Вопрос о диком ямсе: насколько хорошо независимые охотники-собиратели могли существовать в экосистеме тропического дождевого леса?
(Томас Хэдленд - Headland,Th. (1987). The Wild Yam Question: How Well Could Independent Hunter-Gatherers Live in a Tropical Rain Forest Ecosystem? - Human Ecology, Vol. 15, No. 4, pp. 463-499)
До недавнего времени обычно предполагалось, что тропические дождевые леса представляют собой биомы, богатые пищевыми ресурсами для людей, занимающихся собирательством, и что доисторические охотники-собиратели некогда обитали в подобных средах, полностью независимо от возделываемых пищевых растений. В данной статье выдвигается альтернативная гипотеза, согласно которой такие леса на самом деле бедны пищевыми ресурсами для человека. Конкретнее, дикие крахмалоносные растения, такие как ямс, были настолько немногочисленны и настолько труднодоступны, что люди, жившие собирательством, не могли существовать в таких биомах без использования возделываемых растений. Симбиотические отношения, наблюдаемые сегодня между охотниками-собирателями тропических лесов и земледельцами, не являются недавним явлением, но сформировались в глубокой древности как адаптивная стратегия успешного освоения тропического леса.
Антропологи и другие исследователи обычно описывали общества охотников-собирателей, обнаруживаемые сегодня в тропических лесах, как исконно обитавших в таких биомах, вплоть до недавнего времени изолированными и отделёнными от других народов и живших исключительно за счёт дикой пищи. Упоминаний этой «изоляционистской» точки зрения слишком много, чтобы перечислять их здесь. Одно из самых недавних упоминаний данной позиции антропологом встречается у Кэмпбелла (Campbell, 1983, pp. 32–33). Другие подобные ссылки обсуждаются далее в настоящей статье, равно как и другие работы, характеризующие охотников-собирателей как изолированных (Headland, 1986; Headland and Reid, to appear). Хотя ряд антропологов в последнее время подверг эту точку зрения критике (Bahuchet and Guillaume, 1982; Francis, Kense, and Duke, 1981; Headland, 1986; Headland and Reid, to appear; Hoffman, 1984; Rambo, 1981; Schrire, 1984; Hutterer, 1974, 1976), в литературе по-прежнему встречается то, что Барнард (Barnard, 1983) называет «руссоистским представлением о природной чистоте и культурной загрязнённости, [которое] пронизывает всю область исследований охотников-собирателей» (p. 194).
Настоящая статья выдвигает альтернативную гипотезу. Растущий объём данных свидетельствует о том, что тропические дождевые леса бедны, а не богаты пищевыми ресурсами для людей, занимающихся собирательством. Дикие крахмалистые растения, и особенно дикий ямс, могут быть слишком немногочисленны в таких биомах, чтобы поддерживать независимых охотников-собирателей без использования возделываемых растений. Доисторические охотники-собиратели либо не обитали в тропических дождевых лесах, либо жили там, ведя хозяйство, основанное на симбиотическом обмене с производителями пищи, обменивая лесные продукты на возделываемые пищевые растения. Возможно, они даже сами занимались земледелием. Когда Майерс (Myers, 1984) описывает биомы тропических лесов как «рог изобилия пищевых ресурсов» для человека (pp. 189–205), он подразумевает потенциальную переработку растений современными методами для производства продуктов питания на мировой рынок. Большая часть описываемых им пищевых ресурсов была бы непригодна для коренных обитателей леса, использующих традиционные технологии. Хотя растительная пища обильна в тропических лесах для других травоядных, особенно для других приматов, большинство этих пищевых ресурсов были недоступны для людей — либо потому что находились вне досягаемости в кронах леса, либо глубоко под землёй, либо потому что пищеварительная система человека попросту не способна была их усвоить. Чистое собирательство, без железных орудий, без земледелия и без обмена, в лучшем случае означало бы трудное и скудное существование в сомкнутых тропических лесах.
Существуют два основных класса тропических лесов: «дождевые леса» и «муссонные леса». Иногда их противопоставляют как «вечнозелёные» и «листопадные» или как «внесезонные» и «сезонные», хотя эти три пары терминов в литературе не всегда являются синонимами. Оба класса широко распространены, и в обоих встречаются различные типы ландшафта, или то, что Уитмор (Whitmore, 1975) называет «формациями». Оба класса встречаются в районах со среднегодовой температурой не менее 24 °C и практически лишённых заморозков. Однако «дождевые леса» получают больше осадков, причём распределённых более равномерно, — не менее 4000 мм в год и не менее 100 мм в любом месяце в течение двух из трёх лет. «Муссонные леса» обычно получают меньше осадков, но их определяющей характеристикой является наличие выраженного сухого сезона. Данная типологическая модель в основном следует работам Майерса (Myers, 1980, p. 11; 1984, p. 40); несколько иные определения см. в: Whitmore, 1975; Richards, 1952, 1973; Holdridge, 1967. Противопоставление «дождевого леса» и «муссонного леса» было впервые предложено Шимпером (Schimper, 1903), который также первым популяризировал термин «тропический дождевой лес». В отличие от дождевых лесов, рост растений в муссонных лесах замедляется и их листва может становиться бурой от недостатка воды в течение нескольких месяцев в году. Многие деревья теряют листву, и в сухой сезон до лесной подстилки проникает значительно больше солнечного света. Биомасса муссонных лесов составляет лишь одну пятую биомассы дождевых лесов (Myers, 1984, p. 42). Значение этого факта для экологии диких клубнеплодов станет очевидным далее.
Филиппинский архипелаг некогда был полностью покрыт сплошным лесом того или иного типа (Whitford, 1911, p. 12; Dickerson, 1928, p. 127). Западные части Филиппин в целом относятся к категории муссонных лесов, тогда как восточные районы классифицируются как дождевые леса.
В экосистеме дождевого леса вдоль восточного побережья Лусона представлены различные микроместообитания. Помимо таких недавно созданных человеком типов ландшафта, как луга, вторичные кустарниковые заросли и обрабатываемые земли, в пределах данного биома дождевого леса выделяются пять естественных типов леса: леса молаве (составляющие около 7 % площади), мшистые дубовые леса (6 % площади), пляжные леса (0,3 %), мангровые леса (0,4 %) и «диптерокарповый тропический низинный лес» (58 %). В прошлом первичный низинный диптерокарповый лес покрывал от 80 до 90 % восточного Лусона, но сегодня значительная его часть вырублена. В районе Касигуран площадью 700 км² в провинции Аурора приблизительно 58 % территории ещё занимал диптерокарповый лес в 1983 году. Первоначально большая часть этого леса была «сомкнутым» первичным лесом. Сегодня около 75 % этого низинного леса остаётся первичным (около 300 км²), однако большая его часть (около 260 км²) является теперь «частично сомкнутой». Оставшаяся площадь низинного леса (около 100 км²) представляет собой «вторичный лес». Некоторые участки или прогалины вторичного леса, вероятно, образовались естественным путём в доисторическом прошлом в результате тайфунов (см. Whitmore, 1975, p. 68; более подробное описание данного лесного биома см. в: Headland, 1986, pp. 6–8, 105–118, 454; Allen, 1985; подробнее об экосистемных изменениях там в ХХ веке см. в: Headland, 1987).
Среди этого дождевого леса рассредоточено несколько кочевых групп негритосов-охотников-собирателей, все из которых называют себя агта. Все эти группы агта поддерживают симбиотические торговые отношения с соседними земледельческими популяциями, не являющимися агта. Главной характеристикой этого симбиоза является обмен лесных продуктов со стороны агта, особенно дикого мяса, на крахмалистые пищевые продукты от земледельцев (Headland, 1975, pp. 24–25; подробнее см. в: Peterson, 1978a,b). Один из аспектов моей модели предполагает, что агта, возможно, никогда не жили в течение длительного времени в изоляции и независимости от земледельческих соседей, ведя палеолитический образ жизни. Если они когда-либо так жили, то либо они должны были практиковать какую-либо форму примитивного огородничества, либо в прошлые тысячелетия они обитали в экосистеме, отличной от дождевого леса. Их предки раннего голоцена, например, могли первоначально жить в сезонном муссонном лесу в другом месте, где для людей было возможно существование без использования возделываемых пищевых растений. А их предки плейстоценовой эпохи, возможно, благополучно жили на протяжении тысячелетий на аллювиальной равнине центрального Лусона, которая тогда представляла собой экосистему древесной саванны с крупными пасущимися млекопитающими (Verstappen, 1975; Vondra, Mathisen, Burggraf, and Kvale, 1981).
Вместе с тем моя модель доисторического межэтнического симбиоза агта простирается в прошлое лишь приблизительно до 1500 г. до н. э. Это консервативная датировка, что станет ясно, когда мы обратимся к лингвистическим данным, а также к некоторым археологическим находкам из северо-восточного Лусона.
Хотя дикое мясо и рыба временами бывают в изобилии в районах восточного Лусона, очень удалённых от мест проживания людей, дикие пищевые растения там для человека малодоступны. Хотя агта иногда добывают дикие клубнеплоды и крахмал из сердцевины дикой пальмы (Caryota cumingii), затраты труда на их получение весьма велики по сравнению с тем небольшим количеством крахмала, которое они извлекают, и эти растения не встречаются в изобилии ни в одном из пяти лесных микроместообитаний восточного Лусона. (Агта из Касигурана различают шесть видов съедобных диких клубнеплодов: Stenomeris dioscoreifolia, D. alata sp., Pueraria triloba, Pueraria phaseoloides и две разновидности Dioscorea divaricata; а Аллен (Allen, 1985) приводит семь видов, которые она зафиксировала у агта восточного Кагаяна — группы, живущей в 125 км к северу от Касигурана.) Кариота напоминает саговую пальму, но количество крахмала, получаемого с одного дерева, значительно меньше, чем с настоящей саговой пальмы. Агта также едят несколько видов диких плодов и растений, обычно в качестве перекуса, а также сердцевину или почки некоторых мелких пальм, обычно в варёном виде, особенно нескольких видов каламуса (Calamus). Они, разумеется, не могут долго обеспечивать пропитание из-за низкой калорийности, хотя среди коренных народов Филиппин они используются как пища на случай голода (Brown, 1921, p. 256). Мёд является крайне ненадёжным ресурсом, поскольку он бывает в изобилии лишь один раз в 4–6 лет, когда цветут диптерокарпы.
В конце 1985 года Кларк (Clark, in preparation) завершила шестимесячное этнографическое полевое исследование среди группы негритосов агта на восточном побережье провинции Кагаян. Заявленной целью её исследования было проживание среди агта, обитающих в отдалённом речном районе, которые имеют меньше возможностей для обмена, чем большинство групп агта. Кларк предполагала, что эти агта будут питаться дикими корнями в периоды, когда обмен невозможен. Хотя она жила среди одной из наиболее изолированных групп негритосов на Филиппинах, она обнаружила, что приблизительно 99 % их крахмалистой пищи составляли возделываемые культуры, полученные путём обмена с пришлыми на лесные, речные и морские ресурсы. Эти агта выкапывали дикий ямс трижды, но дважды это было по просьбе самой Кларк (Clark, personal correspondence).
Среди множества этнографов, описывавших агта (библиографию см. в: Griffin and Headland, 1985), нет ни одного упоминания о том, чтобы кто-либо наблюдал группу агта, живущую за счёт диких растительных пищевых ресурсов, даже в течение коротких периодов. Это относится и к опубликованным, и к неопубликованным описаниям, составленным европейцами, которые жили среди агта или путешествовали по их территориям в XVIII и XIX веках. Более того, самые ранние испанские источники о восточном побережье Лусона описывают агта XVIII века как активно торговавших с земледельческим населением и имевших собственные подсечно-огневые поля. Описания агта в XVIII и XIX веках слишком многочисленны, чтобы их цитировать. (Ссылки на эти документы и английские переводы соответствующих отрывков о торговле и земледелии агта см. в: Headland, 1986, pp. 194–226.) Это согласуется с утверждениями супругов Гриффин, которые после нескольких лет полевой работы среди агта Кагаяна предполагают, что среда обитания агта бедна растительной пищей (Estioko-Griffin, 1984, p. 211; Griffin, 1984, pp. 96, 100, 117). Они также пишут: «Дикие корни и овощи… вероятно, недоступны в количествах, достаточных для поддержания существующей плотности населения агта» (Estioko-Griffin and Griffin, 1981, p. 143).
В 1984 году агта из Касигурана употребляли тот или иной вид культурного крахмалосодержащего продукта, обычно рис, в 98 % приёмов пищи. Почти весь этот крахмал был получен путём обмена. Дикая углеводная пища употреблялась лишь в 2 % приёмов пищи за тот же период (в этих девяти случаях пищей служил дикий ямс; подробнее см. в: Headland, 1986, p. 456).
Эти данные свидетельствуют о том, что энергия, которую агта тратят на получение риса, меньше, чем потребовалось бы для выкапывания эквивалентного по питательности количества диких корней. Хотя здесь может играть роль простое вкусовое предпочтение, агта далеко не являются «зажиточными собирателями». Моё исследование бюджета времени (Headland, 1986) показывает, что здоровые мужчины агта из Касигурана работают в среднем 6 дней в неделю по 7 часов в день (Headland, 1986, p. 315), причём значительная часть этого труда приходится на работу батраками у пришлых. Здоровые женщины без грудных детей работают лишь немногим меньше, выполняя тот же тип труда. То же исследование приводит данные, свидетельствующие о том, что эти агта страдают хроническим недоеданием: ожидаемая продолжительность жизни при рождении составляет всего 21,5 года, а высокий уровень смертности превышает уровень рождаемости.
Обеспечение достаточным количеством риса для пропитания является серьёзной ежедневной проблемой для агта; если дикие крахмалистые пищевые растения доступны, почему они не выкапывают их, когда им не хватает риса или корнеплодов?
Я предполагаю, что такие дикие пищевые растения не только малодоступны сегодня в дождевых лесах Юго-Восточной Азии, но и в далёком прошлом были настолько редки и настолько трудны для добычи и переработки, особенно когда негритосы не имели железных орудий, что собиратели раннего голоцена могли вести лишь крайне маргинальное существование в таких биомах, ведя гоббсовскую борьбу за существование, против которой выступали Салинз (Sahlins, 1972) и другие. Если прото-негритосы действительно сформировались в таких биомах, им пришлось бы зависеть от ресурсов, иных, чем дикие пищевые растения. Дикое мясо, и особенно свиной жир, могло обеспечивать необходимые углеводы в определённые годы или сезоны. Либо могли существовать какие-то иные ресурсы, о которых мы не знаем, возможно, в каких-то конкретных биотопах или экотонах. Но без надёжных эмпирических данных на этот счёт или по поставленному здесь вопросу о диком ямсе мы вынуждены полагаться на те косвенные данные, которые доступны.
В неопубликованной статье Карла Хуттерера (Hutterer, 1983) было высказано предположение: «Хотя по этому поводу ещё остаются некоторые вопросы, представляется, что именно дефицит углеводов, а не белка является главным ограничивающим фактором для малочисленных популяций собирателей в дождевых лесах» (p. 179).
Это повлияло на разработку моей модели доисторического прошлого агта. Теперь я полагаю, что дефицит диких крахмалистых пищевых растений был критическим ограничивающим фактором для доисторических популяций собирателей, пытавшихся освоить среду дождевого леса.
За исключением двух кратких пилотных исследований — одного, проведённого Джеймсом Эдером, и другого, проведённого Дугласом Йеном, — а также некоторых данных Карен Эндикотт с Малайского полуострова, из Юго-Восточной Азии пока не собрано эмпирических данных, которые могли бы удовлетворительно ответить на «вопрос о диком ямсе». Этот вопрос состоит в том, существовало ли в доисторические времена достаточно диких пищевых растений, в частности диких клубнеплодов, чтобы поддерживать популяцию охотников-собирателей Юго-Восточной Азии (или Африки, или Амазонии), живущую независимо в тропическом дождевом лесу. Аргумент заключается в том, что дикие пищевые ресурсы, необходимые для удовлетворения потребностей человека в углеводах, были настолько редки или сезонны в среде дождевого леса, что не могли поддерживать популяции собирателей круглый год, если те не дополняли свой рацион частичным земледелием и/или обменом с соседними земледельцами. Даже очень низкая плотность населения не соответствовала бы этому условию, если дикие крахмалистые пищевые растения не были доступны круглый год. Как мы знаем из «закона минимума» Либиха (Liebig, 1840), не имеет значения, насколько обильна пища в течение одиннадцати месяцев года, если в двенадцатый месяц её нет.
Моя цель в настоящей статье — не ответить на этот вопрос, а лишь формально изложить гипотезу, чтобы побудить других оспорить или проверить её. Хотя я достаточно уверенно обосновываю свою позицию для лесов восточного Лусона, я лишь с неохотой предполагаю, что дефицит диких пищевых ресурсов мог быть характерен для многих других климаксных дождевых лесов мира, а возможно, и для всех таких территорий.
Разумеется, следует помнить, что в доисторические времена в восточном Лусоне, как и сегодня, вероятно, существовало разнообразие микроместообитаний. Возможно, какой-либо альтернативный источник диких крахмалистых пищевых ресурсов был доступен в достаточном количестве, чтобы поддерживать собирателей раннего голоцена в периоды, когда клубнеплоды были редки. Такие альтернативные гипотезы, как и настоящая модель, должны быть проверены дальнейшими исследованиями.
Рамбо (Rambo, 1982, p. 261) предложил рассматривать малайзийский дождевой лес как «подлинную пустыню» для групп собирателей из-за скудости съедобных диких растений и животных. Он подразумевает именно дефицит дикого ямса, а также клубнеплоды, слишком трудные для добычи, поскольку они залегают глубоко под землёй (Rambo, 1982, p. 263). Хуттерер (Hutterer, 1983) считает, что тропические дождевые леса «бедны углеводной растительной пищей для обитающих в них людей» (p. 179), поскольку потенциальные пищевые растения либо находятся вне досягаемости в кронах леса, либо ядовиты для человека, а также потому, что большинство растений дождевого леса накапливают относительно мало энергии в виде крахмала или жира в своих плодах, орехах, семенах или подземных корнях (см. также Hutterer, 1982, pp. 136–137).
Ричардс (Richards, 1973, p. 62) высказывает более общее утверждение о том, что в тропических дождевых лесах существует нехватка съедобных растений и «именно поэтому охотники-собиратели джунглей имеют очень низкую плотность населения». Шаньон (Chagnon, 1968, pp. 33, 98) мимоходом упоминает о своём впечатлении, что амазонский дождевой лес не смог бы обеспечить достаточно дикой пищи для поддержания групп людей в течение длительного времени. Совсем недавно в обзоре экологии человека Амазонии Спонсел (Sponsel, 1986) также утверждает: «Homo sapiens… испытывал бы трудности в получении достаточного количества пищи исключительно путём собирательства [в дождевом лесу Амазонии]» (p. 74).
Помимо проблемы недоступности или ядовитости дикой пищи для человека, Спонсел также указывает, что «большинство [неотропических] диких растений не окупаются с точки зрения затрат времени и энергии» (Sponsel, 1986, p. 74).
В отдельной статье Спонсел (Sponsel, in press) утверждает, что в глубинных лесах Амазонии собирательство и земледелие всегда сосуществовали как «перекрывающиеся, взаимозависимые, одновременные, равноправные и взаимодополняющие» системы. Он пишет: «Традиционные коренные народы достигают этой взаимодополняемости либо путём сочетания охоты и/или рыболовства с земледелием, либо через взаимовыгодный обмен между симбиотическими обществами» (Sponsel, in press, p. 2), где одно является земледельческим, а другое — охотничье-рыболовным. Он также отмечает, что, хотя Южная Америка была колонизирована палеоиндейцами не менее 10 000 лет назад, наиболее ранние следы присутствия человека в Амазонии датируются лишь приблизительно 3000 г. до н. э., и что самые ранние общества Амазонии, по всей видимости, практиковали некоторое земледелие наряду с собирательством, охотой и рыболовством.
Он также пишет, ссылаясь на свою полевую работу среди нескольких групп индейцев Амазонии: «Я обратил внимание на то, что в целом большинство растительных пищевых ресурсов в лесу дают лишь лёгкий перекус» (Sponsel, in press).
ДАННЫЕ, ПРОТИВОРЕЧАЩИЕ ГИПОТЕЗЕ О ДИКОМ ЯМСЕ
Существуют некоторые косвенные данные, которые, по-видимому, противоречат гипотезе о том, что в лесу недостаточно диких крахмалистых пищевых растений для поддержания групп людей. Не случайно большинство исследователей придерживаются точки зрения, которую Курси (Coursey, 1972) формулирует следующим образом: «Мы можем предположить… что дикий ямс составлял важный источник пищи для древнего человека во многих частях тропического мира» (p. 220). Хотя Курси (Coursey, 1972) признаёт, что «не хватает прямых археологических свидетельств этому» (p. 221), данное допущение, безусловно, логично, учитывая множество видов ямса, встречающихся на каждом континенте в тропиках. Данн (Dunn, 1975, p. 56) описывает малайский дождевой лес как среду с множеством видов флоры и фауны, используемых местными собирателями, включая более 2000 видов растений. И сами агта знают значительное количество диких пищевых растений: они различают и имеют названия для более чем 700 видов растений (Headland, 1983, 1985).
Эндикотт (Endicott, 1979, p. 41) привела данные, свидетельствующие об обильных сборах диких клубнеплодов негритосами батек в Западной Малайзии. Батек, по её словам, собирают в среднем 2 фунта диких клубнеплодов за час работы, или в среднем 10 фунтов за каждую собирательную экспедицию. Она утверждает, что 70 % их крахмалистой пищи составляют дикие клубнеплоды; остальные 30 % — рис, получаемый путём обмена на ротанг (Endicott, 1979, p. 54). Однако следует отметить, что батек потребляют большое количество риса, а выборка Эндикотт очень мала.
Третий массив данных, указывающих на то, что дикие клубнеплоды могут быть обильны в некоторых типах тропического леса, представлен работой Эдера (Eder, 1978). Эдер утверждает, что негритосы батак на Палаване (Филиппины) потребляли значительное количество дикого ямса в ходе его 37-дневного исследования в 1975 году. Эти батак собирали в среднем 1,85 кг/ч при сборе одного вида дикого ямса (D. hispida) и 0,52 кг/ч для второго вида (D. luzonensis). Эдер (Eder, 1978) указывает, что это включает время на дорогу и время на обработку в обоих случаях. Однако «данные были получены в течение одного месячного периода… [и] рассредоточенный характер поселений ограничивал, к сожалению, число собирательных экспедиций, которые [Эдер] мог наблюдать непосредственно» (p. 60). Эдер также упоминает, что он проводил оценку «примерной продуктивности этих видов деятельности» (Eder, 1978, курсив мой).
Здесь также необходимо отметить, что район обитания батак представляет собой сезонный муссонный лес, а не дождевой. Осадки в районе батак имеют резко выраженный сезонный характер, среднегодовое количество составляет лишь 1607 мм (Flores and Balagot, 1969, p. 181). Восточный Лусон, напротив, получает в среднем от 3618 мм/год в Касигуране (Flores and Balagot, 1969) до 7125 мм/год на восточном побережье провинции Кагаян (Estioko-Griffin, 1984, p. 60). Бёркилл (Burkill, 1951) сообщает, что D. luzonensis, один из видов, собранных батак Эдера, «не собирается в той части Лусона, где климат не прерывается сухим сезоном [т. е. в дождевых лесах], но [встречается] в изобилии… там, где в году бывает два сухих периода» (p. 325). Этот ямс не встречается в Касигуране, хотя следует отметить, что Аллен (Allen, 1958, p. 58) сообщает о находке этого вида в восточном Кагаяне. Бёркилл (Burkill, 1950) сообщает, что luzonensis «обилен там, где растёт, и поиски быстро окупаются. Выкапывать его трудно, но для многих это того стоит» (p. 326). Браун отмечает, что этот длинный тонкий ямс залегает глубоко под землёй, но менее чем на 3 м, и «редко превышает 5 см в диаметре» (1950, p. 401).
Кроме того, в период исследования Эдера 15 % суточного рациона батак поступало из их подсечно-огневых полей (Eder, 1978, p. 60), а в течение года около 50 % их суточного рациона составлял рис, покупаемый на деньги, заработанные сбором дикой древесной смолы (Eder, 1978, p. 59). Эдер оценивает, что около половины калорий батак получали из дикого ямса и половину — из риса. Однако годовое полевое исследование, проведённое другим антропологом среди той же группы в 1979 году, показало, что в тот год лишь 11 % суточного рациона батак составляла дикая растительная пища (84 % приходилось на рис) (Cadelina, 1982, p. 245).
Следует также отметить, что Эдер (Eder, 1978) изображает батак как независимых охотников-собирателей, живших исключительно собирательством в прошлом. Он, например, пишет, что они «когда-то жили в самодостаточной изоляции» (p. 55). Насколько мне известно, нет данных, подтверждающих это допущение. Также ещё предстоит доказать, что батак когда-либо «питались исключительно собранными [дикими] лесными пищевыми продуктами, в особенности диким ямсом, мёдом и мясом диких свиней» (Eder, 1978, pp. 55–56).
Оценивая этот аргумент, мы не должны упускать из виду замечание Фокса, который провёл годичное постдокторское исследование материальной культуры группы негритосов аита на Филиппинах в провинции Самбалес в 1947–1948 годах. Фокс (Fox, 1953) утверждает, что многочисленные дикие пищевые растения, которые он собрал и определил в среде обитания этих самбальских аита, свидетельствуют о том, что «пигмеи когда-то были способны жить без занятий земледелием» (p. 245). Однако есть противоречие с его утверждением двумя страницами далее, где он пишет: «Связь негритосов с возделываемыми растениями следует исчислять несколькими сотнями лет — за исключением, пожалуй, таро и ямса» (Fox, 1953, p. 247, курсив мой). Фокс, возможно, был прав, когда сказал: «Несомненно, клубни различных видов дикого ямса… были одним из важнейших источников пищи для пигмеев Пинатубо… в доисторический период» (Fox, 1953, p. 235), но я сомневаюсь, что они были важнейшим пищевым ресурсом.
Если выйти за пределы Юго-Восточной Азии, наиболее заметным исключением, противоречащим моей гипотезе, я считаю новую статью Дэвида Харриса. Харрис (Harris, 1987) пытается реконструировать способы добычи пищи аборигенного населения тропического леса на севере Австралии. Это группа, которая, по его мнению, «продолжала существовать, не затронутая европейским влиянием, до второй половины девятнадцатого века» (p. 357).
Харрис обнаружил, что в этом районе имеется много видов диких растительных пищевых ресурсов, включая горький ямс и другие клубнеплоды, и аборигены девятнадцатого века знали, как выводить из них яд вымачиванием. Однако основным продуктом питания были далеко не корни, а орехи. Харрис смог определить 11 видов деревьев, семена которых давали значительное количество крахмала, а также белков и жиров. Семь из них необходимо вымачивать, чтобы сделать их съедобными. Три из них были основными продуктами питания, и все три ядовиты.
Спорно, является ли этот район настоящим дождевым лесом (годовое количество осадков невелико, от «1500–4000 мм», а с июня по ноябрь «относительно сухо») (p. 358), и исследование Харриса представляет собой попытку реконструировать «этнографическое настоящее» того образа жизни, который он никогда не наблюдал. Тем не менее он проводил полевые работы в этом районе, его архивные источники заслуживают доверия, и его аргументация убедительна. Хотя эти аборигены девятнадцатого века, по-видимому, жили по крайней мере часть времени лишь «на опушке леса» (p. 361), возможно, именно Австралийский континент представляет наиболее заметное исключение из общей гипотезы, изложенной здесь. Если эти люди действительно не обменивались с пришлыми в первой половине прошлого века, то перед нами, возможно, случай «чистого» общества охотников-собирателей, жившего исключительно за счёт дикой пищи в тропическом лесу.
Обращаясь теперь к Амазонии, Бекеман (Beckerman, 1979) описывает широкое использование некультивируемых растительных пищевых ресурсов в этом регионе. Его статья при первом прочтении не создаёт впечатления, что леса Амазонии бедны пищевыми ресурсами. Однако его описание диких растительных пищевых ресурсов для человека «ограничивается плодами деревьев» (Beckerman, 1979, p. 540), и его главный тезис состоит в том, что такие пищевые ресурсы обеспечивают необходимый белок для индейцев Амазонии, являющихся земледельцами. Он не рассматривает вопрос о том, обеспечивают ли такие дикие плоды необходимые углеводы для собирателей, живущих исключительно за счёт дикой пищи. Фактически, таблица в его статье показывает, что обсуждаемые им дикие пищевые продукты (для которых известны данные о составе) отличаются низким содержанием углеводов.
ДАННЫЕ В ПОДДЕРЖКУ ГИПОТЕЗЫ О ДИКОМ ЯМСЕ
В этом разделе мы рассмотрим археологические данные, некоторые ботанические сведения об эволюции и экологии ямса, лингвистические данные по Лусону (и по дождевым лесам Африки) и архивные свидетельства по Лусону. Эти совокупности данных подтверждают выдвигаемый тезис.
К сожалению, археологических данных, непосредственно относящихся к настоящей гипотезе о ямсе — как подтверждающих, так и опровергающих её, — немного, хотя существуют три отчёта о раскопках в северо-восточном Лусоне, которые позволяют предположить, что негритосы агта торговали с земледельцами там во втором тысячелетии до н. э. Нет никаких эмпирических данных об использовании дикого ямса человеком доземледельческой эпохи где-либо в тропиках, хотя вполне логично предположить, что ямс был важным пищевым продуктом, если не основным продуктом питания, в конце плейстоцена. В действительности, как указывали исследователи (Alexander and Coursey, 1969, p. 405; Harris, 1972, p. 191; Flannery, 1973, p. 284; Yen, 1973, p. 73; Hutterer, 1983, pp. 190–192, 194), ни одного остатка какого-либо корнеплода — ямса или таро, возделываемого или дикого, — никогда не было обнаружено ни в каких археологических отложениях какого бы то ни было возраста. «До сих пор ни макрофоссильных остатков, ни данных пыльцевого анализа, которые свидетельствовали бы о присутствии корней в доисторическом рационе, не обнаружено» (Yen, 1977, p. 590).
Беллвуд (Bellwood, 1985), ведущий специалист по доистории Юго-Восточной Азии, придерживается мнения, что присутствие человека в экваториальных дождевых лесах в плейстоцене и раннем голоцене было минимальным (p. 161). Он предполагает, что общества охотников позднего плейстоцена, вероятно, были сосредоточены преимущественно в регионах с сезонным климатом. Он основывает эту идею на скудности археологических данных из районов дождевых лесов и на том, что большинство комплексов каменных отщепов происходит из сезонно засушливых районов Явы, Сулавеси, Малых Зондских островов и Филиппин. Однако он отмечает, что «глубинные леса Малайи были широко заселены хоабиньцами с начала голоцена» (Bellwood, 1985). Данн (Dunn, 1975) выдвигает гипотезу, что эти хоабиньские охотники-рыболовы-собиратели практиковали некоторое возделывание корнеплодов и других растений уже к 8000 г. до н. э. (p. 135) и что к 3000 г. до н. э. «корнеплоды, вероятно, уже заняли важное место в [их] системе жизнеобеспечения [неолитического населения Малайи]» (p. 136). Более того, Данн предполагает, что народы верхнего плейстоцена 20 000 лет назад в том же районе «возможно, дополняли свой рацион посредством некоторой формы зачаточного земледелия» (Dunn, 1975, p. 132).
Зауэр (Sauer, 1952) в своём классическом эссе о происхождении производства продуктов питания предложил рассматривать Юго-Восточную Азию как главный центр, где корнеплоды были впервые одомашнены рыболовами-собирателями. Его теория позже получила поддержку благодаря археологическим раскопкам Гормана (Gorman, 1969, 1971) в Пещере Духов (Спирит-Кейв) в Таиланде. Горман (Gorman, 1969) утверждает на основании косвенных данных с этого памятника, что эти хоабиньские народы находились на стадии «экономического развития, выходящей за рамки простого собирательства. В особенности бобовые указывают на очень раннее использование одомашненных растений» (p. 672). Он предполагает, что если они ели таро и ямс — а прямых свидетельств этому нет никаких, — то это были полуодомашненные разновидности, которые они пересаживали на участках возле своих жилищ. Это может относиться к периоду до 9000 г. до н. э. (Solheim, 1972), хотя более консервативная датировка — около 7000 г. до н. э. Йен (Yen, 1977) позже посетил этот памятник и отметил, что в этом районе произрастает не менее восьми «одичавших» видов ямса (p. 590). Но ботаники не смогли установить, были ли семена и растительные остатки, собранные Горманом в нижних слоях памятника, получены от одомашненных или диких растений. Более того, ни один из растительных остатков не был ямсом или каким-либо другим корнеплодом. Следует отметить, что данный район Таиланда классифицируется как полулистопадный сезонный лес, а не дождевой лес (Whitmore, 1975, pp. 159, 162–163).
Здесь мы также должны отметить вывод, прозвучавший на недавней археологической конференции, о том, что «взаимодействие между хоабиньцами-собирателями и неолитическими земледельцами было весьма вероятным в западном Таиланде» (Bayard, 1984, p. 105). Это вполне вероятно, и произведённые продукты питания, скорее всего, были важнейшим предметом обмена в таком взаимодействии.
Раскопки Гормана 1966 года в Пещере Духов выявили остатки бутылочной тыквы (лагенарии), водяного ореха, чёрного перца, огурцов, одного вида бобов и пяти видов орехов, но никаких остатков каких-либо корнеплодов. В ходе вторых раскопок 1973 года на этом памятнике, а также на двух других близлежащих пещерных памятниках, были обнаружены остатки ещё шести растений, ни одно из которых не было корнеплодом (Yen, 1977, p. 591). Солхейм утверждает, что это были возделываемые растения, но большинство археологов скептически относятся к тому, что они представляют собой истинно одомашненные формы. Археологические раскопки на других памятниках в тропической Азии также выявили остатки ряда растений, но никаких свидетельств наличия корнеплодов (см. Glover, 1977a,b, 1985; Majid, 1982; Adi, 1981; Bellwood, 1985, p. 166; см. также Dunn, 1975, pp. 126–128 — обзор археологических находок ботанических остатков в Западной Малайзии). Хотя остатки ямса, как правило, не сохраняются в археологических слоях, в отличие, скажем, от орехов, стоит отметить, что листья перца (Piper spp.) тоже не должны были сохраниться. Тем не менее остатки его листьев — распространённой приправы, которую жуют по всей Юго-Восточной Азии как часть бетелевой жвачки, — были обнаружены в Пещере Духов.
Археология северо-восточного Лусона
Наиболее ранние надёжные свидетельства присутствия людей на территории современного расселения агта получены Тиль (Thiel, 1980). Её исследование ни подтверждает, ни опровергает выдвигаемую гипотезу. Она устанавливает, что человек доземледельческой эпохи обитал в северо-восточном Лусоне в конце плейстоцена. Однако следует помнить, что этот район тогда, вероятно, ещё представлял собой экосистему древесной саванны, а не дождевого леса (Verstappen, 1975). Этот памятник находится на западном краю хребта Сьерра-Мадре, где агта живут и по сей день, и всего в 100 км к северо-северо-западу от касигуранских агта.
Самая ранняя достоверная датировка возделывания риса в северо-восточном Лусоне, в том же районе, где проводила раскопки Тиль, — 1400 г. до н. э. (Snow, Shutler, Nelson, Vogel, and Southon, 1986). Возделывание таро и ямса в том же районе почти наверняка предшествовало ему на 1000–2000 лет. Гончарные культуры в северо-восточном Лусоне датируются приблизительно 3000 г. до н. э. (Snow and Shutler, 1985). Питерсон (Peterson, 1974a,b) раскопал так называемый им «памятник раннего земледелия» (Peterson, 1974b, p. 227) в центре территории агта в Паланане, который, вероятно, был обитаем между 2500 и 1500 гг. до н. э. Это, вероятно, был памятник, не принадлежавший негритосам, поскольку в нём обнаружены ямки от столбов диаметром 40 см, два дома размером 3 × 3 м с двойными стенами, высокоразвитый керамический комплекс с большим количеством посуды, две ступки и свидетельства сбора зерна (Peterson, 1974b, pp. 131, 161–162, 225, 227). Маловероятно, что такие следы были оставлены кочевыми собирателями более 3000 лет назад. Я предполагаю, что ко второму тысячелетию до н. э. предки современных агта поддерживали интенсивные обменные отношения с этим негритосским населением в Паланане и, безусловно, с земледельцами, жившими всего в 80 км к северо-западу, которые возделывали рис в 1400 г. до н. э.
Приводимая ниже ботаническая информация служит некоторым косвенным подтверждением настоящей гипотезе. Семейство диоскорейных (Dioscoreaceae) насчитывает не менее шести родов и около 600 видов, встречающихся на каждом континенте (Burkill, 1951; Coursey, 1967). Почти все виды относятся к роду Dioscorea. Курси (Coursey, 1967) утверждает, что «съедобные виды ямса представлены в основном десятью [видами]» (pp. 2–3). Многие съедобные виды ямса являются дикими разновидностями одного из этих десяти, и все возделываемые виды ямса, за исключением D. alata и D. rotundata, имеют дикие разновидности (Coursey, 1967, pp. 7–8). Ботаники и географы сходятся в том, что виды Dioscorea эволюционировали в тропических низинах, но, вероятно, это не происходило в биомах дождевого леса. Курси (Coursey, 1967) утверждает: «Ямс, по-видимому, эволюционировал… в климате с чётко выраженными влажным и сухим сезонами» (p. 32), и «клубневое развитие съедобных видов ямса по существу является эволюционной адаптацией к продолжительному сухому сезону» (p. 71). Как пишет Харрис (Harris, 1972): «Маловероятно, что [тропические корнеплоды] возникли в районах влажного тропического вечнозелёного дождевого леса… Можно предположить, что их дикие предки были свойственны районам с выраженным сухим сезоном… Именно промежуточная тропическая зона между жаркими пустынями и влажными дождевыми лесами является наиболее подходящей для тропических низинных корнеплодов… Полулистопадные и листопадные леса являются вероятной естественной средой обитания тех корнеплодов, таких как ямс, которые имеют вьющиеся стебли, адаптированные к росту под разреженным древесным пологом» (pp. 186–187).
Ямс в целом специализирован на накоплении крахмала, адаптирован к переживанию сухих сезонов, с корнями, которые быстро достигают зрелости каждый год с началом сезона дождей. Ботаники указывают, что разновидности Dioscorea в сезонных биомах ежегодно образуют крупные съедобные клубни, которые постепенно усыхают по мере того, как растения расходуют накопленную в них энергию в течение сухого сезона. Но разновидности, произрастающие в дождевом лесу, в целом, хотя могут быть и исключения, имеют многолетние клубни, и эти клубни очень малы, поскольку им нет необходимости накапливать запасы для выживания до следующих дождей (Alexander and Coursey, 1969, pp. 406, 415, 420; Coursey, 1967, 1972, pp. 217–218; Harris, 1972, p. 186).
Бёркилл (Burkill, 1951) упоминает, что многие виды дикого ямса эволюционировали таким образом, что защищены глубоким залеганием в почве, а те, что не залегают глубоко, защищены большим количеством танина в клубнях или колючими корнями (p. 321, 1960, 1935, p. 812). Это вряд ли свидетельствует о том, что их было легко использовать собирателям каменного века. Касаясь конкретно ядовитых свойств дикого ямса, Бёркилл (Burkill, 1951) утверждает: «Многие дикие виды ямса из лесов употребляются в пищу [только] после длительного вываривания, а другие — после ночного кипячения с древесной золой для смягчения их едкости. Многие содержат достаточно танина, чтобы придавать им неприятный вкус, но это не останавливает голодающих» (p. 302). «[D. hispida, например,] основной продукт в голодные годы тропической Азии [чрезвычайно ядовита],… требует нарезки, толчения, натирания на тёрке и варки,… [после чего следует] многодневное вымачивание в воде, морской воде или воде с солью — это лучший способ [вымывания алкалоида диоскорина]» (p. 319).
Тем не менее именно дикая разновидность D. hispida, по предположению Эдера (Eder, 1978), была основным продуктом питания батак в прошлом, обеспечивая около трёх четвертей калорий из дикого ямса в 1975 году (остальное поступало из D. luzonensis) (p. 59). D. hispida возделывается в небольших масштабах земледельцами, не являющимися агта, в Касигуране, где используется на случай нехватки продовольствия. Ни информанты агта в данном исследовании, ни информанты Аллен (Allen, 1985) не указали на наличие диких разновидностей этого вида в восточном Лусоне. Эндикотт (личное сообщение) также заявил применительно к району своего исследования в Западной Малайзии, что «D. hispida настолько обильна, что, я полагаю, батек могли бы неопределённо долго жить только на этом виде. Недостаток в том, что она ядовита и требует обработки, а батек считают эту обработку крайне утомительной». В том же письме Эндикотт пишет: «Наши исследования поступления и расхода калорий в системе жизнеобеспечения батек показывают, что для батек гораздо эффективнее заниматься обменом, чем жить только за счёт диких ресурсов» (подробнее о токсичности ямса см. в: Coursey, 1967, pp. 148–149, и приведённые там ссылки; описание трудоёмкого процесса вымачивания D. hispida см. в: Brown, 1950, Vol. 1, pp. 398–400; Burkill, 1935, p. 819).
Таким образом, ботаническая информация в основном подтверждает гипотезу о том, что ямс, вероятно, не эволюционировал в дождевых лесах и большинство видов не адаптированы к произрастанию там. Те виды, которые встречаются в таких биомах сегодня, как правило, непригодны в качестве надёжного основного продукта питания для человека, поскольку растения широко рассредоточены, имеют мелкие корни, их трудно выкапывать даже железными орудиями и они часто ядовиты. Более того, как указывает Хуттерер (Hutterer, 1982): «Никто никогда не подсчитывал количество и не измерял продуктивность диких съедобных корней, встречающихся на одном гектаре сезонного дождевого леса» (p. 135). Эндикотт (Endicott, 1984, p. 51) делает аналогичное замечание. Два исключения для дождевых лесов Центральной Африки были недавно опубликованы Хладиком, Баюше, Дюкатийоном и Хладиком (Hladik, Bahuchet, Ducatillion, and Hladik, 1984), а также Хартом и Хартом (Hart and Hart, 1986). Обсуждение этого последует далее.
Весомый массив доказательств в пользу выдвигаемого тезиса даёт историко-сравнительное языкознание. Эти данные были представлены в других работах (Headland, 1986, pp. 17–19, 174–178; Headland and Reid, to appear; Reid, 1987). Филиппинские негритосы давно, где-то около середины второго тысячелетия до н. э., утратили свои исконные языки и перешли на языки своих австронезийскоязычных соседей — народа, не являвшегося негритосами, который начал мигрировать на Лусон около 3000 г. до н. э. (Bellwood, 1985, pp. 120, 232). Это могло произойти только в том случае, если эти две популяции жили в условиях интенсивного межэтнического симбиоза. Последующая дифференциация между языками негритосов и языками их ненегритосских соседей, наблюдаемая сегодня, показывает, что доисторическое взаимодействие было древним.
Лингвистические данные определяют приблизительно, когда произошёл языковой переход, но они не могут сказать нам, почему. Здесь предполагается, что логической причиной, по которой негритосы вступили в такие отношения с этими древними земледельцами, было их стремление к получению продуктов обмена, особенно углеводной пищи. Негритосы получали пищу от этих земледельцев в обмен не только на лесные продукты, но и на собственный труд, как они делают это и по сей день.
Хотя лингвистические данные не могут ничего доказать относительно доступности дикого ямса, они подтверждают мой тезис о том, что филиппинские негритосы поддерживали интенсивные межэтнические отношения с земледельцами не менее 3000 лет назад. Если гипотеза верна, мы можем предположить, что, если только они ранее не практиковали собственного земледелия, именно после установления этого симбиоза популяции негритосов получили возможность переселиться в дождевые леса.
Существует несколько архивных упоминаний, свидетельствующих о том, что негритосы агта практиковали некоторое примитивное земледелие, фактически расчищая небольшие подсечно-огневые участки в испанский период. Эти упоминания, относящиеся в основном к XVIII веку, о земледелии агта слишком многочисленны, чтобы цитировать их здесь (см. ссылки на них и их английские переводы в: Headland, 1986 и Headland and Reid, to appear; несколько примеров можно найти в: AFIO, 1745 и в: Perez, 1928, pp. 87–88, 92–93, 96). Это не может сказать нам, когда такая практика началась у этих охотников-собирателей. Вероятно, она началась задолго до прибытия испанцев. Если в районах агта были доступны достаточные дикие крахмалистые пищевые ресурсы, то можно спросить, зачем агта стали бы трудиться, разбивая огороды в 1700-х годах.
На этом этапе мы также можем спросить, насколько зависимы были агта от продовольствия, получаемого путём обмена с земледельцами, не являвшимися негритосами, в восточном Лусоне в ранний испанский период. В испанских архивах существует немало упоминаний о взаимодействии агта и земледельцев, большинство из которых указывает на интенсивный взаимовыгодный симбиоз между агта и местным земледельческим населением. Эти документы показывают, что на протяжении всего испанского периода агта постоянно обменивали лесные продукты и труд на рис, а также на табак, ножи, одежду, бусы и горшки (AFIO, 1745; Perez, 1928, pp. 87, 106; английские переводы ряда других упоминаний см. в: Headland, 1986). Если какие-либо группы агта жили независимо от земледельцев в испанский период, в документах об этом не упоминается. Если дикий ямс был легкодоступен, агта, очевидно, не использовали его в качестве основного продукта питания.
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДИКОГО ЯМСА В «ЭТНОГРАФИЧЕСКОМ НАСТОЯЩЕМ»
В этом разделе мы рассматриваем несколько исследований, в которых различные группы собирателей рассматриваются как сильно зависящие от дикой растительной пищи. Однако, подобно исследованию Харриса (Harris, 1987) об австралийских аборигенах и работе Эдера о батак, эти описания основаны на гипотетических реконструкциях «этнографического настоящего» и лишены эмпирических данных о том, насколько такие народы в действительности зависели от дикого растительного крахмала.
Примеры из Юго-Восточной Азии. Этнографы, изучавшие негритосов в начале этого века, упоминали важность диких клубнеплодов, то, что многие их виды содержали яд, и что на выведение яда тратилось немало труда (см. Garvan, 1964, pp. 55–56 о негритосах западного Лусона; Radcliffe-Brown, 1964 об андаманцах; Schebesta, 1927, pp. 84, 115–117; Evans, 1937, pp. 58–60 о негритосах Западной Малайзии). За исключением Рэдклифф-Брауна, все упоминают, что возделываемая пища также была важным ресурсом у этих негритосов.
В Юго-Восточной Азии на первый взгляд может показаться, что известный случай с тасадай на Филиппинах противоречит гипотезе о диком ямсе; однако внимательное чтение отчётов позволяет предположить иное. В раннем отчёте, основанном на двухнедельном визите в 1971 году, Фернандес и Линч (Fernandez and Lynch, 1972, p. 328) подчёркивали обилие пищи в системе жизнеобеспечения тасадай. Однако впечатление Йена (основанное на 38 днях наблюдений в 1972 году) заключалось в том, что дикая пища обеспечила бы лишь самое скудное пропитание, и то в лучшем случае, для любого народа, живущего так, как, по сообщениям, жили тасадай до 1966 года. Йен (Yen, 1976) называет рацион тасадай «бедным» (p. 169), конкретно указывая, что дикие клубнеплоды были разбросаны, имели низкую плотность, и что «если существует какая-либо сильная зависимость от клубнеплодов как пищи, площадь территории собирательства должна превышать 25 кв. км» (p. 171). Йен (Yen, 1976) утверждает, что урожай дикого ямса низок (pp. 169, 171), что крахмалистая пища в целом в дефиците (p. 174), и что в декабре тасадай говорили, что им приходится «проходить большие расстояния в поисках пищи… им приходилось идти 3 дня в дальнюю долину, где было много [ямса и кариоты]» (p. 171). Он пишет, что ямса было бы недостаточно без крахмала пальмы кариота (p. 175), который тасадай начали употреблять в пищу лишь после того, как их научил этому торговец Дафал в 1967 году. Читатель должен понимать, что пещеры тасадай располагались не в глубине изолированного леса, а всего в 3 часах ходьбы от Блита, «крупного земледельческого поселения» фермеров манобо (Yen, 1976, p. 170). Трудно понять, почему тасадай предпочли бы три дня идти в долину, чтобы выкопать несколько диких ямсов, вместо того чтобы за 3 часа дойти до деревни, где можно было достать рис. Возможно, у такого поведения была какая-то логическая причина, но, возможно, есть и доля правды в газетных сообщениях о том, что история тасадай была мистификацией (Newsweek, April 28, 1986, p. 51; Asiaweek, August 31, 1986, pp. 60–61; Anthropology Today, December, 1986, pp. 23–24).
Йен и Гутьеррес (Yen and Gutierrez, 1974) также сообщают, что ямс в районе тасадай трудно собирать «из-за глубины, на которую клубень залегает в подпочве… [он] даёт мало пищи по объёму по сравнению с количеством труда, затраченного на его выкапывание… Самый крупный экземпляр, добытый во время наших полевых работ… весил всего 1,5 кг, и на его добычу у мужчины и ожидавшей его жены ушло более 50 минут… Самый крупный найденный нами экземпляр состоял [из] трёх корней, общий вес которых не мог превышать 2 кг» (p. 105).
Здесь следует отметить, что Дентан (Dentan, 1968, p. 46) в своей «гипотетической истории» семаи (которые живут в том же общем районе, что и батак Западной Малайзии), предполагает, что в далёком прошлом они, вероятно, жили исключительно за счёт диких овощей, корней и плодов. Тем не менее, в том же абзаце он пишет: «Современные семаи редко выкапывают дикие корни, кроме как в экстренных случаях. Однако, если урожай не уродится, они знают, где найти заросли ямса, особенно гигантского ямса лакууб (Dioscorea orbiculata, D. pyriformis), клубень которого часто достигает более 6 футов в длину. У группы мужчин, вооружённых мачете и копательными палками, может уйти целый день на то, чтобы выкопать один клубень лакууб и принести его домой» (p. 47). Хотя Дентан (Dentan, 1968) об этом не упоминает, Бёркилл отмечает, что D. pyriformis «не может процветать в высоком лесу… [и что они] уходят глубоко в почву, вплоть до 2,5 м… Клубни недоступны для человека» (p. 333).
Лабанг и Медвей (Labang and Medway, 1979, p. 56) сообщают, что пенан, за которыми они наблюдали в дождевых лесах Саравака, добывали крахмал из трёх видов (диких?) пальм, но нашли и приготовили дикий ямс лишь один раз, когда их об этом попросил один из исследователей. Один из комментаторов статьи Лабанга и Медвея (Labang and Medway, 1979, p. 63), Питер Эштон, высказал мнение, что именно крахмал, а не дикое мясо, может быть фактором, ограничивающим численность пенан. Он утверждает, что эти три вида пальм не отличаются обилием и что в районе исследования существует угроза их исчезновения. Лабанг отвечает на замечание Эштона так: «Да, пальмы крайне важны и часто встречаются в недостаточном количестве» (p. 63).
Эти сообщения из Юго-Восточной Азии, хотя и не являются окончательными, всё же подтверждают гипотезу о диком ямсе. Отсутствуют какие-либо доказательства того, что ямс когда-либо служил чем-то большим, нежели экстренной пищей на случай голода, не говоря уже об основном продукте питания. Я подозреваю, что по крайней мере в некоторых этнографических отчётах, описывающих использование дикого ямса, этнографы, возможно, наблюдали выкапывание одичавшего, а не дикого ямса, скажем, на давно заброшенных подсечно-огневых полях, или выкапывание дикого ямса во вторичном лесу, а не в первичном. Лишь очень немногие западные исследователи, узкоспециализированные в тропической ботанике, такие как Йен, смогли бы распознать разницу между дикими, одичавшими и возделываемыми корнеплодами.
Примеры из Африки. В то время как количество доступных крахмалистых пищевых ресурсов для собирателей в тропических лесах Юго-Восточной Азии остаётся неопределённым, совсем недавно был представлен массив новых эмпирических этнографических данных, касающихся вопроса о диком ямсе в Центральной Африке. Харт и Харт (Hart and Hart, 1986) оспорили точку зрения, которой придерживались несколько антропологов (Turnbull, 1965; Cavalli-Sforza, 1972; Abruzzi, 1979; Tanno, 1981; Harako, 1976, 1981; Ichikawa, 1981; все цитируются в: Hart and Hart, 1986, p. 30), согласно которой пигмеи мбути жили независимо в экваториальном лесу до недавнего проникновения земледельцев-мигрантов.
Недавняя книга продолжает продвигать эту точку зрения, утверждая, что «пигмеи жили в такой среде более десяти тысяч лет» (Berry et al., 1986, p. 35). Эти авторы пишут, что «женщины [пигмеев бака] выкапывают дикий ямс в огромных количествах» (p. 12), и перечисляют семь видов дикого ямса в этом районе (p. 19). Однако они также отмечают, что «более трети их пищи составляют сельскохозяйственные продукты» (p. 16). Как и в других случаях, рассмотренных в этом разделе, их модель существования этих пигмеев за счёт дикой пищи основана не на эмпирических данных, а представляет собой описание того, как они, по их предположению, жили «в конце девятнадцатого века» (p. 8).
Супруги Харт приходят к иному выводу. Они утверждают, что в лесах Центральной Африки попросту недостаточно дикой пищи для поддержания чисто охотничье-собирательской экономики круглый год. Используя большой массив данных о диких пищевых ресурсах этого региона, они демонстрируют, что ни один из лесных плодов и семян, важных как источник калорий, не доступен в лесу Итури в течение 5 месяцев в году. Мёд также в дефиците в этот сезон. Дичь доступна круглый год, но основные объекты охоты имеют низкое содержание жира. Что касается конкретно дикого ямса, Харт и Харт (Hart and Hart, 1986) обнаружили, что он широко рассредоточен, немногочислен, имеет мелкие клубни, недоступен круглый год, труден для сбора и обработки, невкусен, и, что особенно важно, он не растёт в первичном тропическом лесу, а лишь на участках вторичного леса, ранее расчищенных подсечно-огневым земледелием. «Большинство важных видов [дикой растительной] пищи, собираемых мбути, не восстанавливаются под сомкнутым пологом леса, а приурочены скорее к более открытым местообитаниям» (p. 50). Они выдвигают гипотезу, что вечнозелёный лес Итури был «по сути необитаем вплоть до недавнего времени» (p. 51).
Тезис супругов Харт поддерживается новой статьёй Бейли и Пикока (Bailey and Peacock, in press), основанной на их полевой работе среди пигмеев эфе в Заире. Бейли также оспаривает идею о том, что пигмеи когда-либо жили в дождевом лесу бассейна Конго независимо от земледелия. Хотя Бейли и Пикок сообщают, что в лесном районе эфе существует трёхмесячный сухой сезон, они выдвигают гипотезу, что эфе не живут, не могли бы жить и никогда не жили в лесу исключительно за счёт дикой пищи более нескольких недель. Они говорят это, несмотря на то, что отмечают наличие дикого ямса в этом биоме и то, что женщины эфе иногда собирают его.
Тезис супругов Харт также подкрепляется недавним отчётом Хладика и др. (Hladik et al., 1984) о глубинных лесах Лобаи в Центральноафриканской Республике. Клубненосные растения там встречаются гораздо реже, чем на опушках леса и участках вторичной лесной поросли (97 клубненосных растений на гектар в первом случае, в отличие от 9400 растений на гектар во втором; Vincent, 1985). В качестве дополнительного подтверждения Харты цитируют Бёркилла: «Большинство заирских видов Dioscorea не проникают в густо залесённые районы. Те, что проникают… чаще всего встречаются на заброшенных огородах и во вторичном лесу» (Hart and Hart, 1986, pp. 39–40; Burkill, 1939).
Исследования супругов Харт, Бейли и Пикока, а также Хладика и др. контрастируют с аналогичным исследованием плотности клубнеплодов в саванне Танзании (Vincent, 1985). В этом районе дикие клубнеплоды являются важной частью рациона охотников-собирателей хадза. Винсент обнаружил, что клубнеплоды в этой саванне, как правило, находятся близко к поверхности, их легко добывать копательной палкой, легко чистить руками даже детям, они очень сочные и сладкие, богаты углеводами, доступны и съедобны круглый год. Что самое главное, их много. В отличие от лесного района в Лобае, Хладик и др. подсчитали, что «в 50-километровой зоне леса… было бы доступно минимум 0,5 тонны съедобных клубнеплодов, тогда как биомасса эквивалентной по размеру территории вокруг [саванны в] Манголе составила бы значительно более 2000 тонн» (Vincent, 1985, p. 143). Вопрос о том, является ли район Мангола репрезентативным для других саванн, конечно, может быть решён только дальнейшими исследованиями. Дейвис (Davies, 1967, 1968) описывает традицию изготовления орудий западноафриканским народом в позднем плейстоцене, чьи орудия были приспособлены для посадки и выкапывания корнеплодов. Исходя из этого, он предполагает, что ямс был важной пищей для древних людей на «протоземледельческой» стадии в этой части Африки. Хотя Дейвис считал, что «первобытный человек не мог [бы] выжить в экваториальном лесу» (p. 19), он предполагает, что ямс, «должно быть, был обычен в редколесьях» (p. 118). Эту идею для Африки поддерживает Курси (Coursey, 1967), а Поснански (Posnansky, 1969) предполагает, что возделывание ямса могло начаться в Западной Африке между 1500 и 2500 гг. до н. э.
Примеры из Южной Америки. Были написаны этнографии, описывающие амазонские группы собирателей, которые при первом прочтении кажутся примерами, противоречащими гипотезе о диком ямсе, поскольку эти группы предстают как изолированные охотники-собиратели, живущие независимо от возделываемой пищи или внешней торговли. Однако внимательное чтение таких отчётов и более свежие данные подтверждают эту гипотезу.
Например, Клос (Kloos, 1977) описывает акурио из Суринама как такую изолированную группу вплоть до 1968 года. Эту группу он изучал «в течение нескольких месяцев» в 1973 году, через 5 лет после их повторного открытия и через 3 года после того, как они переселились в деревни к другим индейским земледельцам. В 1973 году акурио были группой всего из 60 человек, ранее практиковавшими подсечно-огневое земледелие (pp. 14, 19), которые, по мнению Клоса, перешли к «полностью кочевому образу жизни» (p. 7) около 80 лет назад. Клос признаёт, что его реконструкция их жизни до 1968 года является лишь гипотезой (p. 19), и никаких эмпирических данных не приводится. Хотя он утверждает, что «едва понимал» их язык (p. 19), его реконструкция их «изолированного» образа жизни, по всей видимости, основывалась на воспоминаниях информантов. Клос предполагает, что они ели только дикую пищу, но утверждает, что «добывание достаточного количества пищи… требует всех их сил большую часть времени» (p. 10). Он также отмечает, что они страдали от болезней, «возможно, заразившись от посетителей» (p. 20), и что они были «знакомы с маниоком, но не в больших количествах» (p. 21). Если у них были посетители и они ели маниок, этот случай скорее подтверждает, чем опровергает гипотезу о диком ямсе. Что самое важное, Клос (Kloos, 1977) пишет: «Акурио различают шесть съедобных клубнеплодов… Большинство из них мелкие (многие не превышают размером палец), и часто день тяжёлого труда вознаграждается не более чем фунтом крошечных клубеньков» (p. 10).
Другие амазонские группы изображались как «чистые» собиратели. Но и это было поставлено под сомнение более поздними исследованиями. Например, о маку на северо-западе Амазонии «считалось, что они являются кочевыми охотниками и собирателями» (Silverwood-Cope, 1972, p. 1). Сильвервуд-Коуп конкретно заявляет, что такое представление о них «явно не основано ни на каком прямом количественном наблюдении» (p. 103). Милтон (Milton, 1984) описывает этих маку как живущих в интенсивных торговых отношениях с земледельцами тукуано и разводящих небольшие сады маниока. Она лишь однажды видела, как они ели дикую растительную пищу (p. 15), и, по её словам, «[дикие] углеводные пищевые ресурсы, по-видимому, более ограничены, чем белковые, в высокогорном лесу» (p. 18). Сильвервуд-Коуп (Silverwood-Cope, 1972), дающая самое раннее этнографическое описание этого «доселе неизвестного народа» (p. 1), также описывает их обменные отношения с земледельцами (pp. 97–104).
Аче (или гуаяки) в восточном Парагвае предстают как группа охотников-собирателей, жившая независимо от торговли и возделываемой пищи. Кластр (Clastres, 1972), первый этнограф, описавший их, говорил, что они ничего не знали о земледелии (pp. 140, 142), хотя группа, которую он изучал в 1962 году, тогда жила на плантации под защитой парагвайского фермера (p. 144). Хоукс и Хилл считают, что аче, которых они изучали в начале 1980-х годов, ранее «занимались исключительно охотой и собирательством вплоть до середины 1970-х годов» (Hill, Kaplan, Hawkes, and Hurtado, 1985, p. 30). Во время их исследования аче жили на миссии, охотились, выращивали несколько сельскохозяйственных культур и разводили скот (Hawkes, Hill, and O'Connel, 1982, p. 381).
Аче действительно были очень успешными охотниками. Если их конкретная экосистема действительно позволяла им жить независимо от земледелия (гипотеза, основанная на реконструированной модели их «этнографического настоящего»), то, возможно, это потому, что данный район не является дождевым лесом. Хилл и Хоукс (Hill and Hawkes, 1983) описывают множество микроместообитаний (pp. 140–141). Западный район нетропический, с несколькими днями заморозков каждый год. Долины покрыты травами. Дикой пищи может быть много, но Хоукс и др. (Hawkes et al., 1982, p. 384) сообщают, что аче всегда брали с собой маниок или кукурузу в свои походы за сбором пищи с миссии.
Я недоумеваю, что Хоукс недавно заявила, в полемике, в которой предполагается, что аче в недавнем прошлом занимались исключительно охотой и собирательством, что они сегодня «продолжают совершать длительные походы за сбором пищи, иногда дольше 2 недель, в окружающий лес, где они полностью обеспечивают себя охотой и собирательством таким образом, который, по их утверждениям, подобен их прежнему образу жизни, полностью посвящённому собирательству, несколько лет назад» (Hawkes, 1987, p. 350, курсив мой). Это едва ли может быть так, если, как она сообщала ранее, «большинство женщин начинали эти походы с несколькими килограммами маниока или кукурузы, и кто-нибудь всегда приносил сахар и соль» (Hawkes et al., 1982, p. 384).
Кочевые сирионо из боливийского тропического леса, часто используемые в качестве иллюстрации крайне примитивных амазонских кочевников, выращивали несколько видов культур на крошечных участках (Holmberg, 1969, pp. 67–68, 101–102). Их «выкапывание [диких] корней и растений… является почти незначительным занятием» (p. 65). Это верно, несмотря на то, что Холмберг изображает их как страдающих от хронического голода и фрустрации. Индейцы каинганг в Бразилии, группа, утратившая традиционный уклад, изученная Генри в 1930-х годах, якобы были лесными кочевниками до 1914 года, которые жили в основном охотой на мясо и мало занимались собирательством растений. Сообщается, что они ели кедровые орехи в сезон, но дикие плоды имели незначительное значение в рационе, и Генри говорит, что «никогда не слышал, чтобы каинганг использовали какие-либо [дикие] корни в пищу» (Henry, 1964, p. 161; Isaac, 1977, p. 144, курсив мой).
У нас нет сообщений о жизни индейцев ета на юге Бразилии до их первого зарегистрированного контакта с бразильским обществом в 1954 году. Козак, их этнограф, смог провести в общей сложности лишь 3 дня с этими «людьми каменного века, сохранившими традиционный уклад, в их естественной среде» в феврале 1956 года (Kozak, Baxter, Williamson, and Carneiro, 1979, pp. 362–363). Позже он также несколько раз навещал их после того, как они вышли из леса и поселились на фермах у других людей. Сообщается, что сами ета в прошлом были земледельцами (p. 357), однако Карнейро утверждает, что «когда их обнаружили… они существовали исключительно за счёт дикой пищи» (p. 355). Козак описывает их основные продукты питания до 1954 года как дикие пальмовые орехи и животных; но, опять же, эта информация была получена из интервью с информантами спустя годы.
Ни одна из групп «этнографического настоящего», рассмотренных в этом разделе, — групп, часто используемых для поддержки образа «чистых» охотников-собирателей, — не противоречит настоящей гипотезе о диком ямсе. Фактически, все они оказывают ту или иную, по крайней мере косвенную, поддержку этой гипотезе.
Насколько хорошо животный жир мог бы обеспечивать собирателей в тропиках необходимыми углеводами? Мы знаем, что животный жир может служить заменителем крахмала как источника энергии в человеческом метаболизме (Hayden, 1981, p. 395; Speth and Spielmann, 1983). Могли ли охотничьи ресурсы в тропических лесах обеспечить людей достаточным количеством липидов во времена нехватки растительных крахмалистых пищевых продуктов?
Имеется мало количественной нутрициологической информации о содержании жира в мясе дикой дичи на Лусоне. Дикая свинья (Sus barbatus), главный объект охоты для охотников агта, является «одним из немногих доступных источников жира» в дождевом лесу Лусона (Mudar, 1985, p. 69). Агта придают очень высокую ценность свиному жиру. Когда мужчина убивает свинью, главный вопрос, который задают, касается не её размера или пола, а того, «жирная ли она?» (часто она не жирная). Как отмечал Хейден (Hayden, 1981) применительно к другим обществам охотников-собирателей (p. 399), именно животный жир, а не мясо, является тем, что больше всего ценят агта.
Здесь же может возникнуть вопрос о том, является ли Sus barbatus вообще эндемиком Филиппин. Дарлингтон (Darlington, 1957; Mudar, 1985, p. 72) выдвинул предположение, что этот вид был завезён человеком на архипелаг в качестве источника пищи. Если это так, то собиратели среднего голоцена не имели бы доступа к свиному жиру в восточном Лусоне.
Если дикие свиньи обитали в восточном Лусоне в начале голоцена, возможно, временами они были достаточно многочисленны и достаточно жирны, чтобы обеспечивать доисторические группы агта липидами, достаточными для их пищевых потребностей, не нуждаясь в диких корнях или возделываемых крахмалах. Вопрос, однако, в том, были ли свиньи доступны постоянно и достаточно ли жирны постоянно. Агта из Касигурана утверждают, что плотность популяции свиней сильно колеблется, равно как и содержание в них жира. Гриффин (Griffin, 1984) также обнаружил, что это справедливо и для агта Кагаяна (p. 110).
Содержание жира у свиней (и оленей), по-видимому, не сильно колеблется в зависимости от сезонов. Скорее, наблюдается значительная разница в толщине жировой прослойки в определённые годы. Как колеблющаяся численность вплоть до почти полного исчезновения свиней в каком-либо районе, так и вариации содержания в них жира в определённые годы, «частично определяются циклическими колебаниями урожайности растительных кормов» (Griffin, 1984, p. 103). Это вызвано экологическими флуктуациями, а не сезонностью. Гриффин отметил две конкретные флуктуации. Первая — это тайфуны. Долину Касигуран, например, в среднем пересекает 0,87 тайфуна в год. Они могут происходить в любом месяце, кроме февраля и марта. Если тайфун обрушивается на район, когда цветут плодовые деревья (как это случилось, когда Гриффин был в своём районе в 1980 году), деревья лишаются цветов, что лишает свиней опавших плодов с этих деревьев позже в том же году. Гриффин отметил, насколько тощими были свиньи и олени позже в 1980 году: «Редко у добытой особи было более 2 см жира в области поясницы» (p. 110). Гриффин также отметил, что в тот год сократилась численность диких животных. Он предполагает, что это произошло потому, что некоторые животные мигрировали из этого района, а также потому, что смертность животных возросла из-за голода.
Вторая экологическая флуктуация, влияющая на доступность животного жира для агта, касается биологической особенности многих видов диптерокарповых деревьев в лесу Лусона. Мало того, что большинство видов диптерокарпов цветут одновременно, это происходит лишь примерно раз в 5 лет. В такие годы свиньи и олени жирнее и здоровее. Таким годом был 1981-й, когда весь лес восточного Кагаяна покрылся цветами. Во время этого цветения и в последующие недели плодоношения тайфунов не было. Гриффин обнаружил, что последующие добытые дикие свиньи были очень жирными, имея «от 2 до 4 см жира вплоть до начала 1982 года» (p. 111).
По крайней мере, в дождевых лесах восточного Лусона собирателям было бы трудно, если не невозможно, полностью полагаться на животный жир для обеспечения достаточным количеством липидов в своём рационе. Такой источник энергии был бы доступен в определённые годы, но были и годы, когда дичь была бы слишком тощей, чтобы обеспечить нечто большее, чем белковые потребности. Крахмалистая растительная пища, хотя и доступная, не была бы достаточно обильной, чтобы прокормить таких собирателей, когда животный жир был в дефиците. Любым собирателям, живущим в этих дождевых лесах, пришлось бы иметь хотя бы периодический доступ к возделываемой пище.
До тех пор, пока такая пища не стала доступной, в этих районах Лусона, вероятно, не было постоянно проживающих популяций людей.
Некоторые теории предыстории позднего плейстоцена Homo sapiens в тропиках Азии, и особенно протонегритосов (Solheim, 1981, p. 25), несовместимы с предложенной здесь моделью. Такие народы, вероятно, жили в древесных саваннах, а не в дождевых лесах. Уитмор (Whitmore, 1975), например, выдвигает сомнительную гипотезу о том, как «первобытные культуры» якобы адаптировались к тропикам: «На самой ранней стадии человек жил в дождевом лесу как кочевник, охотясь на животных и собирая пищевые растения… Он не предпринимал попыток земледелия. Сегодня несколько племён негроидных пигмеев по-прежнему живут так… [а именно] агта на Филиппинах… Первобытный кочевой человек оказывал на лесные экосистемы не большее влияние, чем другие животные» (p. 217).
Также вызывает сомнения утверждение о том, что древнейшие люди в Юго-Восточной Азии эволюционировали в верхнем плейстоцене, вероятно, 20 000–30 000 лет назад, в тропическом дождевом лесу Сундаланда и развили фенотипические [негритосские] особенности посредством генетической адаптации… «Селективное преимущество малого размера тела в тропическом дождевом лесу представляется очевидным из-за меньших потребностей в калориях, более эффективного охлаждения тела и относительной лёгкости передвижения в густой растительности… Некоторые группы проникли в дождевой лес и в ходе фенотипической эволюции превратились в тех, кого мы сегодня называем негритосами» (Omoto 1985, pp. 129–130).
В настоящей статье представлена гипотеза о том, что дикие углеводные пищевые продукты, и в частности дикий ямс, редки в климаксных тропических дождевых лесах, и что доисторические собиратели, пытавшиеся вести «чистое» охотничье-собирательское хозяйство, не могли выжить в таких экосистемах без какого-либо прямого или косвенного доступа к возделываемой пище. Следовательно, симбиотические отношения, наблюдаемые сегодня во всём мире между охотниками-собирателями тропических лесов и производителями пищи, не являются недавним явлением. Этот аргумент был проиллюстрирован на примере исследования негритосов агта на Филиппинах, а также данными из других регионов.
Я полностью согласен с Хартом и Хартом (Hart and Hart, 1986) в том, что, очевидно, необходимы дальнейшие исследования распространения и обилия ямса в экосистемах тропических лесов (p. 52). Если то, что они обнаружили для Центральной Африки, и то, что я наблюдал в восточном Лусоне, справедливо и для других районов мира тропических лесов, то нам, возможно, придётся пересмотреть наши взгляды на предысторию человека в тропиках.
Я хотел бы поблагодарить Генри Брэдли, Роберта Карнейро, Конни Кларк, Гарольда Конклина, Джеймса Эдера, Кирка Эндикотта, Биона Гриффина, Джанет Хедленд, Сьюзан Хокстетлер, Кэрол Маккинни, Лесли Спонсела и двух анонимных рецензентов этого журнала за их комментарии к ранним черновикам этой статьи.
Научные названия растений, используемых агта из Касигурана, упомянутых в данной работе, были определены Гермесом Гутьерресом из Национального музея Филиппин по образцам, собранным мною в полевых условиях.
Abruzzi, W. (1979). Population pressure and subsistence strategies among the Mbuti Pygmies. Human Ecology 7: 183-189.
Adi, H. (1981). The re-excavation of the Rockshelter of Gua Cha, Ulu Kelantan, West Malaysia. Unpublished Master's thesis in anthropology, Australian National University.
AFIO 89/60. (1745). Certification de Fr. Bernardo de Santa Rosa de administracion de sacramentos, 10, Marzo 1745, Catalog no. 89/60. Unpublished letter archived in the Archivo Franciscano Ibero-Oriental, Madrid.
Alexander, J., and Coursey, D. (1969). The origins of yam cultivation. In Ucko, P., and Dimbley, G. (eds.), Domestication and Exploitation of Plants and Animals. Gerald Duckworth, London, pp. 405-425.
Allen, M. (1985). The rain forest of northeast Luzon and Agta foragers. In Griffin, P. B., and Estioko-Griffin, A. (eds.), The Agta of Northeastern Luzon: Recent Studies. San Carlos Publications, Cebu City, Philippines, pp. 45-68.
Bahuchet, S., and Guillaume, H. (1982). Aka-farmer relations in the northeast Congo Basin. In Leacock, E., and Lee, R. (eds.), Politics and History in Band Societies. Cambridge University Press, Cambridge, pp. 189-211.
Bailey, R., and Peacock, N. Efe pygmies of northeast Zaire: Subsistence strategies in the Ituri Forest. In de Garine, I., and Harrison, G. (eds.), Coping with Uncertainty in the Food Supply. Oxford University Press, Oxford. In press.
Barnard, A. (1983). Contemporary hunter-gatherers: Current theoretical issues in ecology and social organization. Annual Review of Anthropology 12: 193-214.
Bayard, D. (1984). Agriculture, metallurgy, and state formation in mainland Southeast Asia. Current Anthropology 25: 103-105.
Beckerman, S. (1979). The abundance of protein in Amazonia: A reply to Gross. American Anthropologist 81: 533-560.
Bellwood, P. (1985). Prehistory of the Indo-Malaysian Archipelago. Academic Press, New York.
Berry, J., et al. (1986). On the Edge of the Forest: Cultural Adaptation and Cognitive Development in Central Africa. Swets North America, Berwyn, Illinois.
Brown, W. (1921). Wild foods of the Philippines. In Brown, W. (ed.), Minor Products of the Philippine Forests (Bulletin 22, Vol. 2). Bureau of Printing, Manila.
Brown, W. (1950). Useful Plants of the Philippines. Technical Bulletin 10, Department of Natural Resources, Bureau of Printing, Manila.
Burkill, I. (1935). A Dictionary of the Economic Products of the Malay Peninsula. Millibank, London.
Burkill, I. (1939). Notes on the genus Dioscorea in the Belgian Congo. Bulletin du Jardin Botanique de l'Etat, Bruxelles 15: 342-392.
Burkill, I. (1951). Dioscoreaceae. Flora Malesiana 4: 293-335.
Burkill, I. (1960). The organography and the evolution of the Dioscoreaceae. Journal of the Linnaean Society (Botany) 56(367): 319-412.
Cadeliiia, R. V. (1982). Batak Interhousehold Food Sharing. Unpublished Doctoral dissertation in anthropology, University of Hawaii, Manoa.
Campbell, B. (1983). Human Ecology: The Story of Our Place in Nature from Prehistory to the Present. Aldine, New York.
Cavalli-Sforza, L. (1972). Pygmies, an example of hunter-gatherers, and genetic consequences for man of domestication of plants and animals. In deGrouchy, J., Ebling, F., and Henderson, I. (eds.), Human Genetics: Proceedings of the Fourth International Congress of Human Genetics. Excerpta Medica, Amsterdam, pp. 79-95.
Chagnon, N. (1968). Yanomamo: The Fierce People. Holt, Rinehart and Winston, New York.
Clark, C. Trading Networks of the Northeastern Cagayan Agta. Unpublished Master's thesis in anthropology, University of Hawaii. In preparation.
Clastres, P. (1972). The Guayaki. In Bicchieri, M. (ed.), Hunters and Gatherers Today. Holt, Rinehart and Winston, New York, pp. 138-174.
Coursey, D. (1967). Yams: An Account of the Nature, Origins, Cultivation and Utilisation of the Useful Members of the Dioscoreaceae. Longmans, London.
Coursey, D. (1972). The civilizations of the yam: Interrelationships of man and yams in Africa and the Indo-pacific region. Archaeology and Physical Anthropology in Oceania 7: 215-233.
Darlington, P. (1957). Zoography: The Geographical Distribution of Animals. John Wiley, New York.
Davies, O. (1967). West Africa before the Europeans: Archaeology and Prehistory. Methuen, London.
Davies, O. (1968). The origins of agriculture in West Africa. Current Anthropology 9: 479-482.
Dentan, R. (1968). The Semai: A Nonviolent People of Malaya. New York: Holt, Rinehart and Winston.
Dickerson, R. (1928). Distribution of Life in the Philippines. Bureau of Printing, New York.
Dunn, F. (1975). Rain-Forest Collectors and Traders: A Study of Resource Utilization in Modern and Ancient Malaya. Monograph 5, Malaysian Branch, Royal Asiatic Society, Kuala Lumpur.
Eder, J. (1978). The caloric returns to food collecting: Disruption and change among the Batak of the Philippine tropical forest. Human Ecology 6: 55-69.
Endicott, K. (1979). Batek Negrito Sex Roles. Unpublished Master's thesis in anthropology, Australian National University.
Endicott, K. (1984). The economy of the Batek of Malaysia: Annual and historical perspectives. Research in Economic Anthropology 6: 29-52.
Estioko-Griffin, A. (1984). The Ethnography of Southeastern Cagayan Agta Hunting. Unpublished Master's thesis in anthropology, University of the Philippines.
Estioko-Griffin, A., and Griffin, P. B. (1981). Woman the hunter: The Agta. In Dahlberg, F. (ed.), Woman the Gatherer. Yale University Press, New Haven, pp. 121-149.
Evans, I. (1937). The Negritos of Malaya. Frank Cass, London.
Fernandez, C., and Lynch, S. (1972). The Tasaday: Cave-dwelling food gatherers of South Cotabato, Mindanao. Philippine Sociological Review 20: 279-330.
Flannery, K. (1973). The origins of agriculture. Annual Review of Anthropology 2: 271-310.
Flores, J., and Balagot, V. (1969). Climate of the Philippines. In Arakawa, H. (ed.), Climates of Northern and Eastern Asia. Elserver Publishing Co., Amsterdam, pp. 159-204.
Fox, R. (1953). The Pinatubo Negritos: Their Useful Plants and Material Culture. Bureau of Printing, Manila.
Francis, P., Kense, F., and Duke, P. (eds.) (1981). Networks of the Past: Regional Interaction in Archaeology. Proceedings of the Twelfth Annual Conference of the Archaeological Association of the University of Calgary, The University of Calgary, Chicago.
Garvan, J. (1964). In Hochegger, H. (ed.), The Negritos of the Philippines. Verlag Ferdinand Berger Horn, Vienna.
Glover, I. (1977a). The Hoabinhian: Hunter-gatherers or early agriculturalists in Southeast Asia? In Megaw, J. (ed.), Hunters, Gatherers, and First Farmers beyond Europe. Humanities Press, Atlantic Highlands, New Jersey, pp. 145-166.
Glover, I. (1977b). Prehistoric plant remains from Southeast Asia, with special reference to rice. South Asian Archaeology 7: 7-37.
Glover, I. (1985). Some problems relating to the domestication of rice in Asia. In Misra, V., and Bellwood, P. (eds.), Recent Advances in Indo-Pacific Prehistory. Oxford and IBH, New Delhi, pp. 265-274.
Gorman, C. (1969). Hoabinhian: A pebble-tool complex with early plant associations in Southeast Asia. Science 163: 671-673.
Gorman, C. (1971). Hoabinhian and after: Subsistence patterns in Southeast Asia during the late Pleistocene and early recent periods. World Archaeology 2: 300-320.
Griffin, P. (1984). Forager resource and land use in the humid tropics: The Agta of northeastern Luzon, the Philippines. In Schrire, C. (ed.), Past and Present in Hunter Gatherer Studies. Academic Press, Orlando, pp. 95-121.
Griffin, P., and Headland, T. (1985). A selected bibliography of the Agta Negritos of eastern Luzon, Philippines. In Griffin, P. B., and Estioko-Griffin, A. (eds.), The Agta of Northeastern Luzon: Recent Studies. San Carlos Publications, Cebu City, Philippines, pp. 166-175.
Harako, R. (1976). The Mbuti as hunters: A study of ecological anthropology of the Mbuti pygmies (I). Kyoto University African Studies 10: 37-99.
Harako, R. (1981). The cultural ecology of hunting behavior among Mbuti pygmies in the Ituri Forest, Zaire. In Harding, R., and Teleki, G. (eds.), Omnivorous Primates. Columbia University Press, New York, pp. 499-555.
Harris, D. (1972). The origins of agriculture in the tropics. American Scientist 60: 180-193.
Harris, D. (1987). Aboriginal subsistence in a tropical rain forest environment: Food procurement, cannibalism, and population regulation in northeastern Australia. In Harris, M., and Ross, E. (eds.), Food and Evolution: Toward a Theory of Human Food Habits. Temple University Press, Philadelphia.
Hart, T., and Hart, J. (1986). The ecological basis of hunter-gatherer subsistence in African rain forests: The Mbuti of Eastern Zaire. Human Ecology 14: 29-55.
Hawkes, K. (1987). How much food do foragers need? In Harris, M., and Ross, E. (eds.), Food and Evolution: Toward a Theory of Human Food Habits. Temple University Press, Philadelphia, pp. 341-355.
Hawkes, K., Hill, K., and O'Connell, J. (1982). Why hunters gather: Optimal foraging and the Ache of eastern Paraguay. American Ethnologist 9: 379-398.
Hayden, B. (1981). Subsistence and ecological adaptations of modern hunter/gatherers. In Harding, R., and Teleki, G. (eds.), Omnivorous Primates: Gathering and Hunting in Human Evolution. Columbia University Press, New York, pp. 344-421.
Headland, T. (1975). The Casiguran [Agta] Dumagats today and in 1936. Philippine Quarterly of Culture and Society 3: 245-257.
Headland, T. (1983). An ethnobotanical anomaly: The dearth of binomial specifics in a folk taxonomy of a Negrito hunter-gatherer society in the Philippines. Journal of Ethnobiology 3: 109-120.
Headland, T. (1985). Comment on mode of subsistence and folk biological taxonomy. Current Anthropology 26: 57-58.
Headland, T. (1986). Why foragers do not become farmers: A historical study of a changing ecosystem and its effect on a Negrito hunter-gatherer group in the Philippines. University Microfilms International, Ann Arbor.
Headland, T. (1987). Ecosystemic change in a Philippine tropical rainforest and its effect on a Negrito foraging society. Paper read at the Conference in World Environmental History, Duke University, April 30-May 2.
Headland, T., and Reid, L. Hunter-gatherers and their relationships to agriculturalists from prehistory to the present. To appear.
Henry, J. (1964). Jungle People: A Kaingang Tribe of the Highlands of Brazil. Random House (Vintage), New York.
Hill, K., and Hawkes K. (1983). Neotropical hunting among the Ache of eastern Paraguay. In Hames, R., and Vickers, W. (eds.), Adaptive Responses of Native Amazonians. Academic Press, New York, pp. 139-188.
Hill, K., Kaplan, H., Hawkes, K., and Hurtado, A. (1985). Men's time allocation to subsistence work among the Ache of eastern Paraguay. Human Ecology 13: 29-47.
Hladik, A., Bahuchet, S., Ducatillion, C., and Hladik, C. (1984). Les plantes a tubercule de la foret dense d'Afrique centrale. Le Terre et la Vie 39: 249-290.
Hoffman, C. (1984). Punan foragers in the trading networks of Southeast Asia. In Schrire, C. (ed.), Past and Present in Hunter Gatherer Studies. Academic Press, Orlando, pp. 123-149.
Holdridge, C. (1967). Life Zone Ecology. Tropical Science Center, San Jose, Costa Rica.
Holmberg, A. (1969). Nomads of the Long Bow: The Siriono of Eastern Bolivia. Natural History Press, Garden City, New York.
Hutterer, K. (1974). The evolution of Philippine lowland societies. Mankind 9: 287-299.
Hutterer, K. (1976). An evolutionary approach to the Southeast Asian cultural sequence. Current Anthropology 17: 221-242.
Hutterer, K. (1982). Interaction between tropical ecosystems and human foragers: Some general considerations. Working paper, Environment and Policy Institute, East-West Center, Honolulu.
Hutterer, K. (1983). The natural and cultural history of Southeast Asian agriculture: Ecological and evolutionary considerations. Anthropos 78: 169-212.
Ichikawa, M. (1981). Ecological and sociological importance of honey to the Mbuti net hunters, Eastern Zaire. African Studies Monographs (Kyoto) 1: 55-68.
Isaac, B. (1977). The Siriono of Eastern Bolivia: A reexamination. Human Ecology 5: 137-154.
Kloos, P. (1977). The Akuriyo of Surinam: A case of emergence from isolation. IWGIA Document No. 27, International Work Group for Indigenous Affairs, Copenhagen.
Kozak, V., Baxter, D., Williamson, L., and Carneiro, R. (1979). The Heta Indians: Fish in a Dry Pond (Vol. 55, Part 6). Anthropological Papers of the American Museum of Natural History, New York.
Labang, D., and Medway, L. (1979). Preliminary assessments of the diversity and density of wild mammals, man and birds in alluvial forest in the Gunong Mulu National Park, Sarawak. In Marshall, A. (ed.), The Abundance of Animals in Malaysian Rain Forests. Department of Geography, University of Hull, and Institute of Southeast Asian Biology, University of Aberdeen, Aberdeen, pp. 53-66.
Liebig, J. (1840). Chemistry in Its Application to Agriculture and Physiology. Taylor and Walton, London.
Majid, Z. (1982). The West Mouth, Niah, in the Prehistory of Southeast Asia. Sarawak Museum Journal, Publication 31.
Milton, K. (1984). Protein and carbohydrate resources of the Maku Indians of Northwestern Amazonia. American Anthropologist 86: 7-27.
Mudar, K. (1985). Bearded pigs and beardless men: Predator-prey relationships between pigs and Agta in northeastern Luzon. In Griffin, P. B., and Estioko-Griffin, A. (eds.), The Agta of Northeastern Luzon: Recent Studies. San Carlos Publications, Cebu City, Philippines, pp. 69-84.
Myers, N. (1980). Conversion of Tropical Moist Forest. National Academy of Sciences, Washington, D.C.
Myers, N. (1984). The Primary Source: Tropical Forests and Our Future. W. W. Norton, New York.
Omoto, K. (1985). The Negritos: Genetic origins and microevolution. In Kirk, R., and Szathmary, E. (eds.), Out of Asia: Peopling the Americas and the Pacific. The Journal of Pacific History, Canberra, pp. 123-131.
Perez, P. (1928). Los Aetas y Ilongotes de Filipinas. Archivo Ibero Americano 15: 71-106.
Peterson, J. (1978a). The Ecology of Social Boundaries: Agta Foragers of the Philippines. University of Illinois Press, Urbana.
Peterson, J. (1978b). Hunter-gatherer/farmer exchange. American Anthropologist 80: 335-351.
Peterson, W. (1974a). Summary report of two archaeological sites from northeastern Luzon. Archaeology and Physical Anthropology in Oceania 9: 26-35.
Peterson, W. (1974b). Anomalous archaeology sites of northern Luzon and models of Southeast Asian prehistory. Unpublished Ph.D. dissertation in anthropology. University of Hawaii, Honolulu.
Posnansky, M. (1969). Yams and the origins of West African agriculture. Odu 1: 101-107.
Radcliffe-Brown, A. (1964). The Andaman Islanders. Free Press of Glencoe, New York.
Rambo, A. (1981). Review of Dunn 1975. Asian Perspectives 24(1): 139-140.
Rambo, A. (1982). Orang Asli adaptive strategies: Implications for Malaysian natural resource development planning. In MacAndrews, C., and Chia, L-S. (eds.), Too Rapid Rural Development: Perceptions and Perspectives from Southeast Asia. Ohio University Press, Athens, pp. 251-299.
Reid, L. (1987). The early switch hypothesis: Linguistic evidence for contact between Negritos and Austronesians. Man and Culture in Oceania 3: 41-59.
Richards, P. (1952). The Tropical Rain Forest. Cambridge University Press, Cambridge.
Richards, P. (1973). The tropical rainforest. Scientific American 229(6): 58-67.
Sahlins, M. (1972). Stone Age Economics. Aldine, New York.
Sauer, C. (1952). Agricultural Origins and Dispersals. M.I.T. Press, Cambridge.
Schebesta, P. (1927). Among the Forest Dwarfs of Malaya. Hutchinson, London.
Schimper, A. (1903). Plant-Geography upon a Physiological Basis. Oxford University Press, Oxford.
Schrire, C. (1984). Wild surmises on savage thoughts. In Schrire, C. (ed.), Past and Present in Hunter Gatherer Studies. Academic Press, Orlando, pp. 1-25.
Silverwood-Cope, P. (1972). A contribution to ethnography of the Colombian Maku. Unpublished Doctoral dissertation in anthropology, University of Cambridge.
Snow, B., and Shutler, R., Jr. (1985). The Archaeology of Fuga Moro Island: New Approaches for the Isolation and Explanation of Diagnostic Ceramic Assemblages in Northern Luzon, Philippines. San Carlos Publication, Cebu City, Philippines.
Snow, B., Shutler, R., Jr., Nelson, D., Vogel, J., and Southon, J. (1986). Evidence of early rice cultivation in the Philippines. Philippine Quarterly of Culture and Society 14: 3-11.
Solheim, W. (1972). An earlier agricultural revolution. Scientific American 226(4): 34-41.
Solheim, W. (1981). Philippine prehistory. In Card, G. (ed.), The People and Art of the Philippines. Museum of Cultural History, Los Angeles, pp. 17-83.
Speth, J., and Spielmann, K. (1983). Energy source, protein metabolism, and hunter-gatherer subsistence strategies. Journal of Anthropological Archaeology 2: 1-31.
Sponsel, L. (1986). Amazon ecology and adaptation. Annual Reviews of Anthropology 15: 67-97.
Sponsel, L. Farming and foraging: A necessary complementarity in Amazonia? In Kent, S. (ed.), Farmers as Hunters: The Implications of Sedentism. Cambridge University Press, Cambridge. In press.
Tanno, T. (1981). Plant utilization of the Mbuti pygmies. Kyoto University African Study Monographs 1: 1-53.
Thiel, B. (1980). Excavations in the Pinacanauan valley, northern Luzon. Bulletin of the Indo-Pacific Prehistory Association 2: 40-48.
Turnbull, C. (1965). Wayward Servants: The Two Worlds of the African Pygmies. Natural History Press, Garden City, New York.
Verstappen, H. (1975). On paleo-climates and landform development in Malaysia. Modern Quaternary Research in Southeast Asia 1: 3-35.
Vincent, A. (1985). Plant foods in savanna environments: A preliminary report of tubers eaten by the Hadza of northern Tanzania. World Archaeology 17: 131-148.
Vondra, C., Mathisen, M., Burggraf, D., and Kvale, E. (1981). Plio-Pleistocene geology of northern Luzon, Philippines. In Rapp, G., and Vondra, C. (eds.), Hominid Sites: Their Geologic Settings. Westview Press, Boulder, pp. 225-310.
Whitford, H. (1911). The Forests of the Philippines. Part I. Forest Types and Products. Bureau of Forestry, Manila.
Whitmore, T. (1975). Tropical Rain Forests of the Far East. Clarendon Press, Oxford.
Yen, D. (1973). The origins of Oceanic agriculture. Archaeology and Physical Anthropology in Oceania 8: 68-85.
Yen, D. (1976). The ethnobotany of the Tasaday: III. Notes on the subsistence system. In Yen, D., and Nance, J. (eds.), Further Studies on the Tasaday. Panamin Foundation, Makati, Philippines, pp. 159-183.
Yen, D. (1977). Hoabinhian horticulture: The evidence and questions from northwest Thailand. In Allen, J., Golson, J., and Jones, R. (eds.), Sunda and Sahel. Academic Press, New York, pp. 567-599.
Yen, D., and Gutierrez, H. (1974). The ethnobotany of the Tasaday: The useful plants. The Philippine Journal of Science 103: 97-139.