"Я нечиста" (глава из книги "Опасный пол: миф о женском зле", 1964)

(Хоффман Рейнольдс Хейс (1964) «Опасный пол. Миф о женском зле». Глава 4. - Hays H. R. The Dangerous sex. The Myth of Feminine Evil, Chapter 4, pp. 29-38)

Во время менструации женщина-негритянка из Суринама живёт в одиночестве. Если кто-то приближается к ней, она должна кричать: «Я нечиста».

Представление о том, что сексуальные процессы женщин нечисты, распространено по всему миру и устойчиво; особенно силён магический страх перед менструальной кровью. Во-первых, тот факт, что кровь регулярно вытекает из женских гениталий, отделяет женщин от другого пола и наделяет их исключительными свойствами маны в мире, где норму задают мужчины. Табу, окружающие первую менструацию, особенно суровы. Само явление часто объясняется как сверхъестественная рана - результат нападения птицы, змеи или ящерицы. Происхождение женских гениталий как следствие кастрации или садистской атаки также иллюстрируется мифами о сотворении женщин. Поскольку в человеческих институтах доминирует мужская фантазия, часто упоминается древнее время, когда существовали только мужчины и не было женщин. Негритосы Малаккского полуострова утверждают, что некогда существовало прародительское божество - варан. Поскольку его современники были исключительно мужчинами, варан поймал одного из них, отрезал ему гениталии и превратил в женщину, которая стала женой варана и прародительницей негритосов. Когда Христофор Колумб открыл индейцев, населявших Гаити (которых он назвал карибами), он оставил среди них монаха-миссионера. Фрай Рамон Панэ записал историю о предках индейцев, у которых не было женщин, но они чувствовали, что должны их завести. Однажды они заметили существ, падающих с деревьев или прячущихся на ветвях. У этих инопланетных существ не было половых органов. Предки карибов связали их и прикрепили дятлов к нужному месту. Птицы выдолбили желаемые сексуальные отверстия. Здесь не только прослеживается тема создания женщин через кастрацию на противоположных концах света, но и значимо то, что образ вульвы как раны также встречается в фантазиях мужчин - пациентов психоаналитиков.

Резные изображения Новой Гвинеи показывают женщин, на которых нападает крокодил, клюв птицы-носорога вонзается в гениталии или из них появляется змея, напоминающая пенис. С одной стороны, присутствует идея кастрации, с другой - образ женских гениталий, созданных садистской атакой пениса, символизированного ящерицей, птичьим клювом или змеёй. Таинственная и опасная природа раны занимает центральное место в первобытной традиции.

Кровь во всех её проявлениях - источник маны. В случае менструальной крови древняя амбивалентность очевидна, причём преобладает вредоносный аспект. Опасности контакта и заражения настолько велики, что женщины почти всегда изолируются или вынуждены жить отдельно во время месячных. Для них строят специальные хижины: это делают бакаири в Бразилии, шушвапы в Британской Колумбии, гаури на севере Индии, ведды на Цейлоне и алгонкины в лесах Северной Америки. Из этого видно, что обычай распространён по всему миру.

Иногда проводится своего рода окуривание. Женщины-самодийки в Сибири переступают через огонь из горящей оленьей шкуры. Им также запрещено готовить еду для мужчин. У нутка с северо-западного побережья Канады девочка при первой менструации получает личные столовые приборы и должна есть одна в течение восьми месяцев. Девочка-чиппева (оджибве) тоже ест в одиночестве, не может пересекать общественные дороги или разговаривать с мужчинами или мальчиками. Эскимосские девочки во время первой менструации табуированы на сорок дней. Они должны сидеть, сгорбившись в углу, лицом к стене, натянув капюшоны на головы, позволяя волосам закрывать лица, и выходить из дома только когда все остальные спят. Герман Плосс описывает ещё более любопытную сегрегацию, практикуемую австралийцами Квинсленда. Девочку отводят в тенистое место. Её мать чертит на земле круг и роет глубокую яму, в которую девочка должна ступить. «Песок засыпают обратно, оставляя её закопанной по пояс. Вокруг неё ставят плетень из веток или прутьев с проёмом, к которому она поворачивается лицом. Мать разжигает огонь у проёма, девочка остаётся в своём земляном гнезде в приседе, сложив руки и положив их ладонями вниз на песчаную кучу, покрывающую её ноги».

Не сообщается, как долго она должна оставаться в таком положении, напоминающем героиню пьесы Беккета «Счастливые дни», но очевидно, что земля должна очистить или нейтрализовать её опасное состояние.

У догонов Восточной Африки менструальное табу настолько сильное, что женщина в этом состоянии приносит несчастье всему, к чему прикасается. Её не только изолируют в отдельной хижине и обеспечивают специальной посудой, но если её видят проходящей через деревню, требуется общее очищение. Вогео Южного Квинсленда [автор ошибается; вогео – маленезийцы с острова Вокео/Вогео (Wogeo) – Прим. пер.] верят, что если мужчина вступит в контакт с менструирующей женщиной, он умрёт от истощающей болезни, против которой нет никакого лекарства.

Индусы соблюдают бесчисленные запреты в первые три дня менструации. Женщине нельзя плакать, садиться на лошадь, быка или слона, ездить в паланкине или в повозке.

В еврейской традиции менструирующей женщине запрещено работать на кухне, сидеть за трапезой с другими людьми или пить из стакана, которым пользовались другие. Любой контакт с мужем - грех, а наказание за половой акт во время менструации - смерть для обоих. Действительно, несчастья, которые постигают мужчин за нарушение менструального табу, варьируются, но всегда суровы. Женщина банту из Уганды, прикоснувшись к вещам мужа, делает его больным; если она положит руку на его оружие, он будет убит в следующем бою. Жители Малакки верят, что коитус или даже контакт лишит мужчину мужественности.

Запреты, о которых шла речь, встречаются в древних или примитивных культурах. Однако менструальная тревога настолько глубоко укоренилась в мужской психике, что сохраняется и в фольклорной традиции. Крестьяне Восточной Европы верят, что во время менструации женщина не должна печь хлеб, солить огурцы, сбивать масло или прясть нить, иначе всё пойдёт наперекосяк. Здесь, конечно, сохраняется идея, что пища особенно восприимчива к смертельному заражению. В силезском фольклоре женщинам во время менструации запрещено сажать рассаду или работать в саду. Римский автор Плиний сообщает, что контакт менструирующей женщины с молодым вином или спелыми фруктами испортит и то, и другое. Тот же автор приводит примеры амбивалентности: «Женщина, обнажающая тело во время менструации, способна отпугнуть град, смерчи и молнии… Также, если женщина разденется во время месячных и пройдётся по полю пшеницы, гусеницы, черви, жуки и другая нечисть спадут с колосьев». Алгонкинские женщины ходят вокруг кукурузного поля по той же причине. Менструальная кровь также считается лекарством от проказы и иногда европейскими крестьянами подмешивается в кофе мужчине как любовный приворот. В русском фольклоре говорят, что она лечит бородавки и родимые пятна. Эти примеры достаточно показывают, что здесь задействован базовый принцип амбивалентной маны. Однако подавляющее большинство свидетельств доказывает, что мужчины не завидуют женской способности менструировать, а боятся её.

Пример, приведённый Хэвлоком Эллисом, показывает, что даже в конце XIX века образованные мужчины не были свободны от этого суеверия. В 1891 году британский врач Уильям Гуделл писал, что ему пришлось отбросить традицию, согласно которой женщин нельзя оперировать во время менструации. «Наши предки с незапамятных времён считали и учили, что присутствие менструирующей женщины осквернит торжественные религиозные обряды, скиснет молоко, испортит брожение в винных чанах и натворит много другой пакости». Эллис также цитирует несколько случаев, когда скрипачи были убеждены, что струны их инструментов постоянно рвались, пока их жёны были «нездоровы».

Даже Герман Плосс и Макс Бартельс в своей гинекологической и антропологической работе «Женщина», впервые опубликованной в Германии в 1905 году, писали: «Однако кажется очень сомнительным, что эти суеверия и традиции когда-либо будут искоренены. Они слишком глубоко и широко укоренились в сознании и эмоциях человечества».

Из всего этого видно, что задействованы все базовые предрасположенности к тревоге. Женщины, благодаря своей повторяющейся сверхъестественной ране, выделяются как чужаки из установленной мужской нормы. Чувствительность к контакту и заражению обостряется, а символом всего комплекса становится кровь - могущественная магическая жидкость, от которой зависит жизнь.

Однако менструация - не единственный женский процесс, окружённый предосторожностями. Беременность и роды, хотя и являются центром различных представлений, снова вызывают тревогу, связанную с кровью, нечистотой и заражением. Кроме того, появление живого существа из женского тела, несомненно, наделяет её сверхъестественными свойствами маны. В большинстве случаев женщина должна быть изолирована или же рожать в одиночестве в лесу, как это происходит у негритосов, некоторых негров восточного побережья Африки, папуасов киваи и гуана из Парагвая. Готтентоты Южной Африки, таитяне, тода из Индии и гиляки с острова Сахалин - среди тех, кто строит для этого специальные хижины или шалаши.

Несчастья, причиняемые беременностью и родами, сопоставимы с теми, что связаны с менструацией. У индейцев Коста-Рики женщина, беременная впервые, заражает всю окрестность; её винят в любой смерти, которая может произойти, и её муж обязан платить компенсацию. Мужчины банту из Кейптауна верят, что взгляд на роженицу приведёт к их гибели в бою. Некоторые бразильские индейцы уверены, что если женщина не покидает дом во время родов, оружие потеряет свою силу. Сулка с Новой Британии считают, что, кроме того, мужчины станут трусливыми, а побеги таро не прорастут. Очистительный обряд заключается в том, что жуют имбирь, сплёвывают его на веточки, которые держат в дыму огня, и повторяют определённые заклинания. Затем веточки кладут на побеги таро, на оружие, над дверями и на крыши.

Те, кто помогает роженице, также неизбежно заражаются. Гарсиласо де ла Вега, летописец древних инков, писал, что никто не должен помогать женщине при родах, и тех, кто это делает, считают ведьмами. У евреев повитуха считалась нечистой. Вся концепция «лежания в постели» - лишь недавно отвергнутая новыми медицинскими теориями, требующими, чтобы молодая мать встала и начала двигаться как можно скорее - изначально основывалась на магических предосторожностях, что ясно видно по крайне долгому периоду, в течение которого примитивные женщины находились в изоляции, а также по обрядам, проводимым для их очищения. Вот лишь несколько примеров: срок варьировался от сорока дней у суахили Африки до двух месяцев у эскимосов или двух-трёх месяцев на Таити. Знаменательно, что период был длиннее после рождения девочки в Индии, у евреев, у многих племен Новой Гвинеи, у масаи Западной Африки и у индейцев кри Северной Америки.

Примером очистительных церемоний служит омовение еврейских женщин в специальных банях, где очищались как менструирующие, так и роженицы. По окончании периода изоляции еврейская женщина была обязана послать священнику в жертву ягнёнка и голубя. Индейцы пуэбло относятся к очищению более поэтично. На пятый день после рождения ребёнка его мать торжественно омывают. Затем она идёт в свите священника встречать восход солнца, подбрасывая васильки и раздувая их по воздуху.

В соответствии с представлением о том, что исключительное наделяется маной, выкидыш, как более ненормальное явление, чем обычные роды, вызывает особую тревогу. Африканские банту считают его причиной засухи. Они также верят, что если женщина сумеет сделать аборт и хотя бы раз вступит в половую связь с мужчиной, его смерть последует неизбежно.

Приведённые примеры - лишь малая часть обширных свидетельств, демонстрирующих, что мужское отношение к женским половым функциям в основе своей тревожно; женщины, короче говоря, опасны. Табу и страх заражения, однако, не ограничиваются физическими кризисами в их жизни. Когда мы углубляемся в идеи контакта, обнаруживается множество деятельностей, требующих избегания женщин в целом.

Поскольку питание - одна из основных потребностей человека, а пища вступает в контакт с телом, неудивительно, что еда и приём пищи повсеместно связаны с магическими предосторожностями. Женщины, будучи изначально опасными, представляют психологическую проблему в отношении к пище. Мы уже упоминали пищевые табу, связанные с менструацией. Среди дописьменных народов и в древних цивилизациях правило, а не исключение, что женщины не едят вместе с мужьями. Хотя в более поздние периоды идея о том, что доминирующий мужчина должен обслуживаться первым, также входит в картину, зародыш обычая, несомненно, заключается в представлении, что женская нечистота осквернит мужскую пищу и причинит ему вред. По всей Африке мужчины и женщины едят отдельно, и то же верно для многих южноамериканских племён. В Меланезии и Полинезии соблюдается та же сегрегация. Тода, горные жители Индии, о которых уже шла речь, также соблюдают табу, как и изощрённые индусы. Если жена индуса прикоснётся к его еде, она станет непригодной для него. Та же предосторожность была широко распространена в Северной Америке. Ранний путешественник и художник Джордж Кэтлин говорил, что никогда не видел индейцев и скво [индейские женщины – Прим. пер.], едящих вместе. Генри Роу Скулкрафт, первый американский антрополог, будучи агентом среди чиппева, женился на полукровке. Хотя его жена получила образование в Англии и помогала ему собирать фольклор алгонкинов, а её смуглокожая мать предотвратила пограничный инцидент, выступая посредницей между своим народом и белыми, консерватизм матери был настолько силён, что её так и не удалось убедить есть вместе с зятем.

Две исключительно мужские деятельности - охота и война - также часто ассоциируются с избеганием женщин. Ничто не является столь близким мужской сущности, как его оружие и охотничье снаряжение. На Таити женщинам запрещено прикасаться к оружию и рыболовным снастям. В Квинсленде аборигены выбрасывают свои удочки, если женщины переступают через них, а в других местах женщине запрещено переступать через предметы, потому что при этом её половые органы проходят над ними, и таким образом они подвергаются источнику заражения. (Когда воин маори хочет впитать фаллическую магию могущественного вождя, он проползает между его ног.) Оружие индейца дакота не должно касаться женщины, и женщины сибирских охотничьих племён должны соблюдать то же табу. Если женщина прикоснётся к ассегаю зулуса, он не сможет использовать его снова. Скот у южных банту - важная форма мужского самовыражения, и в этом случае он табуирован для женщин. Если женщины прикоснутся к ним, животные заболеют. Петухи для петушиных боёв у малайцев подлежат такому же обращению. Однако это табу у банту не распространяется на девочек, ещё не достигших половой зрелости, или на старых женщин, переживших менопаузу, что окончательно доказывает: вред, по мнению банту, наносит именно женская половая мана.

Необходимость воздерживаться от половых контактов с женщинами перед охотой и войной иногда объясняют страхом ослабляющего воздействия того, что считается более слабым полом. Действительно, сами примитивные народы часто рационализируют это именно так. То, что это позднейшее добавление, видно из того, что пост часто сопровождает ритуал, связанный с охотой и войной, а пост вряд ли можно истолковать как метод сохранения сил.

Полового воздержания перед войной и охотой придерживаются по всей Полинезии и во многих частях Меланезии. Охотники за головами в Ассаме, в Индии, особенно строги в соблюдении этого табу. В одном случае жена вождя заговорила с мужем, не зная, что он возвращается с группой воинов, взявших трофейные головы. Когда она узнала, что наделала, то так расстроилась, что заболела и умерла. В Британской Колумбии и других районах Северной Америки, населённых охотничьими племенами, табу на контакт с женщинами перед охотой или боем тщательно соблюдалось. Уичоли из Мексики поступали так же и объясняли, что олень никогда не попадётся в ловушку мужчины, спавшего с женой. Он просто посмотрит на капкан, фыркнет «фу, фу» и уйдёт. По всей Африке перед войной и охотой соблюдались воздержание и избегание. Женщинам запрещалось приближаться к армии зулусов, за исключением (как в случае со скотом) старых женщин, переживших менопаузу, потому что такие женщины «стали мужчинами».

Охотничье табу может доходить до того, что бангала из экваториальной Африки воздерживаются, пока плетут сети для ловли диких свиней, а меланезийцы Торресова пролива воздерживаются от половых контактов в сезон размножения черепах (важный источник пищи), что любопытным образом противоречит принципам имитативной магии.

Самое крайнее табу действует по принципу, что, раз имя - часть личности, его использование повлияет на её благополучие. Женщины банту из Ньясаленда не произносят имён своих мужей или любых слов, которые могут быть их синонимами. Женщина варрамунга из Австралии не должна упоминать обычное имя мужчины, которое она знает, а кроме того, у него есть секретное имя, которого она даже не знает. Аналогично индусы, которых мы неоднократно упоминали как наделённых табу, не позволяют женщине произносить имя мужа. Она должна говорить о нём как о «хозяине дома» или «отце семейства», и если она увидит его имя во сне, это приведёт к его безвременной смерти.

Крошечные бушмены, один из древнейших народов, поддерживающих жизнь простейшими методами охоты и собирательства, демонстрируют почти все избегания, о которых шла речь. Мужчины и женщины сидят на разных сторонах своих примитивных укрытий из сплетённых веток или травы - если мужчина займёт место женщины, он станет импотентом. Когда мужчина отправляется охотиться на канну или жирафа, он должен избегать половых контактов, иначе яд на его стрелах потеряет силу. Бушменка рожает в тайне в кустах. Если мужчина случайно переступит это место, он потеряет способность охотиться. Миф бушменов подчёркивает отчуждение двух полов почти как принадлежность к разным племенам. В древние времена мужчины и женщины жили отдельно: первые охотились исключительно на животных, вторые вели собирательский образ жизни. Пять мужчин, отправившихся на охоту, по своей небрежности позволили погаснуть огню. Женщины, аккуратные и организованные, всегда поддерживали огонь. Мужчины, убив антилопу, отчаянно нуждались в способе её приготовить, и один из них отправился за огнём, перешёл реку и встретил женщину, собиравшую семена. Когда он попросил у неё огня, она пригласила его в женский лагерь. Пока он был там, она сказала: «Вы очень голодны. Подождите, пока я истолку эти семена, и я сварю их и дам вам». Она приготовила ему кашу. После того как он поел, он сказал: «Ну, это хорошая еда, так что я просто останусь с вами». Оставшиеся мужчины ждали и гадали. У них всё ещё была антилопа, и у них всё ещё не было огня. Второй мужчина отправился в путь, но тоже поддался искушению женской кухни и остался в лагере женщин. То же произошло с третьим. Два оставшихся мужчины очень испугались. Они подозревали, что с их товарищами случилось что-то ужасное. Они бросали гадальные кости, но предзнаменования были благоприятными. Четвёртый мужчина отправился робко, но в итоге тоже присоединился к товарищам. Последний мужчина испугался ещё сильнее, а к тому же антилопа уже протухла. Он взял лук и стрелы и убежал.

На другом конце света, среди индейцев пуэбло и зуни, мифы о появлении их предков из-под земли также делят оба пола на два лагеря, хотя в этом случае женщины изображаются менее эффективными, чем мужчины, в своих попытках достичь верхнего мира. В этих традиционных историях такие вопросы, как секс и брак, полностью игнорируются; полы рассматриваются как группы, живущие отдельно - тема, которая может отражать периодическую сегрегацию женщин.

Ранние формы религии, во всяком случае, кодифицируют мужскую тревогу, провозглашая, что женщины должны оставаться неактивными значительную часть своей жизни. Те же религиозные санкции запрещают им участвовать во многих человеческих деятельностях, частично исключая их из человеческого состояния. И все свидетельства указывают на то, что эта ситуация началась с самых простых типов групповой ассоциации, вероятно, ещё в палеолите.

Несмотря на барьеры отчуждения и страха, половой инстинкт всё же обеспечивает воспроизводство. Однако акт продолжения рода вызывает ещё один тип амбивалентности, который влияет на статус женщин и подтверждает взгляд на то, что условия развития человека как социального существа не позволяют ему когда-либо воспринимать эрос как нечто само собой разумеющееся.