Проверка охотничьей гипотезы: обзор данных о хадза
(Хоукс, О'Коннелл, Блёртон-Джонс (2025) - O'Connell JF, Hawkes K, Jones NB. (2025). Targeting the Hunting Hypothesis: Review of Evidence From the Hadza. Evol Anthropol. 2025 Jun;34(2):e70002)
Джеймс Ф. О’Коннелл¹, Кристен Хоукс¹, Николас Блёртон Джонс²
¹Кафедра антропологии, Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, США
²Кафедры антропологии и психиатрии, Высшая школа образования и информационных исследований, Солт-Лейк-Сити, Юта, США
Аннотация
Охотничья гипотеза утверждает, что при дележе добытого мяса крупной дичи мужчины древних людей отдавали предпочтение своим жёнам и детям, что, как считается, привело к возникновению нуклеарных семей и связанных с этим изменений в жизненном цикле. Данные о хадза - охотниках-собирателях из Восточной Африки, живущих в среде, схожей с той, в которой эволюционировал род Homo, - опровергают ключевые элементы этой идеи. Альтернативная модель, гипотеза бабушки, предполагает, что в процессе формирования социальных единиц, подобных нуклеарным семьям, сыграло роль добывание пищи и её делёж пожилыми женщинами, что и привело к изменениям в жизненном цикле, способствовавшим охране близких особей – это было достигнуто без участия какого-либо обеспечения со стороны отцов. В статье рассматриваются и оцениваются соответствующие данные и теории.
Эволюция рода Homo часто связывается с появлением нуклеарных семей как единиц общего экономического и репродуктивного интереса [1–4]. Согласно широко распространённой охотничьей гипотезе, ранние женщины-Homo добывали растительную пищу, чтобы поддерживать себя и покрывать затраты на вынашивание и вскармливание младенцев, как это делали их предки - самки гомининов. В то же время самцы, под влиянием климатических и экологических изменений, начали выступать в роли отцов-добытчиков путём охоты на крупную дичь и агрессивное падальничество (борьба с хищниками за право обладание тушой), что не имело прецедентов в истории гомининов. В результате сформировались нуклеарные семьи, состоящие из взрослого мужчины и женщины и их детей, с относительно эксклюзивной парной связью между взрослыми и сексуальным разделением труда в обеспечении пропитания и уходе за детьми. Эти семьи рассматриваются как фундаментальная социальная единица человека. Другие характеристики человеческой линии - отсроченная зрелость, увеличенная продолжительность жизни, высокая фертильность, одновременное наличие нескольких маленьких иждивенцев, увеличенный размер мозга и большая зависимость от усвоенного поведения - считаются дальнейшими продуктами этих изменений.
Женская часть этой модели основана на наблюдениях за современными приматами, включая охотников-собирателей. Предполагается, что это было характерно и для предшествующих человеку гомининов, хотя прямых доказательств этому нет. Мужская часть модели опирается на археологические свидетельства добычи крупных копытных гомининами, которые начали появляться примерно одновременно с самыми ранними ископаемыми свидетельствами существования Homo (2,8–2,0 млн лет назад), а также на идею о том, что нуклеарные семьи и отцовское обеспечение типичны для современных охотников-собирателей [5–7]. Однако этнографические данные неоднозначны: вклад отцов в пищевое благополучие своих детей значителен среди одних современных популяций, но не среди других (например, [8–11]).
Учитывая эту неоднозначность, возникает несколько вопросов: почему предполагается, что археологические свидетельства охоты на крупную дичь представляют собой именно отцовское обеспечение, а не какую-то иную практику? Почему верно считать, будто именно охота на крупную дичь была катализатором ранней человеческой эволюции, а не продукты какого-то другого процесса? Что означают ответы на эти вопросы для идеи о том, будто традиционно определяемые нуклеарные семьи эволюционировали как фундаментальные единицы человеческой социальной жизни?
Хадза из Восточной Африки дают важный взгляд на эти вопросы. Они живут в регионе, который предоставил самые ранние ископаемые свидетельства существования рода Homo. Их родина долгое время включала значительные территории, свободные от сельского хозяйства, где дикая растительная пища и крупная дичь были обильны вплоть до недавнего времени. Мужчины хадза идентифицируют себя как охотников на крупную дичь и были признаны таковыми внешними наблюдателями с момента первого контакта с европейцами более века назад [12–14]. Если какие-либо современные популяции охотников-собирателей поддерживают модель отцовского обеспечения, то хадза должны быть среди них. Однако подробные описания их практик добычи и дележа еды не подтверждают эту модель. Некоторые мужчины хадза часто охотятся на крупную дичь, другие - нет. Даже самые активные в этой области не добывают крупных животных регулярно, например, еженедельно, что необходимо для эффективного обеспечения семьи. Более того, когда охотники добиваются успеха, мясо и костный мозг распределяются широко внутри и между базовыми лагерями, без явных доказательств особой доли для их собственных семей. Хотя большинство описаний за последние полвека подтверждают эти обобщения, некоторые из самых последних исследований не согласны с ними, утверждая, что мужчины хадза действительно занимаются отцовским обеспечением. В чём разница между этими описаниями и какие у этого последствия?
В данной статье мы рассматриваем данные о добыче и дележе пищи мужчинами хадза за два временных периода: 1958–1990 и 1995–2013 годы, уделяя особое внимание протоколам сбора данных, выбору ресурсов, моделям потребления и дележу с членами семьи и другими. Мы выявляем различия в выборе добычи и в моделях дележа между этими двумя периодами, показывая, что они отражают резкое сокращение численности крупной дичи. Ни в одном из этих случаев отцовское обеспечение не имеет убедительных подтверждений. Затем мы кратко ссылаемся на альтернативную модель эволюции жизненного цикла человека, разработанную подробно в других источниках, которая в сочетании с данными о популяциях крупных животных в то время, когда эволюционировал ранний Homo, поддерживает идею о том, что именно охрана партнёра, а не отцовское обеспечение, привела к возникновению социальных единиц, напоминающих нуклеарные семьи.
Хадза - это популяция численностью около 800–1000 человек, ведущих централизованный (оседлый/полуоседлый) образ жизни охотников-собирателей, проживающая вблизи озера Эяси в северной Танзании [15, 16]. Они определяются как группа на основе общего языка — хадзане. На момент первых контактов с европейцами [13] они, по-видимому, занимали территорию площадью 2500 км² к югу и востоку от озера, где проживали почти исключительно они (Рисунок 1). Небольшая их часть была обнаружена к северу от озера в районе Дундуйя, недалеко от того места, где сейчас находится охотничий заповедник Масва. Ни одна из этих групп никогда не была и не является изолированной. На протяжении веков они взаимодействовали с окружающими скотоводческими и земледельческими народами ([16]: 42–63, SI 3.5).
До недавнего времени большинство хадза жили в кратковременных базовых лагерях, населённых 25–75 индивидами, включая нуклеарные семьи, одиноких взрослых и подростков. Женщины и дети собирали фрукты и геофиты (растения с подземными запасающими органами – типа корневищ или клубней). Мужчины, вооружённые луками, стрелами и небольшими топорами, охотились на крупную дичь и собирали мёд пчёл Apis mellifera. Они часто встречали мелкую дичь, легко ловили некоторую из них, но обычно не преследовали её усердно. Они ели фрукты и немного мёда безжальных пчел, чтобы утолить голод, но геофиты в целом игнорировали.
С 1960-х годов хадза в Манголе и Сипонге были вынуждены отказаться от большей части своего традиционного образа жизни из-за изменений среды обитания, связанных с развитием коммерческого сельского хозяйства, вырубкой лесов для производства древесного угля и распространением фермеров ираку и пастухов датога. Повторяющиеся попытки танзанийского правительства заставить хадза осесть как фермеров также сыграли свою роль. Тем не менее они продолжают существовать в количестве нескольких сотен как полноценные охотники-собиратели в Тли’ика и Хан!аби, несмотря на продолжающиеся вторжения датога, увеличение торговли мясом диких животных, ограничивающее успех охоты мужчин, и растущее присутствие туристов [15, 16].
3. Источники информации о добыче и дележе пищи мужчинами хадза
Мы рассматриваем три источника:
Джеймс Вудбёрн [14, 17] работал к югу от озера Эяси с 1958 по 1961 год, когда большая часть этой территории не была напрямую затронута фермерством или скотоводством. Саванный лес был нетронутым; крупная дичь была обильна. Исследования Вудбёрна были сосредоточены на социальной организации, чему способствовало его свободное владение языком хадзане. Он собирал количественные данные о практиках обеспечения пропитанием, но никогда не публиковал их. Его качественные наблюдения по этой теме тем не менее полезны.
Группа из Юты/УКЛА (Блёртон-Джонс, Хоукс и О’Коннелл) собрала количественные данные о антропометрии, демографии, распределении времени, выборе добычи, обработке и дележе пищи хадза. Демографические данные были собраны со всех частей территории хадза в 1982–2000 годах [16]; информация по другим темам собиралась в основном в Тли’ика и Хан!аби в 1985–1990 годах (таблица 1; см. [28] для обзора).
Фрэнк Марлоу и его коллеги (1995–2013) реализовали более масштабный проект: больше людей проводили полевые работы в течение более длительных периодов времени, собирая информацию по более широкому кругу тем. Здесь мы рассматриваем только их работу по добыче и дележу пищи мужчинами (таблица 1; см. [15] для частичного обзора). Записанные данные аналогичны тем, что были собраны группой Юты/УКЛА.
Таблица 1. Основные источники количественной информации о распределении времени, выборе добычи, обработке и дележе пищи мужчинами хадза, Тли’ика/Хан!аби, 1985–2013.
· Двести пятьдесят шесть дней наблюдений в восьми базовых лагерях хадза, включая «мгновенные» сканирования (n=1700) активности в лагере в светлое время суток, с записями о местоположении каждого присутствующего человека в момент наблюдения и видах деятельности, которыми он был занят [18].
· Семьдесят три сопровождения (570 ч) пятнадцати фокальных мужчин вне лагеря, днём или ночью, с записями о встреченных ресурсах, взятых количествах и о том, потреблялись ли они по мере добычи или доставлялись в лагерь [19].
· Комбинация вышеперечисленного, подкреплённая итогами деятельности за день по каждому жителю лагеря, привела к накоплению около 50 000 индивидуальных наблюдений по 90 хадза и составлению 245 бюджетов времени для жителей лагеря, в лагере и вне его, организованных по видам деятельности, возрасту и полу [18].
· Наблюдения за обработкой на месте убоя, потреблением и последующей транспортировкой частей к базе для 54 крупных животных, добытых охотой или собиранием падали [20, 21]. Фиксировались личности и деятельность всех участвовавших хадза.
· Записи о первоначальном внутрилагерном распределении мясных долей от 20 туш крупных животных между всеми присутствовавшими нуклеарными семейными домохозяйствами [29].
· Наблюдения за семью охотниками в течение 102 человеко-дней (включая 28 дней сопровождения), которым было поручено брать всех мелких животных, которых они видели во время вылазок вне лагеря, с целью установить максимально возможные темпы добычи для этой категории добычи [21].
· Сто восемнадцать сопровождений 146 фокальных мужчин, базировавшихся в 29 лагерях во всех частях страны хадза, 2001–13 гг. [23]; дополнительные данные по подвыборке из 40 сопровождений, 2006–13 гг., включая 33 в Тли'ика/Хан!аби, семь в Мангола [24, 25]. Фиксировались веса, виды добычи и то, потреблялась ли добыча на месте или доставлялась на базу.
· Пища, доставленная в базовые лагеря в течение 1496 человеко-дней в Тли'ика/Хан!аби. Семнадцать случаев с 1371 кг крупной дичи, 142 случая с 185 кг мелкой дичи, 401 случай с 348 кг мёда, 146 случаев с 345 кг фруктов ([26]: ESM Table S1).
· Из того же набора данных: веса ресурсов, распределённых по всем типам домохозяйств: 312 долей — 36 для крупной дичи, 54 для мелкой, 101 для мёда, 21 для фруктов, по одной для пчелиного расплода и клубня. Сообщается, что все, кроме крупной дичи, попали в домохозяйства мужчин, ответственных за добычу ресурса.
· Веса и съедобные части всей пищи, доставленной в пять базовых лагерей в течение девяти месяцев, 1995–1996 гг. [27].
4. Время поиска пищи, состав групп, встречи с ресурсами и их добыча
1958–1961. Вудбёрн сообщает, что охотники обычно действовали в одиночку. Он упоминает тот же общий набор ресурсов, с которыми сталкивались и которых преследовали, что и две другие исследовательские группы (см. ниже), но не даёт подробностей. Одно важное наблюдение стоит отметить:
«Охота на крупную дичь, даже опытным охотником... всегда непредсказуема.... Возможно, до половины взрослых мужчин не убивают ни одного крупного животного за год... Есть мужчины, которые за всю свою взрослую жизнь едва ли убили хоть одно крупное животное» ([1968: 53–54]).
1985–1990. Наблюдения в лагерях, проведённые Хоукс и О’Коннеллом, показывают, что мужчины в среднем проводили около 4 часов в день вне базовых лагерей, в основном добывая пищу и навещая другие лагеря [18]. Данные с фокусированных наблюдений, большинство из которых проводились за более активными охотниками, дают дополнительные подробности ([19], Дополнительные материалы, таблицы S1–S2). Их можно обобщить в два полусезонных набора: поздний сухой сезон (ПСС, июль–октябрь, 33 наблюдения, 278 часов) и влажный/ранний сухой сезон (ВРСС, ноябрь–июнь, 40 наблюдений, 292 часа), каждый из которых определён моделями деятельности мужчин вне лагеря. На рисунке 2 показан состав фокус-групп; на рисунке 3 - цели этих групп. В таблице 2 показано количество встреч с добычей, преследований и добывания, а также время, затраченное на преследование.
Большинство наблюдений в ПСС включали мужчин, работающих в одиночку или с 1–2 другими мужчинами или подростками. Основные цели (85% времени наблюдений в ПСС) были связаны с крупной дичью, включая поиск, засаду, преследование раненой добычи или извлечение туш. Всего было встречено 176 крупных животных (78% импал и зебр), 36 из них подверглись преследованию в течение 27 часов. Было добыто четыре животных, что составило около 700 кг съедобного веса, почти всё из которого было перенесено в лагерь. Мёд безжальных пчёл был важной вторичной целью, при встрече всегда добываемой. Количества обычно были небольшими (<100 г на улей).
Наблюдения в ВРСС включали более крупные и разнообразные группы, хотя мужчины всё ещё действовали в одиночку или с другими мужчинами или подростками в 45% вылазок. Мед пчел Apis mellifera был основной целью в 21 случае наблюдения и вторичной целью еще в восьми (134 встречи и преследования за 70 часов). Остальную часть общего количества встреч, показанного в Таблице 2, составил мед безжальных пчел. 106 ульев Apis дали примерно 326 кг меда, остальные были пустыми. Крупный зверь был важной целью (222 встречи, 76% из которых пришлось на жирафов и импал, 33 случая преследования, 18 часов), но была добыта только одна туша и небольшие части другой - сильно разложившейся туши молодого слона (всего 215 кг съедобного мяса).
Мелкая дичь встречалась часто в обоих сезонах, чаще, чем показывают данные в таблице 2 (Дж.О’К., который записывал наблюдения, почти наверняка не отмечал всю мелкую дичь, которую видели мужчины из фокус-групп). Скорость добычи на день наблюдения в ВРСС составляла около четверти от той, что была зафиксирована в эксперименте в начале влажного сезона 1990 года, где охотников просили брать всю мелкую дичь, которую они могли найти на той же территории, что и в выборке наблюдений 1985–1986 годов ([22]: 246). Это позволяет предположить, что мужчины в той выборке либо видели меньше мелкой дичи, либо, что более вероятно, игнорировали большинство из той, которую встречали. Ягоды всегда собирались в небольших количествах при встрече и съедались сразу. Баобаб и геофиты, вероятно, встречались чаще, чем указано, и, за исключением двух случаев (один с геофитами, другой - с баобабом), обрабатывались исключительно женщинами.
2001–2013. В наборе данных Бербеск и др. (таблица 1) преобладают наблюдения за отдельными индивидами: 105 вылазок из 118 (89%). Подвыборка Вуда/Марлоу (2006–2013) аналогична, почти все – из одного мужчины. В нашей выборке только 18 из 73 наблюдений (25%) были из мужчин, действовавших в одиночку.
Набор ресурсов, с которыми встречались и добывали в выборке Вуда/Марлоу, похож на наш, но отличается в деталях (таблица 3). Наибольшее сходство наблюдается в отношении мёда пчёл Apis, плодов баобаба и геофитов. Ульи Apis давали мёд почти при каждой встрече в обоих наборах данных. Количество обследованных ульев в час наблюдения также было схожим: примерно один каждые 5 часов в обоих случаях. Геофиты добывали только в четверти случаев встреч в нашем наборе данных (и в основном женщинами), никогда - в данных Вуда и Марлоу, а также в более широком наборе Бербеск и др. Как указано выше, мы полагаем, что соотношение преследование/встреча в нашей выборке даже ниже показанного просто потому, что встречи с этим ресурсом в отсутствие женщин не всегда идентифицировались и записывались. Баобабы встречались с одинаковой частотой в обеих выборках, но собирались только примерно в трети случаев в нашей, и даже тогда редко - мужчинами, хотя в ситуациях вне наблюдений мужчины иногда их собирали.
Данные по четырём другим категориям ресурсов сильно различаются. Наблюдаемые мужчины в нашей выборке видели в три раза больше крупной дичи на час наблюдения, чем те, за которыми наблюдали в отчёте Вуда/Марлоу, и вдвое больше таксонов в целом. Мужчины в нашей выборке преследовали то же количество крупных животных на час наблюдения, тратили примерно столько же времени на преследование, но добывали в два раза больше: 0,01 против 0,005/час наблюдения.
Разница в скорости добычи может отражать различия в таксонах, с которыми сталкивались, большую избирательность при преследовании или более высокие навыки преследования среди мужчин в нашей выборке. Мы считаем, что более высокая избирательность (преследовалось 17% от замеченных животных в нашей выборке против 54% в выборке Вуда и Марлоу) и более высокие навыки преследования среди мужчин, за которыми мы наблюдали, наиболее вероятны.
Мелкие животные демонстрируют обратную картину. Относительно часа наблюдения, в выборке В/М было замечено в три раза больше мелких животных, чем в нашей, более чем в десять раз больше из них преследовалось, и в четыре раза больше усилий было потрачено на их добывание. Их наблюдаемые также добывали почти в два раза больше на час преследования. Эти различия могут означать, что мелкая дичь была более обильна, когда происходила выборка В/М, но мы так не думаем. В нашем эксперименте 1990 года [22], также в Тли’ика/Хан!аби, где мужчин хадза поощряли брать как можно больше мелких животных, их средняя скорость добычи - около двух добыч на каждые три вылазки - примерно такая же, как сообщают Вуд и Марлоу. Это предполагает схожую плотность мелкой дичи. Если так, то просто в выборке В/М гораздо больше внимания уделялось мелкой дичи, чем в нашем наборе данных 1985–1986 годов.
Мёд безжальных пчёл Trigona встречался и добывался примерно в три раза чаще на час наблюдения субъектами В/М, чем нашими. Ягоды отмечались в два раза чаще и собирались более чем в два раза чаще их мужчинами. И снова эти цифры могут отражать различия в доступности ресурсов, но, учитывая совпадение мест наблюдения, мы рассматриваем их как указание на то, что наши испытуемые уделяли меньше внимания доступности и проявляли большую избирательность при преследовании.
Подсчет количества добыч за час наблюдения отражает некоторые из этих различий (Рисунок 4). Мужчины в выборке Вуда и Марлоу получали гораздо более высокую почасовую отдачу (в количественном выражении) от мелкой дичи, мёда Trigona и ягод, и гораздо более низкую отдачу от охоты на крупного зверя, чем мужчины, за которыми наблюдали мы. Весьма вероятно, что мужчины в выборке Вуда/Марлоу 2006–2013 гг. реагировали на иной спектр доступных вариантов добычи, особенно в отношении крупного зверя, по сравнению с теми, за кем наблюдали в 1985–1986 гг.
5. Потребление на месте добычи
1958–1961. Вудбёрн [14] сообщает, что мелкие животные и растительная пища, добытые охотником, съедались сразу на месте. Он не предоставляет информации о том, как поступали с крупными животными на месте убийства, кроме того, что их расчленяли для транспортировки в базовый лагерь (см. ниже).
1985–1990. Мелкая дичь, мёд безжальных пчёл и растительная пища, добытые мужчинами, как правило, съедались на месте (таблица 4). С мёдом пчёл Apis и крупной дичью поступали иначе.
Мёд Apis добывали группы из 2–16 человек, чаще всего мужчина, его жена и 1–2 подростка или другой взрослый мужчина. Дети до подросткового возраста редко участвовали. Все члены группы ели мёд на месте добычи, независимо от их отношений с наблюдаемыми мужчинами из выборки; в транспортировке участвовали все. То, что они уносили, в основном оставалось в их собственных домохозяйствах по прибытии в лагерь.
Потребление демонстрировало сильные внутрисезонные закономерности. Во время одиннадцати ранних наблюдений в сезон ВРСС наблюдаемые мужчины и другие присутствующие съели около 84% из примерно 129 кг мёда и сот, взятых из 43 ульев. Среднее количество потреблённого мёда оценивалось в 3–5 кг на члена группы (это не опечатка) за одно наблюдение. Оставшиеся 16% (около 20 кг) были перенесены в лагерь различными членами группы, включая наблюдаемых мужчин из выборки, и в основном потреблены в их домохозяйствах. В отличие от этого, во время тринадцати поздних наблюдений в сезон ВРСС члены группы съели только около 33% из примерно 187 кг мёда и сот из 52 ульев (в среднем <1,5 кг на члена группы), а остальное было принесено в лагерь. Там 30–60% из примерно 126 кг транспортированного мёда откладывалось для обмена, оставляя 50–90 кг для потребления в лагере, в основном, но не исключительно, в домохозяйствах тех, кто привёз мёд, включая, но не ограничиваясь, домохозяйствами наблюдаемых мужчин. Обмен мёдом осуществлялся с гостями из датога в лагерях хадза или хадза, которые приобрели его, отвозили медоварам ираку в долину Яеда, в 5–6 часах ходьбы. Внутри лагеря обмен включал ткань и металлические изделия; с ираку - табак, марихуану, кукурузу, просо или сам мёд. По нашему опыту, последний всегда выпивался сразу членами транспортировочной группы. Другие товары переносились в лагерь. Количества были небольшими, менее нескольких килограммов в любой категории ресурсов на случай.
Крупную дичь убивали отравленными стрелами или отбирали у львов и гиен [20, 30]. Завладев тушей, присутствующие часто отправляли кого-нибудь в лагерь, чтобы собрать группу для транспортировки, после чего сразу начинали расчленение, потребляя некоторые части в процессе. Члены транспортной группы присоединялись по прибытии, иногда среди них были подростки. Распределение мяса и костей с костным мозгом среди присутствующих начиналось на месте убийства. Жирные органы и другие особо ценные части (священное мужское мясо epeme) откладывались для частного потребления инициированными мужчинами. Другие части туши поедались, но особое внимание уделялось питательным частям внутри костей, включая черепа и нижние челюсти зебр, а также черепа, нижние челюсти и длинные кости антилоп и жирафов. Половина содержимого около 500 таких частей из подвыборки в 54 туши была съедена на местах убийства [20, 21]. Мужчины, ответственные за убийство, съедали часть, но бо́льшая часть этой ткани присваивалась другими без явного предпочтения членам домохозяйств охотников.
2001–2013. Бербеск и др. [23] сообщают, что в их выборке из 118 наблюдений ягоды (99%) и мёд (84%, без разделения по типам), добытые мужчинами, съедались полностью или почти полностью на месте добычи, но значительные доли баобаба (37%) и мелкой дичи (45%) приносились домой. Прямое сравнение данных Бербеск и коллег с нашими затруднено, так как большая часть их данных получена в Манголе и Сипонге, где зависимость хадза от дикой пищи была минимальной. В идеале мы сравнили бы подвыборку из Тли’ика/Хан!аби с нашей из того же района. Процентные соотношения Бербеск и коллег позволяют предположить, что это возможно, но Брайан Вуд отказал в нашей просьбе предоставить их для включения сюда. Мясо крупной дичи, добытое в Тли’ика/Хан!аби, - исключение. Опубликованные данные [24] показывают, что около 3 кг из 120 кг (2,5%), добытых в одной охоте, были съедены на месте добычи, что сопоставимо с относительным количеством (40 из 965 кг, 4%), потреблённым в местах добычи в нашей выборке из шести туш (таблица 4).
Независимо от сложностей сравнения, различия и сходства между этими наборами данных очевидны. В обеих выборках мясо крупной дичи в основном приносилось в лагерь, мёд безжальных пчёл и ягоды съедались полностью или почти полностью в поле, как и большая часть мёда Apis. Баобаб в нашей выборке в основном приносили домой, а мелкую дичь - никогда. В выборке В/М картины для обоих были смешанными.
6. Модели дележа и потребления в базовом лагере
1958–1961. Наблюдения Вудбёрна таковы:
«[Убив крупное животное, охотник признаётся его владельцем, но] имеет мало влияния на то, кто получит мясо. ...Мясо [за исключением epeme] широко распределяется среди всех мужчин, женщин и детей лагеря....Доли выпрашивают, даже требуют....Люди считают, что имеют право на свою долю и не медлят заявлять свои претензии....Даритель не может выбрать, делиться ли мясом, и имеет мало влияния на то, кто что получит» ([1998: 49–52]).
Вудбёрн не упоминает о том, что мясо крупной дичи от убийства охотника распределялось предпочтительно его собственному домохозяйству. Частичные исключения касаются некоторых жирных частей, отданных родителям жены, и костного мозга некоторых животных, отложенного для грудных младенцев, пока те были ещё очень маленькими.
1985–1990. Как отмечали многие, пища, попавшая в лагерь хадза, может быть истребована любым, кто её видит. Это особенно касается мёда Apis - высокоценного ресурса. Собиратели пытаются избежать таких претензий, пряча большую часть принесённого в лагерь мёда и выставляя по прибытии лишь небольшую часть для не-членов домохозяйства, а иногда и вовсе ничего. В начале сухого сезона 1986 года использовались две связанные тактики: во-первых, переместили жилища, удвоив среднее расстояние между ближайшими соседями, что ограничило способность обитателей лагеря следить за потреблением в других домохозяйствах, особенно с наступлением темноты; во-вторых, просили у Джеймса О’Коннелла разрешения (всегда предоставляемого) хранить мёд, отложенный для обмена, в проекте «Ленд Ровер» и, таким образом, под его защитой (никогда не оспариваемой), пока они не заберут его для переноски пешком в долину Яеда.
Мясо крупной дичи: За 256 дней наблюдений (2076 охото-дней, 1985–1989) хадза, живущие в лагерях, где также проживали Кристен Хоукс и Джеймс О’Коннелл. (далее - «домашние лагеря»), добыли 71 крупное животное, в среднем около одного на охотника в месяц [22]. Мясо от этой добычи всегда широко распределялось по лагерю охотника. Подробные данные о дележе охватывают 113 распределений в домохозяйства нуклеарных семей от 20 добыч, 16 из которых были совершены охотниками из домашних лагерей, а четыре - охотниками из других лагерей, откуда люди из домашних лагерей приезжали за долей [29]. Добыча, внесшая вклад в выборку из двадцати добыч, включала жирафов (n=5), канн (1), зебр (9), импал (3) и бородавочников (2). Животные с нижнего конца весового диапазона добычи (мелкие и средние антилопы, средний вес взрослых особей 40–150 кг) представлены в этом наборе недостаточно по сравнению с их присутствием в общем массиве убийств крупной дичи за 1985–1989 годы. Из четырёх животных, убитых мужчинами из других лагерей, два были жирафами, два - импалами.
Здесь мы сосредоточимся на внутрилагерном распределении 13 животных, добытых взрослыми мужчинами в домашних лагерях (таблица 5). Среди них были жираф (1), канна (1), зебра (7), бородавочник (1) и импала (3). Члены домашних лагерей активно требовали доли этих животных, а части более крупной добычи (зебра, канна и жираф) – требовали также посетители из других лагерей. Наши данные относятся к долям, полученным 4–8 домохозяйствами нуклеарных семей в домашних лагерях. Медианные распределения долей на тушу варьировались от 1 до 24 кг на домохозяйство, среднее значение - 10 кг. Распределения в домохозяйства мужчин, идентифицированных как добытчиков, варьировались от 0 до 50 кг. Восемь из тринадцати распределений добытчикам составляли от 12 до 50 кг - все выше центральной тенденции по весу для выборки из тринадцати туш. Процент съедобных долей на тушу, полученных добытчиком, варьировался от 0% до 39%, среднее значение - 15%. Пять из шести добыч с показателями >15% были зебрами и каннами. Вес долей в этих пяти случаях варьировался от 8 до 50 кг. Более крупная добыча давала охотнику относительно больший процент съедобной ткани. Другими словами, домохозяйства добытчиков обычно получали больше мяса и больший процент доступного мяса от более крупной добычи в этой выборке, чем другие домохозяйства нуклеарных семей.
Что это означает в контексте модели отцовского обеспечения? В нашей первой статье о дележе мяса сказано следующее:
«Вес мяса в домохозяйствах (Набор данных 5, таблица 1, подробно в Приложении A) даёт приблизительную оценку как доли добычи охотника, съеденной членами его семьи, так и доли, полученной от добычи других мужчин» ([29]: 122).
Слово «съеденной» здесь не только неверно в этом контексте, но и противоречит комментариям в нескольких других местах той же статьи. Здесь мы подтверждаем эти противоречивые комментарии. Во-первых, как отмечено выше, потребление на месте убийства часто включало значительные количества высококачественного костного мозга и содержимого черепных полостей. К этому мог иметь доступ любой присутствующий; многие так и делали. Другие питательные части внутри костей истребовались членами различных домохозяйств, присутствующих на месте убийства, а не только домохозяйствами мужчин, добывших туши, и переносились в лагерь. И, как мы говорили, определённые жирные части всегда откладывались для потребления инициированными мужчинами. Таким образом, только часть самой ценной ткани поступала в домохозяйства добытчиков и, в конечном счёте, ещё меньшая часть - их наиболее уязвимым в пищевом отношении подросткам.
Во-вторых, мяса от самых крупных туш, доставленного в лагерь, оказывалось так много, что семья охотника физически не успевала потребить его до того, как подходили остальные члены общины за своей долей. Весть о крупной добыче быстро распространялась за пределы домашних лагерей, побуждая жителей других лагерей прибывать в течение нескольких часов, требуя своей доли. Эта закономерность отражается в том факте, что 20% нашей выборки долей пришлось на добычу, убитую не проживавшими в лагере охотниками. Наши товарищи по лагерю ходили за ней. Данные наблюдений за нашими мужчинами показывают шесть случаев (EW-10, EW-13, LW-7, LW-9, ED-3, LD-19 [19], таблицы S1–S2), когда 1–18 взрослых из наших домашних лагерей посещали другие лагеря вскоре после известий о крупных убийствах. Они не только оставались там на несколько часов, поедая мясо, но и в по крайней мере двух случаях уносили мясо с собой. Непропорционально большие доли, изначально назначенные добытчику, неизбежно привлекали особое внимание посетителей [31]. Хотя добытчик не мог отказать в таких требованиях, сам факт, что у него было «лишнее», которое можно было отдать, означал, что он получал за это признание, что важно в оценках статуса, связанных с охотой на крупного зверя [22, 29]. Короче говоря, непропорционально большие доли, доставшиеся ответственным за добычу, не обязательно съедались в их собственных домохозяйствах. Вопреки утверждениям других аналитиков, первоначальное распределение не является бесспорным признаком дифференцированного отцовского обеспечения ([32]; ср. [24, 33]).
Короче говоря, в этих данных подтверждение дифференцированного отцовского обеспечения мясом крупных животных, мягко говоря, сомнительно.
1995–2013. Как указано выше, большинство данных о ресурсах, принесённых в базовый лагерь в выборке Вуда/Марлоу из 40 наблюдений, нам недоступны. Сравнение с данными из нашей выборки из 73 наблюдений (таблица 4) было бы полезным.
Вуд и Марлоу [26] сообщают неперсонифицированные (не по данным фокальных наблюдений) данные о продуктах, принесенных в базовые лагеря в Тли'ике/Хан!аби за 1496 человеко-дней в 2006–2009 гг. (Таблица 1). Представленные как отдача на человеко-день, человеко-дни на единицу отдачи и вес на человеко-день, составляющие значения резко отличаются от зафиксированных в ходе наших фокальных наблюдений 1985–1986 гг. (Таблица 6, Рисунок 5). Мужчины в выборке Юты/УКЛА приносили мясо крупной дичи в лагерь в восемь раз чаще, чем в наборе данных В/М; связанные с этим веса были в двенадцать раз больше. Мёд приносили с похожими частотами в обеих выборках, но веса в нашей были в четыре раза больше. Значения были обратными для мелкой дичи и фруктов: никогда - в выборке Юты/УКЛА, в подсчётах Вуда/Марлоу - один и два килограмма каждые десять человеко-дней для мелкой дичи и фруктов соответственно. В/М приводят количество случаев, когда мелкая дичь, мёд и фрукты доставляли в лагерь, но вес был скромным.
Тот же набор данных В/М также отслеживает веса ресурсов, распределённых в отдельные домохозяйства. Выборка значительна: 312 долей - 36 для крупной дичи, 54 для мелкой, 101 для мёда, 21 для фруктов, по одной для клубней и пчелиного расплода [совокупность яиц, личинок и куколок рабочих пчёл, трутней или маток, находящихся в сотовых ячейках, которые служат основой для роста пчелиной семьи – Прим. пер.]. Всё, кроме крупной дичи, записано как поступившее в домохозяйство мужчины, ответственного за добычу ресурса. Для крупной дичи паттерн похож на тот, что наблюдали мы: охотники изначально сохраняли значительно большие доли от самых крупных животных. Однако ещё раз отметим, что первоначальные распределения не обязательно отражают потребление, особенно когда речь идёт о непропорционально больших долях. В/М утверждают, что контролируют потребление для ресурсов, унесённых посетителями, но данные по крупной дичи не приводятся ([26]: 293, таблица 3).
В другой нефокусированной выборке Марлоу [27] сообщил о наблюдениях за пищей, принесённой в лагерь во время его полевых работ 1995–1996 годов. Он сказал, что мясо и мёд были основными предметами, которые мужчины приносили домой, но ягоды, баобаб и мелкая дичь также часто добывались. Количественные данные, сопоставимые с нашими, нельзя извлечь из его отчёта, но поведение мужчин в отношении последних ресурсов показывает, что этой пищи они приносили больше, чем мы наблюдали десятилетием ранее. Марлоу также задокументировал дифференцированное распределение некоторых из этих ресурсов (но не мяса крупной дичи) кормящим жёнам и тем, у кого были дети младше восьми лет ([27], 221–24). Анализ Стиббард-Хоукса и коллег [34] отношений между питательным маркером потребления мяса в рационе охотников и их жён по сравнению с репутацией мужчин как охотников на крупную дичь не показывает корреляции (ср. [35]). Этот результат согласуется с тезисом Марлоу [27] об относительно низкой значимости крупной дичи по сравнению с другими ресурсами как предметов отцовского обеспечения. Он также соответствует нашим собственным наблюдениям о мясе крупной дичи и отцовском обеспечении: нет однозначной дифференцированной выгоды от этого ресурса для домохозяйств успешных охотников.
Ограниченное отцовское обеспечение в базовых лагерях очевидно в данных группы Марлоу. Количества мелкой дичи и фруктов, которые, как показано, делятся с семьями, больше, чем те, что наблюдали мы и Вудбёрн, но не являются частью стандартных версий гипотезы охоты.
Этот обзор поднимает четыре вопроса: почему практика добычи и дележа пищи мужчинами хадза так резко отличается в 1958–1990 годах по сравнению с 1995–2013? Практикуют ли мужчины хадза отцовское обеспечение? Если нет, или точнее, если их избирательный вклад в благополучие своих младших детей так ограничен, как кажется, почему женщины образуют с ними пары? Какой свет проливают результаты этого сравнения на поведение мужчин по отношению к своим партнёрам и потомству на заре рода Homo?
Основное различие между выборками до и после 1990 года - это скорость добычи крупной дичи. Наша цифра из Тли’ика/Хан!аби - одно животное каждые 29 дней охоты за 2072 дня охоты ([36]: таблица 1). Макдауэлл [37], писавший о полевых работах с хадза в 1978 году, сообщил о средней скорости добычи крупной дичи около Манголы - одно животное каждые 35 дней охоты на выборке из 3400 дней охоты, что сопоставимо. В отличие от этого, Вуд и Марлоу [26] приводят скорость всего одно крупное животное каждые 103 дня охоты за 1952 дня охоты для районов к востоку от Эяси в 2007–2009 годах. Активность добычи в предыдущие десятилетия была почти в три раза выше. Для влажных и ранних сухих сезонов наши данные 1985–1989 годов показывают, что одно крупное животное добывалось каждые 39 дней охоты (всего 732 дня охоты), а данные Вуда и Марлоу за 2007–2009 годы – одна добыча каждые 241 день охоты (всего 1447 дней охоты). Описанная нами активность была более чем в шесть раз выше.
Откуда такая разница? Танзания пережила значительные изменения в демографии и экономике с конца 1980-х годов [38]. По всей стране население росло в среднем на три процента в год; сельское хозяйство распространялось на маргинальные для этой практики территории ([16]: 58–60). Население в четырёх округах, граничащих с территорией хадза (Карату, Мбулу, Меату, Нгоронгоро), между 1988 и 2012 годами более чем удвоилось, с примерно 500 000 до более 1 000 000 ([16, 39]: 195–96). Параллельно с этим с 1990-х годов сообщается о росте торговли мясом диких животных, в основном крупной дичью ([15]: 285–289 [16]: SI 3.5). Аэрофотосъёмка по территории хадза в 1977 году показала, что плотность крупной дичи была низкой, но соответствовала среднегодовому количеству осадков в сравнении с 15 восточноафриканскими заповедниками ([30]: рисунок 1). Аэрофотосъёмка 1989 и 1992 годов показала, что к востоку от озера Эяси численность крупной дичи сократилась более чем на 50%, хотя тот факт, что также показано снижение численности домашнего скота, заставляет нас сомневаться в их точности. Различия в высоте и скорости, с которыми проводились более поздние подсчёты (выше, быстрее), могут быть отчасти за это ответственны. Тем не менее, сравнение наземных показателей встреч, наши против данных Вуда и Марлоу, указывает на резкое сокращение численности крупной дичи со временем между двумя выборками, что почти наверняка связано с ростом местного населения. В 1985–1986 годах мы видели 398 крупных животных (14 таксонов) за 73 фокусированных наблюдения - 0,69 на час наблюдения. Члены группы Марлоу, работающие в той же местности 20–28 лет спустя, видели 46 крупных животных (восемь таксонов) за сорок фокусированных наблюдений - 0,22 на час наблюдения. Наша скорость была в три раза выше.
Практикуют ли мужчины хадза отцовское обеспечение?
Ни наблюдения Вудбёрна, ни данные группы Юты/УКЛА не дают много доказательств этому. Мясо крупной дичи распределялось как общественное благо, без однозначного преимущества для домохозяйств успешных охотников. При средней скорости добычи в одно крупное животное в месяц в нашей выборке это был важный источник пищи, но в повседневном плане ненадёжный. Наши данные за 1985–1988 годы показывают периоды в несколько недель, когда в лагерях, где мы жили, не было мяса крупной дичи ([19], Дополнительные материалы). Мёд пчёл Apis действительно играл роль в семейных рационах, но около 80% количества, собранного наблюдаемыми нами мужчинами, либо съедалось на месте, где нуждающиеся в питании дети присутствовали редко, либо отправлялось на обмен. Большая часть того, что приходило в лагерь, была доступна только во влажный и ранний сухой сезоны, и даже тогда - изо дня в день непредсказуемо.
В фокусированных выборках группы Марлоу мёд был ещё менее важен. Выборка Бербеск и коллег из 118 наблюдений показывает, что около 85% добытого мёда (без разделения по типам – обычных пчёл или безжальных) потреблялось на месте добычи, в основном мужчинами-одиночками. Подвыборка Вуда и Марлоу из 40 наблюдений (2014: таблица 1) включает 42 встречи с ульями пчёл Apis и 77 с гнёздами пчёл Trigona (соотношение 1:1,8). Наша выборка из 73 наблюдений ([19]: Дополнительные материалы, таблицы S1–S2) показывает обратное: 147 встреч с ульями Apis и 67 с гнёздами Trigona (соотношение 2,2:1). Средние веса, взятые на человеко-день, также сильно различались: в среднем 0,3 кг в наборе данных В/М и 3,0 кг в нашем, что связано с различиями в типах взятого мёда. Ульи Apis обычно дают веса, измеряемые в килограммах, гнёзда Trigona - в граммах. Это контраст отражается при сравнении количества и весов мёда, принесённого в лагерь (таблица 6, рисунок 5), схожих по количеству в выборках группы Юты/УКЛА и группы Марлоу, но в четыре раза больших по весу в первой. Несмотря на утверждения Вуда и Марлоу, эффективное отцовское обеспечение в их данных не прослеживается.
Как описано в других источниках, пищевые потребности детей вплоть до подросткового возраста в основном покрываются женщинами, сначала через кормление грудью, затем за счёт ресурсов, которые женщины собирают почти каждый день [18, 40]. В отличие от вылазок мужчин за пределы лагеря, отнятые от груди подростки регулярно сопровождают женские группы, собирающие геофиты и ягоды. Женщины также приносят значительные количества такой пищи в лагерь, чтобы накормить оставленных детей. Сами дети начинают собирать сезонно значимые количества пищи самостоятельно уже с пяти лет (например, [41–44]). Важно помнить, что женщинам не обязательно быть замужем за успешными охотниками, чтобы претендовать на доли мяса крупной дичи.
Ответ на вопрос о парных связях кроется в элементах жизненного цикла человека. Фертильность (способность к деторождению) у женщин прекращается до наступления менопаузы, как правило, к 45–50 годам, в то время как у мужчин она продолжается еще десятилетия. В результате соотношение полов в репродуктивном возрасте смещено в сторону мужчин - мужчин фертильного возраста больше, чем женщин.. В случае хадза это соотношение составляет 1,6:1 ([45]: 11801, таблица 2). Конкуренция среди мужчин за отцовство неизбежна и способствует паттерну охраны партнёра [45–47], что проявляется в формировании парных связей, образующих нуклеарные семьи. Но если мужья и жены проводят большую часть времени бодрствования порознь, почему же притязания мужчин на исключительные права на своих жен находят уважение? Хотя это не единственное поведение мужчин, охота на крупную дичь помогает заложить основу. Она позволяет мужчинам создать репутацию людей, обеспечивающих свои общины большим количеством трудно добываемого, но высоко ценимого и широко разделяемого ресурса - практика, которая приносит уважение и почтение ([48, 49]; см. также [50]). Тот факт, что охота на крупную дичь и агрессивное падальничество (отнятие туши у других хищников) - опасные практики, связанные с противостоянием крупным хищникам, усиливает привлекательность успешных охотников как желательных союзников и потенциально грозных противников. Преимущество, которое мужчины получают в этом процессе, не в дифференцированном пищевом благополучии их жён и детей, а в преимуществе, получаемом в конкуренции за спаривание ([16]: 274–76 [9, 51]). Вудбёрн [52] показывает, что муж необходим для благополучия своей жены и детей, не в последнюю очередь для защиты жены от вмешательства других мужчин. Репутация охотника создаёт уважение со стороны других к собственнической охране партнёра, что позволяет лучшим охотникам претендовать и удерживать более фертильных и продуктивных жён на протяжении большей части их взрослой жизни.
Основная социальная единица состоит из взрослых женщин репродуктивного возраста, их детей и их собственных матерей или близких старших родственниц по женской линии. Мужчины присоединяются к женщинам фертильного возраста, избегая прямого контакта с их старшими помощницами [17]. Получившиеся образования напоминают нуклеарные семьи, но не такие, как эти единицы определяются традиционно.
Как эти наблюдения соотносятся с происхождением Homo?
Ответ зависит от модели эволюции жизненного цикла, представленной в гипотезе бабушки. Разработанная подробно в других источниках ([18, 40, 48, 53–55]; см. [56] для недавнего обзора, также Чарнов [57] для теоретического обоснования), её основные элементы таковы:
Как и в охотничьей гипотезе, исходной точкой гомининов была социально-экономическая организация позднего плиоцена, подобная известной у современных шимпанзе. Рационы обои полов в целом были схожи, но взрослые самцы могли охотиться и потреблять мелких животных. Дети начинали подбирать пищу самостоятельно, ещё находясь на грудном вскармливании, и становились полностью независимыми в питании к 4–5 годам. Половой зрелости достигали примерно в двенадцать лет. Соотношение полов в репродуктивном возрасте было смещено в сторону самок. Самцы высокого ранга монополизировали спаривание со старшими самками, когда зачатие было наиболее вероятно, но в остальное время не поддерживали с ними тесных связей, кроме как тем образом, что жили с ними в одной группе. Продолжительность жизни редко превышала 45 лет. Старея быстрее современных людей, самки обычно умирали до менопаузы. Эволюция Homo за пределами этой исходной точки была спровоцирована изменениями климата и окружающей среды в раннем плейстоцене, которые ограничили тропические леса и способствовали распространению саванн. Пища, которую отнятые от груди дети могли собирать самостоятельно, стала менее доступной. Другие продукты, доступные взрослым и лучше приспособленные к более прохладным, сухим и сезонным условиям, стали более обильными. Женщины начали обеспечивать своих детей этими ресурсами. Старшие женщины, пережившие менопаузу, вносили вклад, кормя детей своих дочерей. Более активные/физически способные старшие женщины вносили вклад более эффективно, улучшая выживаемость внуков и способствуя передаче черт, способствующих этому улучшению. За этим последовали увеличение ожидаемой продолжительности жизни взрослых, более раннее отнятие от груди, сокращение интервалов между родами, одновременное наличие иждивенцев разного возраста (несамостоятельного потомства) и замедленное созревание.
Размер мозга у плацентарных млекопитающих зависит от продолжительности развития, которая, в свою очередь, варьирует в зависимости от средней продолжительности жизни взрослых особей [58, 59], что позволяет отслеживать изменения последней по ископаемым остаткам. У людей сдвиг в сторону увеличенной продолжительности жизни начался с возникновением Homo 2,8–2,0 млн лет назад [5, 7]. Переход к смещению соотношения полов в репродуктивном возрасте в сторону мужчин, ведущему к увеличению конкуренции за спаривание и началу паттерна охраны партнёра, начался примерно в то же время, вероятно, став значимым к 2 млн лет назад. Эти изменения происходили в то время, когда возможности для охоты на крупную дичь были значительно больше, чем в недавнем прошлом [60, 61]. Таксоны копытных были более многочисленными, особенно в более крупных весовых категориях. Более крупная гильдия хищников создавала больше возможностей для добычи падали [62]. Археологические данные за 2,0–1,6 млн лет назад показывают, что ранние люди добывали крупных животных в полном или почти полном виде именно к этому времени [63, 64], возможно, даже раньше [65], вероятно, из-за увеличения конкуренции за спаривание.
Могла ли практиковаться дифференцированная отцовская забота через продукты этого успеха? Мы думаем, что нет. Модель «терпимого воровства» Блёртона-Джонса [31] показывает, что когда ресурсы добываются непредсказуемо и крупными партиями, как, вероятно, было в те ранние времена, продукты, скорее всего, широко распределялись среди членов местных групп, независимо от того, кто был ответственен за добычу в первую очередь. Крупные туши не могли быть защищены от требований тех, у кого ничего не было. Распределение мяса крупной дичи внутри местных групп должно было следовать паттерну, наблюдаемому среди современных хадза: мясо и костный мозг распределялись как общественное благо, без преимущества для близких родственников мужчин, ответственных за добычу. Формирования, напоминающие нуклеарные семьи, определяемые, среди прочего, тем, что самцы устанавливают полуэксклюзивные отношения с женщинами репродуктивного возраста, а косвенно - и с их старшими родственницами по женской линии, должны были стать возникающей социальной формой. Отцовское обеспечение имело бы к этому мало отношения.
Нуклеарные семьи широко признаются фундаментальными элементами человеческого существования. Охотничья гипотеза связывает их с происхождением рода Homo. Учитывая присутствие хадза на предполагаемой родине этого рода (в Танзании), можно было бы ожидать, что они предоставят данные или хотя бы основу для теоретического аргумента в поддержку этой гипотезы, но они не делают ни того, ни другого. До недавнего времени охота на крупную дичь была важным источником пищи для хадза, однако данные прошлых лет показывают, что она не даёт дифференцированного преимущества семьям успешных охотников, необходимого для аргументации в пользу охоты на крупную дичь. Это не означает, что охотники-собиратели в целом никогда не практикуют отцовское обеспечение. Они определённо делают это в некоторых ситуациях (например, [10, 11]), но, по-видимому, не в современной среде, наиболее подходящей для сравнения с теми, в которых эволюционировали ранние Homo. Наш отчёт о фокусированных наблюдениях за мужчинами [19] позволяет подтвердить наблюдения, сделанные Вудбёрном, а также наши собственные. Отцовское обеспечение в этих данных чётко отсутствует, за исключением ограниченных и неопределённых исключений в некоторых данных о распределении мяса крупной дичи и мёда пчёл Apis, который сезонно ограничен и в основном потребляется вдали от нуждающихся в еде подростков. Это также позволяет нам подтвердить контраст с данными Вуда и Марлоу, собранными с 1995 года [32, 36]. Различия между этими отчётами отражают значительные изменения в региональной экологии, повлиявшие на успех добычи охотников. Хотя отцовское обеспечение прослеживается в данных Вуда/Марлоу, оно не является существенным источником пищи для семьи, как того требует гипотеза охоты. Именно работа женщин обеспечивает детей пищей изо дня в день, круглый год (например, [17]: 249 [9]; ср. [3]). Лучший эволюционный аргумент, объясняющий существование нуклеарных семей – это результат охраны партнёра, с мужскими бонусами в конкуренции за спаривание и с женскими бонусами в виде защиты от домогательств, когда всё это сопровождается публичным согласием на парный статус.
1. I. Alger, P. L. Hooper, D. Cox, J. Stieglitz, and H. S. Kaplan, "Paternal Provisioning Results From Ecological Change," Proceedings of the National Academy of Sciences 117 (2020): 10746–10754.
2. B. Chapais, "The Evolutionary History of Pair‐Bonding and Parental Collaboration," in The Oxford Handbook of Evolutionary Family Psychology, eds. C. A. Salmon and T. K. Shackelford (Oxford University Press, 2011), 33–50.
3. H. Kaplan, K. Hill, J. Lancaster, and A. M. Hurtado, "A Theory of Human Life History Evolution: Diet, Intelligence, and Longevity," Evolutionary Anthropology: Issues, News, and Reviews 9 (2000): 156–185.
4. S. L. Washburn and C. Lancaster, "The Evolution of Hunting," in Man the Hunter, eds. R. B. Lee and I. DeVore (Aldine, 1968), 293–303.
5. S. C. Anton, R. Potts, and L. C. Aiello, "Evolution of Early Homo: An Integrated Biological Perspective," Science 345 (2014): 1236828.
6. G. Isaac, "The Food Sharing Behavior of Protohuman Hominids," Scientific American 238, no. 4 (1978): 90–108.
7. B. Villmoare, W. H. Kimbel, C. Seyoum, et al., "Early Homo at 2.8 Ma From Ledi‐Geraru, Afar, Ethiopia," Science 347 (2015): 1352–1355.
8. K. Hawkes, J. Altman, S. Beckerman, et al., "Why Hunter‐Gatherers Work: An Ancient Version of the Problem of Public Goods," Current Anthropology 34 (1993): 341–361.
9. N. G. Blurton Jones, F. W. Marlowe, K. Hawkes, and J. F. O'Connell, "Hunter‐Gatherer Divorce Rates and the Paternal Provisioning Theory of Human Monogamy," in Human Behavior and Adaptation: An Anthropological Perspective, eds. L. Cronk, N. Chagnon, and W. Irons (Aldine de Gruyter, 2000), 69–90.
10. S. B. Hrdy, "Cooperative Breeding and the Paradox of Facultative Fathering," in Family, Ties and Care, Family Transformation in a Plural Modernity, eds. H. Bertram and N. Ehlert (Barbara Budich, 2009), 207–222.
11. S. B. Hrdy, Father Time: A Natural History of Men and Babies (Princeton University Press, 2024).
12. L. Kohl‐Larsen, Wildbeuter in Ostafrika: die Tindiga, ein Jäger‐und Sammlervolk (Dietrich Reimer, 1958).
13. E. Obst, "Von Mkalama Ins Land Der Wakindiga," Mitteilungen der Geographischen Gesellschaft in Hamburg 26 (1912): 2–27.
14. J. Woodburn, "An Introduction to Hadza Ecology," in Man the Hunter, eds. R. B. Lee and I. DeVore (Aldine, 1968), 49–55.
15. F. W. Marlowe, The Hadza: Hunter‐Gatherers of Tanzania (University of California Press, 2010).
16. N. G. Blurton Jones, Demography and Evolutionary Ecology of Hadza Hunter‐Gatherers (Cambridge University Press, 2016).
17. J. Woodburn, "Social Organization of the Hadza of North Tanganyika," (PhD diss., Cambridge University, 1964).
18. K. Hawkes, J. F. O'Connell, and N. G. Blurton Jones, "Hadza Women's Time Allocation, Offspring Provisioning, and the Evolution of Long Postmenopausal Life Spans," Current Anthropology 38 (1997): 551–577.
19. J. F. O'Connell, K. Hawkes, and N. G. Blurton Jones, "Hadza Men's Follows, 1985–86: Data and Implications for Ideas About Ancestral Male Foraging Effort in Human Evolution," PaleoAnthropology 2024, no. 1 (2024): 112–138.
20. J. F. O'Connell, K. Hawkes, and N. G. Blurton Jones, "Hadza Hunting, Butchering and Bone Transport and Their Archaeological Implications," Journal of Anthropological Research 44 (1988): 113–161.
21. J. F. O'Connell, K. Hawkes, and N. Blurton Jones, "Reanalysis of Large Mammal Body Part Transport Among the Hadza," Journal of Archaeological Science 17 (1990): 301–316.
22. K. Hawkes, J. F. O'Connell, and N. G. Blurton Jones, "Hunting Income Patterns Among the Hadza: Big Game, Common Goods, Foraging Goals and the Evolution of the Human Diet," Philosophical Transactions of the Royal Society of London. Series B: Biological Sciences 334 (1991): 243–251.
23. J. C. Berbesque, B. M. Wood, A. N. Crittenden, A. Mabulla, and F. W. Marlowe, "Eat First, Share Later: Hadza Hunter‐Gatherer Men Consume More While Foraging Than in Central Places," Evolution and Human Behavior 37 (2016): 281–286.
24. B. M. Wood and F. W. Marlowe, "Toward a Reality‐Based Understanding of Hadza Men's Work: A Response to Hawkes et al. (2014)," Human Nature 25 (2014): 620–630.
25. B. M. Wood, H. Pontzer, D. A. Raichlen, and F. W. Marlowe, "Mutualism and Manipulation in Hadza–Honeyguide Interactions," Evolution and Human Behavior 35 (2014): 540–546.
26. B. M. Wood and F. W. Marlowe, "Household and Kin Provisioning by Hadza Men," Human Nature 24 (2013): 280–317.
27. F. W. Marlowe, "A Critical Period for Provisioning by Hadza Men," Evolution and Human Behavior 24 (2003): 217–229.
28. K. Hawkes, J. F. O'Connell, and N. G. Blurton Jones, "Hunter‐Gatherer Studies and Human Evolution: A Very Selective Review," American Journal of Physical Anthropology 165 (2018): 777–800.
29. K. Hawkes, J. F. O'Connell, and N. G. Blurton Jones, "Hadza Meat Sharing," Evolution and Human Behavior 22 (2001): 113–142.
30. J. F. O'Connell, K. Hawkes, and N. G. Blurton Jones, "Hadza Scavenging: Implications for Plio‐Pleistocene Hominid Subsistence," Current Anthropology 29 (1988): 356–363.
31. N. G. Blurton Jones, "Tolerated Theft. Suggestions About the Ecology and Evolution of Sharing, Hoarding, and Scrounging," Social Science Information 26 (1987): 31–54.
32. K. Hawkes, J. F. O'Connell, and J. E. Coxworth, "Family Provisioning is Not the Only Reason Men Hunt," Current Anthropology 51 (2010): 259–264.
33. M. Gurven and K. Hill, "Why Do Men Hunt? A Reevaluation of 'Man the Hunter' and the Sexual Division of Labor," Current Anthropology 50 (2009): 51–74.
34. D. N. E. Stibbard‐Hawkes, R. D. Attenborough, I. A. Mabulla, and F. W. Marlowe, "To the Hunter Go the Spoils? No Evidence of Nutritional Benefit to Being or Marrying a Well‐Reputed Hadza Hunter," American Journal of Physical Anthropology 173 (2020): 61–79.
35. D. N. E. Stibbard‐Hawkes, K. Smith, and C. L. Apicella, "Why Hunt? Why Gather? Why Share? Hadza Assessments of Foraging and Food‐Sharing Motive," Evolution and Human Behavior 43 (2022): 257–272.
36. K. Hawkes, J. F. O'Connell, and N. G. Blurton Jones, "More Lessons From the Hadza About Men's Work," Human Nature 25 (2014): 596–619.
37. W. McDowell, A Brief History of the Mangola Hadza. Dar es Salaam, Rift Valley Project, Ministry of Information and Culture, Division of Research (1981).
38. R. Nord, Y. Sobolev, D. Dunn, et al., Tanzania: The Story of an African Transition (International Monetary Fund, 2009).
39. National Bureau of Statistics, Population and Housing Census (National Bureau of Statistics, 2012), www.nbs.go.tz/tnada/index.php/catalog.
40. K. Hawkes, J. F. O'Connell, and N. G. Blurton Jones, "Hardworking Hadza Grandmothers," in Comparative Socioecology: The Behavioural Ecology of Humans and Other Mammals, eds. V. Standen and R. A. Foley (Blackwell Scientific, 1989), 341–366.
41. N. G. Blurton Jones, K. Hawkes, and J. F. O'Connell, "Modeling and Measuring the Costs of Children in Two Foraging Societies," in Comparative Socioecology: The Behavioural Ecology of Humans and Other Mammals, eds. V. Standen and R. A. Foley (Blackwell Scientific, 1989), 367–390.
42. N. G. Blurton Jones, K. Hawkes, and J. F. O'Connell, "Why Do Hadza Children Forage?," in Genetic, Ethological and Evolutionary Perspectives on Human Development. Essays in Honor of Dr. Daniel G. Freedman, eds. N. L. Segal, G. E. Weisfeld, and C. C. Weisfeld (American Psychological Association, 1997), 279–313.
43. K. Hawkes, J. F. O'Connell, and N. G. Blurton Jones, "Hadza Children's Foraging: Juvenile Dependency, Social Arrangements, and Mobility Among Hunter‐Gatherers," Current Anthropology 36 (1995): 688–700.
44. N. G. Blurton Jones, "The Lives of Hunter‐Gatherer Children: Effects of Parental Behavior and Parental Reproductive Strategy," in Juveniles: Comparative Socioecology, eds. M. E. Periera and L. A. Fairbanks (Oxford University Press, 1993), 309–326.
45. J. E. Coxworth, P. S. Kim, J. S. McQueen, and K. Hawkes, "Grandmothering Life Histories and Human Pair Bonding," Proceedings of the National Academy of Sciences 112 (2015): 11806–11811.
46. S. L. Loo, K. Hawkes, and P. S. Kim, "Evolution of Male Strategies With Sex‐Ratio Dependent Payoffs: Connecting Pair Bonds With Grandmothering," Philosophical Transactions of the Royal Society, B: Biological Sciences 372 (2017): 20170041.
47. R. Schacht and A. V. Bell, "The Evolution of Monogamy in Response to Partner Scarcity," Scientific Reports 6 (2016): 32472.
48. K. Hawkes, "Kinship and Behavior in Primates," in Mating, Parenting and the Evolution of Human Pair Bonds, eds. B. Chapais and C. Berman (Oxford University Press, 2004), 443–473.
49. E. A. Smith, "Why Do Good Hunters Have Higher Reproductive Success?," Human Nature 15 (2004): 343–364.
50. B. M. Wood, "Prestige or Provisioning? A Test of Foraging Goals Among the Hadza," Current Anthropology 47 (2006): 383–387.
51. S. L. Loo, D. Rose, M. Weight, K. Hawkes, and P. S. Kim, "Why Males Compete Rather Than Care, With an Application to Supplying Collective Goods," Bulletin of Mathematical Biology 82 (2020): 125.
52. J. Woodburn, "Ecology, Nomadic Movement and the Composition of the Local Group Among Hunters and Gatherers: An East African Example and Its Implications," in Man, Settlement and Urbanism, eds. P. J. Ucko, R. Tringham, and G. W. Dimbleby (Duckworth, 1972), 193–206.
53. K. Hawkes, J. F. O'Connell, N. G. B. Blurton Jones, H. Alvarez, and E. L. Charnov, "Grandmothering, Menopause, and the Evolution of Human Life Histories," Proceedings of the National Academy of Sciences 95 (1998): 1336–1339.
54. K. Hawkes, "Life History Theory and Human Evolution," in The Evolution of Human Life History, eds. K. Hawkes and R. Paine (School of American Research, 2006), 45–93.
55. K. Hawkes, J. F. O'Connell, and N. G. Blurton Jones, "Why Do Women Have Mid‐Life Menopause? Grandmothering and the Evolution of Human Longevity," in 10th Reinier de Graff Symposium: Female Reproductive Aging, eds. E. R. te Velde and F. J. Broeckmans (Aldine de Gruyter, 2000), 27–42.
56. J. F. O'Connell and K. Hawkes, "Behavioral Ecology: Background and Illustrative Example," in A Companion to Biological Anthropology (2e), ed. C. S. Larsen (John Wiley & Sons Ltd, 2023), 314–328.
57. E. L. Charnov, Life History Invariants: Explorations of Symmetry in Evolutionary Ecology (Oxford University Press, 1993).
58. B. L. Finlay and R. Uchiyama, "The Timing of Brain Maturation, Early Experience, and the Human Social Niche," in Evolution of Nervous Systems, ed. J. Cass (Elsevier, 2017), 123–148.
59. K. Hawkes and B. L. Finlay, "Mammalian Brain Development and Our Grandmothering Life History," Physiology & Behavior 193 (2018): 55–68.
60. J. T. Faith, J. Rowan, and A. Du, "Early Hominins Evolved Within Non‐Analog Ecosystems," Proceedings of the National Academy of Sciences 116 (2019): 21478–21483.
61. J. T. Faith, J. Rowan, and A. Du, "Late Cenozoic Faunal and Ecological Change in Africa," Annual Review of Earth and Planetary Sciences 52 (2024): 379–407.
62. B. Van Valkenburgh, M. W. Hayward, W. J. Ripple, C. Meloro, and V. L. Roth, "The Impact of Large Terrestrial Carnivores on Pleistocene Ecosystems," Proceedings of the National Academy of Sciences 113 (2015): 862–867.
63. G. J. Linares‐Matás and J. Clark, "Seasonality and Oldowan Behavioral Variability in East Africa," Journal of Human Evolution 164 (2021): 103070.
64. J. F. O'Connell, K. Hawkes, K. D. Lupo, and N. G. Blurton Jones, "Male Strategies and Plio‐Pleistocene Archaeology," Journal of Human Evolution 43 (2002): 831–872.
65. W. A. Barr, B. Pobiner, J. Rowan, A. Du, and J. T. Faith, "No Sustained Increase in Zooarchaeological Evidence for Carnivory After the Appearance of Homo erectus," Proceedings of the National Academy of Sciences 119 (2022): e2115540119.
66. K. Hawkes, J. F. O'Connell, and N. G. Blurton Jones, "Hunting and Nuclear Families: Some Lessons From the Hadza About Men's Work," Current Anthropology 42 (2001): 681–709.