исполинскими рыбами.

(Сомы Днепра достигали длины двух с половиной метров, то есть более восьми футов, и весили триста килограммов - свыше шестисот фунтов. Сомы, приближающиеся к таким размерам, до сих пор водятся в европейских реках. Они пугают археологов, ныряющих за римскими реликвиями в мутном Роне, и даже хватают их за ласты, отпуская лишь тогда, когда понимают, что археологи слишком велики, чтобы их проглотить. Это обыкновенные сомы (wels catfish), где wels - общее немецкое название вида - имеет общий корень с английским словом whale - «кит».)

К югу от Чёрного моря, в Плодородном полумесяце, уже началась революция земледелия. На самом деле термин «революция» несколько вводит в заблуждение, поскольку набор практик, которые мы называем земледелием, складывался в течение длительного периода времени, в разных местах и методом проб и ошибок. Охотники-собиратели, жившие на западной окраине Иранского нагорья, в Загросе, вероятно, первыми одомашнили козу (это второе одомашненное животное после собаки, которая была одомашнена ещё в ледниковый период). Они, скорее всего, также выращивали пшеницу и ячмень. К западу от них, в Анатолии и Леванте - современных Ливане, Израиле и Иордании - другие охотники-собиратели начали разводить овец и культивировать нут, горох и чечевицу. Со временем к домашнему стаду присоединился и тур, дикий бык с длинными изогнутыми рогами. Первым земледельцам потребовались новые слова для описания этих растений и животных, а также инструментов, которые они изобрели для их использования. У них появилась сельскохозяйственная лексика.

Земледелие стало настоящей революцией, когда земледельцы начали расширяться за пределы плодородного полумесяца. На протяжении всего двадцатого века археологи спорили о том, мигрировали ли сами земледельцы или только их изобретения - принимали ли другие народы просто их идеи. Генетика показала, что земледельцы действительно перемещались, причём в огромных масштабах. Однако это никоим образом не было осознанным проектом по созданию империи; каждому новому поколению просто требовалось больше земли для пропитания растущего числа ртов. Это была колонизация методом «прыжков»: авангард, передвигавшийся пешком, находил многообещающее новое место на расстоянии нескольких сотен километров вперёд, а остальные постепенно заселяли промежуточные территории. Они брали с собой свои языки.

Земледельцы из Анатолии вошли в Европу двумя путями. Один поток пересёк Босфор, достиг восточных Балкан к 6500 г. до н. э. и затем продвинулся вглубь континента по Дунаю. В течение тысячи лет они уже строили деревни в Карпатском бассейне - впадине, центром которой является современная Венгрия, ограниченной Карпатами и Альпами. Второй поток, перемещаясь от острова к острову через Эгейское море и вдоль северного побережья Средиземного моря на плотах или лодках (гребных, а не парусных), затем направился на север от лазурного побережья Франции. Эти два потока встретились в Парижском бассейне, на низменностях перед Атлантикой, и там смешались, прежде чем снова разойтись в разные стороны. К 4500 г. до н. э. потомки анатолийских земледельцев были повсюду в Европе - от Ирландии на западе до Украины на востоке. Эти перемещения происходили на протяжении многих-многих поколений, но пройденные расстояния всё равно поражают воображение, если учесть, что, за исключением морских переходов, люди двигались пешком. В то время ещё не существовало ни осла, ни другого покладистого вьючного животного, ни одомашненной лошади, ни колеса и, следовательно, повозки.

По мере продвижения земледельцев коренные охотники-собиратели отступали. Их было так мало, и их след в ландшафте был настолько незначителен по сравнению с иммигрантами, что последние, по крайней мере вначале, могли считать, что вторгаются на нетронутую территорию. Часть вытесненных охотников-собирателей направилась к Балтийскому морю; другие, возможно, присоединились к тем, кто на Днепре насаживал сомов на колья (которые, несомненно, говорили на чуждом для них языке). Третьи остались на землях предков, но укрылись в горах или в самых глухих чащах - в местах, не пригодных для возделывания, так что земледельцы проходили мимо.

Иногда на лесной поляне земледелец и охотник-собиратель могли случайно встречаться лицом к лицу. Эта встреча стала бы шоком для обоих. Примерно сорок тысяч лет прошло с тех пор, как их предки разошлись во время исхода из Африки - достаточно времени, чтобы они не только вели себя и говорили на разных языках, но и выглядели иначе. Земледельцы были мельче ростом, с тёмными волосами и глазами и, вероятно, более светлой кожей. У охотников-собирателей было ныне редкое сочетание тёмных волос и кожи с голубыми глазами. Общего языка у них не было, и, скорее всего, у них были разные взгляды практически на всё - от воспитания детей до смерти и духовной жизни животных. Судя по археологическим данным, такие встречи обычно не заканчивались насилием. Иногда стороны обменивались знаниями и предметами. Иногда они вступали в смешанные браки. Со временем многие охотники-собиратели перешли к новому хозяйственному укладу, благодаря чему часть их генов, а возможно, даже некоторые их верования и слова, передавалась дальше. Но в целом они не могли конкурировать. Их образ жизни и их языки стремительно шли к вымиранию.

Из Загроса иранские земледельцы расширялись на востоке через Иранское нагорье в направлении Афганистана, Пакистана и Индии, а также на север, к Кавказу. Даже внушительный хребет Большого Кавказа с его «мрачными, таинственными пропастями, в которые, клубясь и извиваясь, как змеи, опускались туманы» не остановил их, хотя они, возможно, держались побережья Каспия, где горы спускаются к равнине [3]. Вскоре земледельческие поселения усеяли предгорья Северного Кавказа. К северу от этих холмов простирались заболоченные земли, известные как Кумо-Манычская впадина [4]. Возможно, это на время задержало продвижение революции, но вскоре она проникла на равнины, которые мы называем степью. А поскольку в степи нельзя было выращивать культуры - по крайней мере в той её части, где условия часто были слишком сухими, - степняки выбрали единственный компонент пакета земледельческих практик, который подходил им: скотоводство. Эта идея, возможно, просачивалась и с запада, со стороны Карпат. Сначала степные племена держали лишь небольшие стада для ритуальных жертвоприношений и продолжали питаться охотой и рыболовством. Со временем стада стали для них также источником пищи и текстиля. И по мере роста стад эти люди вынуждены были время от времени совершать переходы из своих долин в поисках свежих пастбищ. Они заходили в открытую степь, но ненадолго и всегда возвращались.

К 4500 г. до н. э. физические и генетические барьеры, разделявшие евразийские популяции на протяжении десятков тысяч лет, начали исчезать, но открылся новый рубеж. На этот раз культурный. Он разделял скотоводов и земледельцев, тех, чьё богатство было мобильным, и тех, чьё богатство было неподвижным. Эти две экономические модели породили два разных менталитета: один ценил самодостаточность и жил настоящим, другой ценил коллективное принятие решений и планировал будущее. И Библия, и Коран рассказывают, как это столкновение мировоззрений привело к первому убийству - пастуха Авеля его братом-земледельцем Каином, но это столкновение гораздо древнее авраамических писаний [5]. В районе Чёрного моря оно началось более шести тысяч лет назад, когда земледельцы и скотоводы оказались бок о бок на двух границах степи: одна в Восточной Европе, другая в Северном Кавказе. Эта встреча ознаменовала начало «танца смерти», который на протяжении тысячелетий связывал их взаимной враждой и зависимостью. Каждый из них рос и достигал новых высот изощрённости благодаря другому, но любая болезнь одного затрагивала и другого, а изменение климата периодически меняло правила игры. Именно на этом фоне родились индоевропейские языки.

Владимир Славчев заводит свой автомобиль среди безликих зданий промышленной зоны и паркуется у заржавевших ворот. За воротами участок пустоши спускается к южному берегу Варненского озера. Сейчас конец ноября 2022 года. Деревья обнажены, но всё ещё скрывают от нашего взгляда город Варну слева и Чёрное море за ним. Оглядываясь через левое плечо, я едва различаю утёсы, тянущиеся на северо-восток вдоль болгарского побережья, в сторону Золотых Песков и дальше.

Камеры наблюдения направляют объективы на Славчева, когда он отпирает замок на воротах. Никогда ещё такой неприметный клочок земли не находился под столь серьёзной, хоть и незаметной, охраной, но всё дело в том, что именно здесь, ровно пятьдесят лет назад, человек по имени Райчо Маринов рыл канаву для высоковольтного кабеля и обнаружил металлические и кремнёвые артефакты. Он передал свою находку в местный археологический музей, и последующие исследования выявили остатки одного из самых развитых обществ, когда-либо существовавших в доисторической Европе.

Здесь, на холме, с видом на поселение на берегу Варненского озера, состоятельное сообщество ремесленников и торговцев хоронило своих мёртвых среди роскошных погребальных даров. Помимо изысканно заточенного медного оружия и орудий из кремня и рога, они захоронили тысячи золотых предметов, включая диадемы, скипетры, фигурки быков и альчики (таранные кости овец, использовавшиеся в древнем мире в качестве игральных костей, хотя эти были отлиты из золота). Варненское кладбище использовалось всего пару сотен лет до и после 4500 г. до н. э., но объём добытого здесь золота значительно превосходил совокупное количество золота, найденного на всех прочих памятниках V тысячелетия до н. э. в мире вместе взятых, включая Месопотамию и Египет. И это в то время, когда подавляющее большинство людей на Земле ещё никогда не видело металла. Открытие Варны перевернуло представления о глобальной доистории. Оно заставило выделить в рамках позднего неолита новый период - медный век (энеолит). Это было археологической сенсацией.

Славчев – археолог. Он показывает мне восточный сектор, где его команда копала прошлым летом. Обращая внимание на пятно более тёмной почвы в стенке траншеи, он отмечает, что оно свидетельствует о наличии ещё не раскопанного захоронения. Он до сих пор не знает точно, насколько далеко простирается кладбище. Его предшественник, Иван Иванов, интенсивно раскапывал его в течение двух десятилетий, используя труд семнадцати заключённых, отбывающих длительные сроки, под надзором охранников (лучшие работники, какие у него когда-либо были, как он сказал Славчеву). Но в 1991 году Иванов решил приостановить проект в расчёте на то, что новообразованная демократическая Болгария сможет выделить на проект больше средств, а его преемники смогут применить передовые инструменты. Значимость кладбища уже не вызывала сомнений, особенно после открытия в 1974 году сенсационной могилы № 43. Огромное количество золота в этой могиле, включая браслеты, кольца, скипетр, футляр для пениса и даже шляпу, усыпанную золотом, свидетельствовало, что погребённый там мужчина являлся вождём или жрецом. На момент смерти ему было около пятидесяти лет. Реконструкция его лица, выполненная по черепу, показала человека с высоким лбом, аристократическими чертами и орлиным носом.

Иванов умер в 2001 году, и участок пролежал без дела двадцать лет. Славчев, в свою очередь, ждал, пока Болгария станет богаче, и возобновил проект только в 2021 году. Крепкий мужчина с лёгкой улыбкой и седеющей каштановой косичкой, он обладает невозмутимым спокойствием человека, привыкшего оперировать тысячелетними масштабами. «Эти люди пролежали в земле тысячи лет, - говорит он. - Кому какое дело, буду ли я или кто-то другой их раскапывать?» В избытке у него только один ресурс - рабочая сила (уже не советских пожизненных заключённых, а платных раскопщиков), и он использует её, пока позволяет погода. Закончив сезонные раскопки в Варне, он перевёл свою команду на другой участок, примерно в сорока километрах (двадцати пяти милях) вглубь страны, в горы. Там, на травянистой террасе, обращённой на запад, над которой возвышались дубовые рощи, раскрашенные в яркие осенние тона, они раскапывали остатки гончарной мастерской, где люди культуры Хамангия когда-то украшали горшки ярко-оранжевыми пуантилистскими завитками [6].

Примерно семь с половиной тысяч лет назад, задолго до того, как Варна заявила о себе, хамангийцы были одними из первых земледельцев, поселившихся в этих местах. Они принесли с собой материальные напоминания о своих анатолийских корнях в виде белых или розово-оранжевых раковин спондилюса (Spondylus), которые их родственники собирали на островах и побережье Эгейского моря (спондилюс не обитает в Чёрном море, предпочитая более тёплые и солёные воды Средиземного моря). Из них они делали браслеты, пояса и подвески или бусины, которые нашивали на ткань, а затем обменивали на другие престижные товары. Их сети обмена простирались на север через Добруджанскую равнину к Дунаю и его дельте на Чёрном море.

Во многих отношениях хамангийцы были типичны для европейских земледельческих общин того времени. Они жили в небольших поселениях, состоящих из домов-мазанок с соломенными крышами, стены которых они, возможно, также украшали цветными завитками, и разводили коров, коз, овец и свиней. Но, как объясняет Славчев, существовало несколько аспектов, по которым они выделялись. Они достаточно хорошо понимали химические и физические процессы, чтобы создавать сложные художественные эффекты на своей керамике. Регулируя подачу кислорода в печи, они могли получать чёрную поверхность с металлическим блеском либо насыщенный красный или оранжевый оттенок в зависимости от режима обжига. Хамангийский гончар, возможно, женщина, так как гончарами часто были женщины, оставил первое известное в истории искусства изображение, передающее процесс мышления. Скульптура высотой двенадцать сантиметров (почти пять дюймов), сделанная из тёмной, полированной глины, изображает мужчину, сидящего на табурете, опирающегося локтями на колени и опустившего голову в руки. Румынские археологи, нашедшие её, назвали её «Мыслителем» (у неё есть пара - «Сидящая женщина»). Она на семь тысяч лет старше одноимённой статуи Родена.

Славчев и я стоим у траншеи, в которой сейчас ведутся раскопки. Моё внимание привлекает мешок с костями на её краю, и, следуя за моим взглядом, весёлый, румяный мужчина в траншее кладёт лопату и запускает в него руку. Вынув кость длиной около двадцати пяти сантиметров (десяти дюймов), он кладёт её мне на ладонь. Славчев определяет его как бедренную кость коровы. «Они использовали их как коньки», - говорит он, сияя. Климат в Болгарии медного века был немного теплее и влажнее, чем сейчас, но водоём всё равно мог замерзать зимой, особенно в этих возвышенных местах. Славчев говорит, что доисторические люди привязывали коровьи кости к ногам при малейшей возможности; для этого хватало и замёрзшей лужи [7]. Я представляю себе женщину, катающуюся под свинцовым небом, со скрещенными за спиной руками и мечтающую о статуэтке, которую она вылепит в тот день.

Культура Хамангия просуществовала тысячу лет. К концу своего существования её носители начали экспериментировать с помещением медной руды в свои печи вместо керамических изделий. Возможно, они не были первыми, кто извлекал медь из руды с помощью процесса, который мы называем плавкой, но, вероятно, именно они передали этот ценный навык людям Варны. В Болгарии есть места, в частности Дуранкулак на побережье, где слои земли, содержащие артефакты Хамангии, лежат под слоями, содержащими артефакты Варны. Именно так археологи узнали, что великолепие последней стало результатом развития более скромной культуры-предшественницы. Между ними существовала связующая нить - преемственность идей и традиций. Люди Варны продолжали ценить драгоценные раковины спондилюса своих далёких предков.

К 4600 г. до н. э. изобретательность, зародившаяся в Хамангии, расцвела в Варне. Население выросло в регионе к западу от Чёрного моря, и объёмы производства меди соответственно возросли. Руду привозили из полудюжины шахт по всему Балканскому полуострову в виде азурита и малахита. Эти минералы измельчали и смешивали с древесным углём, а затем обжигали в печах, обдуваемых мехами. При температуре восемьсот градусов Цельсия (почти пятнадцать сотен градусов по Фаренгейту) медь выделялась в виде блестящих капель, которые можно было сливать и отливать в орудия и украшения.

Ранние кузнецы, извлекавшие это сияющее чудо из сине-зелёной породы, наверняка наделялись магическими свойствами. (Даже возможно, как мы увидим, что они были ранними прообразами Фауста, обречённого человека, ставившего земное знание выше божественного.) Но в болгарском центре медной промышленности они составляли лишь один элемент квалифицированного сообщества, включавшего металлургов, литейщиков, шахтёров и углежогов - уровень специализации и организации, которого Европа никогда раньше не видела. Только вокруг озера Варна располагалось восемь поселений, в которых проживало это сообщество, а также представители смежных профессий и нетрудоспособные члены семей. В каждом из них насчитывалось до восьмисот жителей, вдвое больше, чем в типичной деревне Хамангии, и они жили в больших, часто двухэтажных деревянных домах, расположенных вдоль улиц согласно заранее продуманному плану. За пределами поселений, защищённых деревянными заборами, простирались возделанные поля, пастбища и место упокоения мёртвых. Варненское кладбище, раскопанное Ивановым, оказалось лишь одним из нескольких, хотя и самым богатым из обнаруженных на сегодняшний день.

Со временем кузнецы добавили в свой арсенал золото. Его промывали из рек, берущих начало в соседних Балканских горах, вероятно, с помощью промывочных лотков, и доставляли в Варну в виде зёрен или самородков. Измельчённое и смешанное в виде водной взвеси (шликера), его наносили на керамику (та же техника использовалась с измельчённым графитом для создания потрясающих геометрических узоров чёрного и золотого цветов). После плавки для удаления примесей его отливали в ювелирные изделия, скипетры или другие символы власти. И помимо золота и меди, существовал третий товар, игравший ключевую роль для экономики Варны: соль. Земледельческие общины использовали её в основном для консервирования пищи, и некоторые утверждают, что спрос на неё был настолько стабильно высок, что именно соль, а не металлы, обогатила Варну. Вверх по реке Провадийска, впадающей в озеро Варна, богатый источник соли привлёк собственное укреплённое поселение с храмом и кладбищем. Здесь, в промышленных масштабах, керамические чаши наполняли рассолом и помещали в гигантские печи для ускорения испарения воды.

К 4500 г. до н. э. общества медного века Юго-Восточной Европы достигли зенита своего богатства и влияния. Их мастерство в пиротехнологии, для которого они, должно быть, разработали специальную лексику, поставило их в разряд исключительных. И то, что они производили, хотели другие. Погребальные дары, напоминающие варненские и дуранкулакские, включая золотые украшения с теми же мотивами, были обнаружены в некрополях той же эпохи на побережье Грузии и в Трабзоне на северо-востоке Турции. Ещё более поразительно, в мире без колёс, балканское чудо проникло глубоко в степь. Медь, происходящая из одной из главных шахт, снабжавших Варну, украшала тела мёртвых в Хвалынске - важном ритуальном центре в двух тысячах километров (двенадцати сотнях миль) к северо-востоку, на берегах Волги. Медные украшения в хвалынском кладбище были изготовлены более грубо, чем в Варне, что говорит о том, что медь плавили на Балканах, а затем транспортировали в виде небольших прутьев или слитков к месту назначения. Там её повторно нагревали (на этом этапе требовались более низкие температуры), расплющивали в листы с помощью каменных и роговых молотков и превращали в украшения с помощью резцов - резцов бобра, вставленных в костяные рукоятки.

Как именно эти прутья или слитки транспортировались на такие большие расстояния, неясно. Повозок ещё не было, но курьеры могли нести небольшие посылки по суше (путешествие от Варны до Хвалынска можно было совершить примерно за месяц пешком). Более крупные грузы, возможно, переправляли в долблёных лодках. Хотя остатки каноэ с западного побережья Чёрного моря этого периода не были однозначно идентифицированы, были найдены их миниатюрные модели, и археологи предполагают, что какие-то плавсредства, вероятно, применялись там для транспортировки и рыболовства, поскольку кости дельфинов, тюленей и даже китов были найдены в Дуранкулаке.

Большая долблёнка длиной шесть метров (двадцать футов) могла вмещать до четырёх человек и груз, эквивалентный весу двух мужчин. Медь доставляли от Чёрного моря к Волге через водные пути Кумо-Манычской впадины, а затем вглубь страны до Хвалынска. Волов, к тому времени уже ставших вьючными животными, могли использовать для буксировки тяжёлых каноэ вверх по течению при движении против течения на обратном пути. Однако на непредсказуемом Чёрном море морская торговля была ограничена коротким летним сезоном, и даже тогда такое судно не удалялось бы далеко от мелководных прибрежных вод. («У Чёрного моря всего три безопасные гавани: июль, август и Синоп»).

Кто были эти курьеры - и на каком языке они говорили? Кто были эти загадочные люди, которые путешествовали так далеко, рискуя попасть в засаду враждебных племён, не говоря уже о диких животных, которые бродили или подстерегали их? Шерстистые мамонты и носороги исчезли вместе с последними льдами, но им всё ещё приходилось сталкиваться с медведями, рысями, кабанами, турами и львами. Зубы львов, просверленные, чтобы их можно было носить как подвески, были найдены в захоронениях этого периода по всему Чёрному морю. Американский археолог Дэвид Энтони, с которым мы познакомились во Введении, давно утверждает, что степные общества отправляли на эту опасную миссию свою племенную элиту.

Энтони - один из самых увлечённых и находчивых исследователей в области индоевропейских языков за последние полвека и первым, кто понял, что древняя ДНК перепишет их историю. Но именно через археологическую летопись он замечает появление этой элиты, и в частности через изменение погребальных обрядов степных племён. Охотники-рыболовы Днепровских порогов хоронили своих мёртвых в общих ямах, украшая трупы не более чем несколькими зубами оленей или рыб. После того как скотоводство проникло в степь, захоронения оставались общими, но отдельные лица начали выделяться в массовых могилах благодаря своим броским регалиям, включая шапки и нагрудники из сплющенных клыков кабана и пояса из перламутра. Появились медные бусины балканского происхождения, свидетельствующие о статусе. Позже площади степных некрополей сократились, и мёртвых начали хоронить поодиночке, иногда под небольшими земляными насыпями, известными как курганы [8].

К 4400 г. до н. э. подобные курганы появились на Нижнем Дунае, совсем недалеко от самых северных поселений медеплавильщиков. Они содержали много меди, а также странные полированные каменные предметы, вырезанные в форме лошадиных голов. Эти странные объекты также встречаются в поселениях от Балкан до Хвалынска. Энтони интерпретирует их как головки булав или дубинок - оружие, которым мог бы владеть вождь. Другие считают их инструментами для полировки металла и предполагают, что степные посланники были ремесленниками. Кем бы они ни были, в то время вокруг Чёрного моря, вероятно, перемещались не только мужчины. Митохондриальная ДНК, передающаяся от матери к ребёнку, была обнаружена в захоронениях Хвалынска и имела балканское происхождение. И есть намёки на то, что женщины и дети двигались и в другом направлении.

Один из самых интригующих таких случаев - это пятилетняя девочка, похороненная с роскошными погребальными дарами прямо на варненском кладбище. Генетики позже отказались от своего вывода о том, что она была связана со степными племенами, сославшись на возможное загрязнение её ДНК. Но, несмотря на неясность её происхождения, она остаётся предметом оживлённых спекуляций из-за её необычной диеты. В земледельческих обществах Балкан мясо обычно составляло меньшую долю рациона, чем в степи, а женщины ели его меньше, чем мужчины. Однако более половины рациона девочки состояло из мяса - это выше, чем у большинства мужчин вокруг неё, включая вождя в могиле № 43. Не могла ли она быть ребёнком иммигрантов высокого статуса, дочерью вождя, пришедшего со степи?

Люди, похороненные под курганами к северу от Дуная, оказались довольно разнообразными генетически. У некоторых было степное происхождение, у других - местное земледельческое или охотничье-собирательское, у третьих - смесь всех трёх. Один из способов интерпретировать это разнообразие - предположить, что первые степные посланники нашли местных посредников, которые выступали посредниками в торговле медью, и местных жён, чьи дети впоследствии переняли эту роль. Желанная медь, возможно, проходила через цепочку посредников, каждый из которых преодолевал относительно короткое расстояние для её передачи. То, что давали в обмен, не сохранилось, но оно могло быть скоропортящимся. Среди предложенных товаров - шкуры животных, вяленое мясо и степные растения с лекарственными или галлюциногенными свойствами. (Возможно, ничего не давали, и тогда «обмен» превращается в «кражу», но учёные считают это маловероятным из-за продолжительного существования торговой сети и сопровождавшего её генетического и культурного смешения.)

Более интригующий вопрос с точки зрения нашей истории - на каком языке вели переговоры курьеры и их поставщики (и на каком языке произносились погребальные обряды маленькой девочки). Языки, на которых говорили вокруг Чёрного моря в конце последнего ледникового периода, к сожалению, недоступны для лингвистических реконструкций. Тем не менее, мы можем быть почти уверены, что до начала их деятельности по долгосрочному обмену степные модники с поясами из перламутра и погребённый в могиле № 43 с обилием золота не имели общего языка. Также ясно, что покупатели со степи, по крайней мере вначале, не обладали лексикой, связанной с металлообработкой и плавкой, так как не обладали и технологией.

За всю записанную историю вы вряд ли найдёте хоть один пример торговли ценными товарами между людьми без эффективного средства коммуникации. Обычно в ситуациях, когда стороны изначально не имеют общего языка, они разрабатывают lingua franca или общий язык торговли. Сам эпонимический lingua franca, предполагаемый «язык франков», использовался в средиземноморских портах со Средних веков до XIX века [9]. (Вероятно, он использовался и раньше, до падения Западной Римской империи, просто долгое время не записывался.) Он развился из латыни, но не классической латыни Ливия или Тацита, а из «вульгарной» формы, на которой говорили обычные, в основном неграмотные люди - солдаты, моряки, колонисты и рабы, посещавшие эти порты. Городская элита постоянно презирала его именно потому, что это был язык далёких мест, базаров, борделей и петушиных боёв. Он был хамелеоном, принимая окраску итальянского, каталонского, окситанского или любого другого формировавшегося романского языка в зависимости от региона и его носителей. В сотнях римских колоний Северной Африки он сильно обогатился арабскими словами («сахар», «артишок» и «ноль» - три из многих арабских слов, попавших в английский через lingua franca).

Вероятно, lingua franca также использовалась в районе Чёрного моря пять тысяч лет ранее. Мы можем только гадать, на что она была похожа, но некоторые учёные предположили, что предок всех индоевропейских языков и был той самой lingua franca - что этот предок утвердился в качестве языка торговли и в конечном итоге был принят многими участвовавшими в торговле сообществами. Лингвисты в основном скептически относятся к этой идее. Они указывают, что lingua francas тесно привязаны к деятельности, для которой они были созданы, и, как правило, существуют наряду с родными языками их носителей, не заменяя их. Само по себе становление lingua franca не является рецептом мирового господства.

Тем не менее, многие лингвисты согласны с тем, что предок индоевропейских языков, вероятно, был родным языком одного из партнёров в той торговой сети медного века - языком курьеров из Трабзона или Колхиды на грузинском побережье или тех, кто приходил со степи через реки Волгу и Дон. Они думают так в основном потому, что чтобы достичь наблюдаемой степени расхождения между известными ветвями индоевропейской семьи, праязык уже должен был существовать к тому времени. И поскольку мы знаем, что чёрноморская сеть действовала сотни лет, что женщины перемещались по ней и что дети рождались от смешанных браков, несколько поколений успели вырасти в условиях многоязычия, помимо lingua franca. Эти дву- или многоязычные люди, будучи естественными посредниками, могли сами стать богатыми и влиятельными и также выступали проводниками для влияния одного языка на другой. Через них предок индоевропейских языков мог поглощать слова, звуки, значения и грамматические конструкции из других языков сети (отдавая им свои). Если это действительно произошло, то индоевропейские языки, на которых мы говорим сегодня, содержат отголоски причерноморского побережья, как оно звучало в ушах торговцев более шести тысяч лет назад.

Около 4400 г. до н. э. в земледельческих обществах Юго-Восточной Европы начали проявляться признаки напряжения. Поселение Караново, расположенное в двухстах пятидесяти километрах (ста пятидесяти милях) к юго-западу от Варны, было покинуто [10]. Начиная с первых земледельцев, поселившихся на Балканах более чем за две тысячи лет до этого, люди строили и перестраивали на этом месте почти без перерыва, пока поселение не было заброшено в позднем медном веке. Славчев говорит, что он никогда не ощущает груз прошлого так явно, как в Караново. Сегодня вы можете стоять в траншее и увидеть двенадцать метров (сорок футов) спрессованного культурного слоя: слой цивилизации, которая просуществовала дольше, чем христианство на сегодняшний день.

Сотни поселений разделили судьбу Караново и были заброшены, многие из них, по-видимому, были сожжены их обитателями перед уходом. В течение двух столетий Варна перестала производить свои роскошные изделия из металла, и её кладбище пришло в упадок. Европа не достигнет прежнего уровня социального и технического развития ещё более тысячи лет. Раковины спондилюса, которые земледельцы ценили, когда ещё находились на Ближнем Востоке, и которыми с тех самых пор обменивались как талисманами, теперь стали непонятными шибболетами исчезнувшего мира [шибболет – какое-либо выражение с характерной речевой особенностью, по которой можно опознать особую группу людей – Прим. пер.]. Примерно в то же время балканская медь практически исчезла из степных могил, а сами торговцы покинули Балканы. Возможно, степные племена стали зависимыми от металла, его распределение в виде наград и дани стало жизненно важным средством поддержания мира между ними, и когда оно иссякло, мир рухнул. Во всяком случае, в Хвалынске больше не было жертвоприношений и пиршеств. Шаманы замолчали.

Баланс сил в районе Чёрного моря менялся, и вместе с ним менялся и лингвистический ландшафт. Предок индоевропейских языков эволюционировал и фрагментировался по мере изменения условий жизни его носителей. И по мере его распада на сцену вышли его дочерние языки.

Алексей Никитин родом из села Почуйки, где степь переходит в лесостепь к юго-западу от современного Киева. Его жена выросла на той же улице, прямо напротив. Оба играли в детстве в тени огромного земляного кургана - могилы скифского воина, умершего в первом тысячелетии до н. э. Сегодня курган едва заметен; фермеры почти распахали его вровень с землёй. Но когда Никитину было пять лет, говорит он, «его было видно за много миль».

Почуйки существовали задолго до прихода скифов. Это одно из старейших непрерывно заселённых мест на Украине, оно лежит в коридоре, через который земледельцы с запада и скотоводы с востока продвигались и отступали на протяжении тысячелетий. Никитин, палеогенетик, считает, что в его крови есть следы всех них. Он - прямой наследник многих поколений мигрантов и привык уезжать, когда становится трудно. Сегодня он работает в Соединённых Штатах, в Государственном университете Гранд-Вэлли в Мичигане, но курган в Почуйках по-прежнему остаётся важной частью его сознания. Он глубоко размышляет о границе, которую тот обозначает, и о том, как менялось её значение с течением времени.

Лесостепь представляет собой полосу редколесья, разделяющую леса северной и западной Евразии от безлесной степи, и она проходит через современную Украину. Когда Варна процветала, эта экологическая граница совпадала с культурной - границей между земледельцами и скотоводами. Культурный разлом, в свою очередь, усиливался анатомическими различиями: грацильные земледельцы и более высокие, крепкие скотоводы всё ещё могли отличить друг друга на расстоянии пятидесяти шагов, и мы можем быть довольно уверены, что по разные стороны от неё говорили на разных языках. Однако около 4200 г. до н. э. климат начал меняться, и экологическая граница стала смещаться.

Условия вокруг Чёрного моря стали прохладнее и суше. Травянистая степь наступала на лес, расширяя пастбища для скотоводов и облегчая их передвижение, так как реки дольше оставались бродными. Жизнь становилась труднее для земледельцев, поскольку без дождя их урожаи гибли. Один год засухи средняя земледельческая община, благоразумно запасающая зерно, вполне способна пережить. Два или три таких года подряд могут означать бедствие, и теперь земледельцы испытывали длительные периоды засухи. Вполне вероятно, что к их бедам добавилось и высыхание соляных источников. Контроль над этой прибыльной отраслью перешёл к популяциям, жившим вокруг эстуариев и лагун дальше на север. В дельте Днестра, к югу от современной Одессы, соль просто высыхает на отмелях; всё, что нужно сделать, - это поднять её.

Люди начали покидать Варну и другие балканские поселения и двигаться на север, следуя за солью. В землях за Дунаем они сталкивались с племенами, ведущими более мобильный образ жизни. Чтобы прокормить свои семьи, некоторые земледельцы, возможно, перешли на этот образ жизни. (Об этом свидетельствует то, что в балканских нагорьях в течение пяти столетий после краха земледельческих общин не строилось ни одного поселения.) Но они были в этом новичками: они не знали, как управлять большими стадами, где находятся лучшие пастбища или когда эти пастбища наиболее сочны. Им пришлось бы вступить во взаимодействие с давними соседями, чтобы выжить. Они, возможно, начали говорить на степном языке - не проблема для тех, кто уже был двуязычен. Но динамика власти изменилась: теперь они оказались в проигрыше, именно они просили.

На некоторых памятниках медного века на Балканах, хотя не в Караново или Варне, есть свидетельства крайнего насилия непосредственно перед их покиданием: резни, в которых не щадили ни мужчин, ни женщин, ни детей. Это насилие не ограничивалось Балканами. Археологическая летопись свидетельствует о растущей напряжённости по всей неолитической Европе в это время - например, в виде всё более прочных укреплений вокруг поселений - и в последующие несколько столетий она только усиливалась. Знание этого меняет представление о конфликте на Балканах. Это могли быть конфликты между самими земледельцами, поскольку изменение климата обостряло социальную напряжённость внутри и между их общинами, приводя к поиску козлов отпущения и вражде. Дэвид Энтони подозревает, что степные посланники могли нанести последний удар. Эти странствующие вожди со своими булавами в виде лошадиных голов, возможно, увидели возможность захватить средства производства. Для этого не потребовалось бы много. Если бы они преследовали земледельцев в их полях до тех пор, пока последние не перестали бы выходить за пределы своих укреплённых поселений, голод в конце концов заставил бы их бежать. На их место пришли бы люди, говорившие на других языках.

Теперь произошло примечательное явление. Люди, которые ранее жили в небольших деревнях в лесах Румынии и западной Украины, начали перемещаться через границу лесостепи в тогда слабо заселённый район между современными Киевом и Одессой [11]. Мигрируя на восток вплоть до правого берега Днепра, они строили поселения, которые вмещали в двадцать раз больше жителей, чем их прежние. Эти поразительные мегапоселения, некоторые из которых, возможно, вмещали до десяти тысяч человек, озадачивают археологов уже более века. Одни утверждают, что это были просто земледельческие деревни, разросшиеся по мере роста населения, другие - что это были лагеря беженцев, построенные для размещения земледельцев, спасающихся от катастрофы дальше на юге. Третьи считают их радикальным социальным экспериментом, протогородами, построенными на эгалитарных началах.

Чем бы они ни были, в течение пары столетий они стали весьма восприимчивы к степному влиянию. Керамика земледельцев была более тонкостенной и качественной, чем у скотоводов, но теперь земледельцы начали импортировать у своих соседей с равнин более грубую посуду. Археологи не могли объяснить почему, но Никитин считает, что возможный ответ заключается в том, что они обменивались не керамикой, а гончарами. К 4000 г. до н. э. древняя ДНК показывает, что степные женщины перемещались в земледельческие поселения, а земледельческие женщины - в степные поселения, и это уже не были редкие или спорадические события.

Невозможно узнать, перемещались ли эти женщины добровольно или нет, но независимо от того, были ли они жёнами или пленницами, им пришлось бы выучить новый язык - доминирующий язык в новом месте - хотя, вероятно, они говорили со своими детьми на родном языке (как известно из истории, пленницы именно так и поступали). Они, возможно, передавали и другие навыки, включая знания, связанные с производством пищи. К тому времени, когда климат снова стал теплее, около 3800 г. до н. э., степные скотоводы в зоне контакта начали заниматься земледелием. То, что было чётким культурным и лингвистическим разграничением, становилось континуумом. И граница размывалась и далее на востоке благодаря драматическим событиям далеко на юге.

Спустя несколько столетий после появления первых мегапоселений на Украине, месопотамские поселения, называвшиеся Урук и Телль-Брак, также начали расти. Они станут первыми городами, которые доисторики признают таковыми, потому что они были организованы во многом как наши современные города - хотя и в самых радикальных формах. Они были ошеломляюще иерархичны, с подобными богам правителями наверху, увешанными атрибутами власти, и рабами на самой низкой социальной ступени. По мере роста этих южных городов росла и их потребность в сырье. Цари Урука создали сеть торговых колоний, торговую сеть для вывоза сырья, и Кавказ, такой богатый лесом, пастбищами и рудами, стал её северной границей. (Как и на Балканах, люди использовали промывочные лотки (шлюзы) для добычи золота в горных ручьях. Именно в Грузии, в царстве Колхида, греческий мифологический герой Ясон нашёл золотое руно: «…он поднял великое руно в своих руках, и над его прекрасными щеками и лбом блеск шерсти бросил румянец, подобный пламени» [12]).

К 3700 г. до н. э. этот градостроительный эксперимент дал о себе знать там, где Кавказ встречается со степью. Земледельцы иранского происхождения населяли эти предгорья сотни лет, торгуя и вступая в смешанные браки со степняками на севере. Теперь из их среды начали появляться захоронения поистине грандиозных размеров. Один курган был почти такой же высоты, как четырёхэтажный дом, и диаметром с футбольное поле. Под ним лежал мужчина, две женщины, принесённые в жертву, чтобы сопроводить его в загробную жизнь, и великолепный клад сокровищ. Помимо статуэток в виде льва и быка - месопотамских символов власти - покойный взял с собой золото, серебро, бирюзу, лазурит и сердолик - экзотические роскошные товары из далёких земель. Под другим курганом мужчина был облачён в пальто до щиколоток, сшитое из шкур двух дюжин сусликов или бурундуков.

Эти принцы в меховых пальто, или олигархи, были получателями выгоды от той доисторической золотой лихорадки [13]. Археологи расходятся во мнениях относительно того, были ли они посланниками из самого Урука или местными предпринимателями, но, накопив сказочные богатства, они контролировали границы месопотамского мира, сочетая в себе обаяние и безжалостность. Они даже брали с собой в могилы котлы и крючки для мяса, которыми пользовались на пирах, и золотые соломинки, через которые пили церемониальное пиво. Если они были колонизаторами, то предгорья, по-видимому, были пределом их алчности. Их внутренний взор был устремлён строго на юг. Тем не менее, новые технологии, которые они демонстрировали на краю степи, привлекли внимание. Среди них были первые изделия из бронзы - медно-мышьяковые сплавы, чья большая прочность и гибкость обеспечивали превосходное оружие, и, возможно, повозка.

Где-то между 4000 и 3500 годами до н. э. на степные просторы выкатились первые повозки, запряжённые волами. О том, насколько преобразующей была эта технология, свидетельствует тот факт, что свидетельства о ней появляются одновременно к востоку, западу и югу от Чёрного моря, и археологи не могут точно сказать, где именно она была изобретена. Степные скотоводы, к тому времени уже опытные посредники в международной торговой сети, сразу поняли, что она может для них сделать. Курьеры могли перевозить более тяжёлые грузы: соль от эстуария до мегапоселения, руду от шахты до лесостепи (откуда происходила древесина для топки плавильных печей). Насколько удобными были первые повозки - вопрос спорный: у них ещё не было поворотной передней оси, и двигаться они могли только прямо. Однако дороги не заставили себя ждать: археологи уже проследили сеть путей, соединявших переправы через реки. А перевозчики, вероятно, работали в условиях настоящей костотрясной эстафеты.

С этого времени действительно началась активная торговля товарами в больших количествах, и их стали перевозить дальше. Бронзовые кинжалы кавказского типа вместе с балтийским янтарём и эгейским кораллом попали в поселения в устье Днестра. Тонкая керамика с клеймом украинских мегапоселений начала массово перемещаться через Причерноморскую степь, как и серебро. Месопотамские цилиндрические печати, использовавшиеся для подписи или опечатывания документов, были найдены на участках на северо-восточном побережье этого моря, возможно, доставленные туда лодкой из Трабзона.

К этому времени посредники, возможно, уже имели доступ к длинным лодкам, приводимым в движение множеством вёсел, но на суше королём был возница. К востоку от Ставрополя в Северном Кавказе мужчина был похоронен, сидя в повозке (его скелет имел несколько заживших переломов - профессиональная травма) [14]. Вместе с товарами перемещались знания и верования. Монументальные погребальные насыпи кавказских олигархов вскоре стали объектом подражания не только в соседней степи, но и в долине Днестра далеко на западе. В некоторых поселениях вдоль этой реки курганы соседствовали с могильниками без насыпей, предпочитаемыми более эгалитарными земледельцами. Языки, несомненно, тоже распространялись и смешивались. Возможно, возницы говорили на индоевропейском диалекте, дочернем языке общего предка, который они распространяли в своих странствиях по степи.

Около 3500 г. до н. э. мегапоселения, в свою очередь, были покинуты. Поскольку их обитатели не оставили после себя ни костей, ни зубов (они, возможно, кремировали своих мёртвых или оставляли их для птиц), забвение этих поселений так же загадочно, как и их появление. Некоторые подозревают, что они стали жертвами следующего витка «танца смерти», став непригодными для жизни из-за постоянной угрозы набегов со степи. Другие считают, что после семисот лет эксперимент с децентрализованным городским проживанием был свёрнут, возможно, по причинам внутренней политики. Выжившие рассеялись, приближаясь к степным поселениям или отступая обратно за границу лесостепи.

За этим последовал период размытых границ, подвижности и взаимопроникновения на западной степи. И из этого вихря генов и идей возникла революционная новая культура. Постоянные поселения исчезли. Курганные кладбища протянулись длинными линиями по внутренним степям. Люди, построившие их, были первыми скотоводами, оторвавшимися от речных долин и принявшими полностью кочевой образ жизни; так возникла ямная культура. Они быстро расширялись, сметая перед собой пёструю мозаику культур, которые предшествовали им и породили их, пока снова не столкнулись со старым врагом - земледельцами в их оседлых деревнях. На западе они перешли границу, которая когда-то проходила через Почуйки. На востоке они пересекли Волгу. И продолжали идти дальше, унося с собой прародителя всех современных индоевропейских языков.